Цветение из тлена

«… И ствол растет,

Искривлен и высок,

И гарпии, кормясь его листами,

Творят тоску, и для тоски исток.

Подобно всем, пойдем мы за телами,

Но в них не внидем: правый суд небес

Нам не отдаст,

Что отняли мы сами…»

Данте Алигьери. «Божественная комедия»

Глава 1

«Этот год будет последним. Последним в этой чертовой дыре. Если гнить, то хотя бы свободным. Впрочем, многое ли держит меня здесь? Они были бы только благодарны, пропади я на несколько дней и позже найдись сдохшим от передоза в куче мусора какой-нибудь подворотни. Им больше бы не пришлось отрывать от сердца свои несчастные гроши ради существования безнадежного куска больной плоти. Не будет больше плохой старший брат оказывать плохое влияние на своего ответственного, невинного младшего братика... Альбедо. А вот сам он не был бы рад такому исходу. Его изнеженная душонка просто не выдержала бы этого. Возможно, это единственная причина, почему я все еще здесь. Видимо, даже у кого-то вроде меня еще остались какие-то крохи чувства долга перед кем-то помимо себя». Входная дверь открылась очень кротко и тихо. По логике вещей, она должна была соответственно и закрыться за вошедшим в квартиру, однако мерный гул дождя, казалось, намерено подсоблял и без того осторожной фигуре, бесшумно, почти по-вороватому перешедшей порог дверного проема, так что даже человек, стоявший в двух метрах от входа, полагаясь только на слух, не смог бы этого утверждать. Промокшие сапоги из потертой светло-коричневой замши были не спеша расшнурованы и скромно поставлены в угол прихожей. Бесшумной мягкой поступью было сделано несколько шагов по старому холодному паркету прихожей. Коридор был узкий, длинный; в паре метров от входа, в левой стене, находилась дверь в одну из комнат. Она была приоткрыта, и сквозь щель между ней и дверным проемом в полумрак коридора клином прорезался резкий, холодный свет, в ложном тепле которого купались и суетились пылинки, напоминавшие крошечных светлячков. Шаги стали ближе, и под сдержанным давлением руки, дверь отворилась немного шире. В комнате было холодно. Даже меблирована она была по-холодному, неуютно, — как в бараке: небрежно заправленная старая кровать у левой, темно-серой стены, создавала нелепую дисгармонию с притворяющимся дорогим, кричащим белым шкафом, безвкусно вырезанным бессмысленными золотыми узорами по углам и краям. Справа — точно такая же узкая односпальная кровать, отличавшейся от своей, во всех отношениях левой версии, педантичной аккуратностью, с которой была заправлена. Рядом с ней в углу — стол, заваленный книгами, тетрадями, исписанными обрывками бумаги, блистерами всевозможных таблеток и парой скомканных банок из под алкоголя. Пол, не прикрытый никаким ковром, выложен истерытым коричневым паркетом, как и во всей квартире. Но вся эта угнетающая обстановка комнаты служила лишь оттеняющим обрамлением для картины, которая заставила на несколько мгновений в безмолвном трепете приковать к себе взгляд фигуры в дверном проеме, о которой еще, возможно, не догадывался объект ее исступления. В самой фронтальной ко входу стене было вырезано огромное окно, простиравшееся своими размерами как в длину, так и в ширину. За окрапленными каплями дождя стеклами смутно виднелись косые ряды многоэтажных домов, дороги, деревья. На широком подоконнике, уперевшись спиной о внутренний откос окна и согнув одну ногу в колене, устроился, распластавшись в расслабленной позе, светловолосый юноша. Правая рука его локтем ложилась на согнутое колено; между двумя пальцами была зажата сигарета. Его взгляд был направлен на умытый дождем город; в том же направлении была повернута и его голова, что давало еще не вошедшему в комнату скрытному посетителю возможность полюбоваться профилем этого человека, которого он видел каждые утро и вечер, которого знал с самого своего прихода в эту жизнь, бок о бок с которым он рос, но своеобразную красоту и притягательность которого разгадать не мог до сих пор. Его темные брови были сдвинуты в несколько озабоченной, задумчивой манере; болезненно-бледная кожа принимала на себя сероватый оттенок тусклого солнечного света, прошедшего сквозь ворох налитых свинцом туч. Одежду его составляли тёмно-серая вязаная водолазка и простые джинсовые штаны, у которых не было предназначения домашней одежды, собственно, как и не было предназначения одежды уличной: молодой человек, очевидно, не проводил черты между подобными вопросами. Вокруг него витали незамысловатые витки табачной дымки, запахом которой уже давно успели пропитаться мебель, стены комнаты и сами ее обыватели. То была меланхоличная картина, от которой веяло некой отчужденностью и недосягаемостью на уровне, не имевшим ничего общего с физическим миром. Этот миг сам был похож на виток табачного дыма, который тут же растворится в воздухе, если на него тихонько дунуть или провести по нему пальцем. То был наглядный пример теории фотона и наблюдателя — пока нет наблюдателя, фотон находится в суперпозиции, но стоит наблюдателю объявить о своем присутствии, и фотон тут же примет только одно определенное положение. Наблюдатель не способен поймать фотон в своей суперпозиции. И единственное, что отличало эту сцену от теории — тот факт, что «фотон» доселе не был осведомлен о присутствии своего «наблюдателя». Он был пойман в своей суперпозиции против всех законов физики. — Ал, что ты там притаился? Хрипловатый, небрежный голос, так грубо лопнувшей пузырь очаровательной, трепетной атмосферы, заставил фигуру в дверном проеме вздрогнуть, словно она была поймана при подслушивании чего-то сугубо личного. Открытая шире, и впоследствии закрывшаяся за прошедшим в комнату дверь скрипнула, послышалась неловкая возня одежды. На ходу борясь с пуговицами мокрого бежевого пальто в комнату прошел юноша, внешность которого нам нет смысла описывать — он был точной копией юноши на подоконнике, во всяком случае, на первый взгляд. Может быть, ниже ростом на сантиметр-другой — не больше, — и с немного более мягким взглядом все тех же бледно-аквамариновых глаз. Лица у них были одинаковые, но мимика — абсолютно разная; одинаковая комплекция, но совершенно отличный друг от друга язык тела. Вошедший бросил мокрое пальто на кровать у правой стены, — даже в таком небрежном жесте он постарался, чтобы не слишком помять одежду, с целью позаботиться о ней лучше немного позже, — осторожным шагом приблизился к подоконнику, естественно, не с целью быть тихим, — в этом больше не было нужды, — но из чувства смущения и вытекающей из него неловкости. Две пары одинаковых глаз встретились. Он сел на край подоконника рядом со своим братом-близнецом, прижался к нему боком, положил голову ему на плечо, уткнувшись в него лицом. Закрыв глаза, он глубоко вдохнул знакомый, родной запах. Сигареты, пыль; что-то кисло-сладкое, терпкое. Он почувствовал тонкие пальцы, зарывшиеся в его волосах, медленно их прочесавшие. Приглушенный стенами стук дождя несколько мгновений наполнял молчание между ними, пока оно не было тактично прервано тихим, ласковым шепотом: — Ты сегодня не был в техникуме, Нигредо? — Нет. — Что же тогда ты делал все это время дома? — Ты же знаешь, братишка. Все как обычно: занимался бесполезным. Музыкой. Снова сольный гул дождя. Тишина, в которой было осязаемо слишком много слов. Он немного двинулся и повернул голову так, чтобы разглядеть выражение лица другого. Его брат безучастно смотрел на соседний многоэтажный дом — серый, но почти что почерневший от воды, в щедрых количествах, но лишь на время даруемой миру нещадным ливнем. Он положил руку на его грудь и тут же принял серьезное, внушительное выражение лица, — во всяком случае, постарался, чтобы нежные черты лица его передали именно такое настроение. — Твое музицирование... Нигредо, оно не бесполезно. Это твоя путеводная звезда — то, ради чего ты стараешься, то, чем ты живешь. Признаться, я всегда находил твои напевания, то, как ты читаешь речитатив... рэп, то есть, очень завораживающими, по-особенному красивыми. Твой голос просто создан для подобного жанра музыки! — юноша опустил взгляд и рукой, лежавший на груди другого, немного сжал ткань его водолазки. — Ты знаешь, даже я, далекий от мира музыки и в целом творчества такого рода... я написал стих. Про тебя... про нас. Ты вдохновил меня, брат. Понимаешь? Но тебе... возможно, он покажется тебе слишком приторным, слащавым... Может быть, покажу как-нибудь, в другой раз. Извини. Он ещё немного не дописан. Он поднял взгляд на брата и тут же вздрогнул, когда пристальные глаза с полуопущенными веками вдруг уставились на него с выражением, которого он не смог понять; он испугался, что сказал что-то настолько сентиментальное, чего даже его родной брат не мог бы от него ожидать. Нигредо сделал неглубокую затяжку полупотухшей сигареты, окончательно затушил ее об оконную раму и безынтересно отшвырнул в сторону. Освободившейся рукой он взял руку со своей груди и крепко сжал, ни на миг не спуская твердого взгляда с оконфуженного парня рядом с собой. Обветренные, искусанные губы растянулись в широкой улыбке; за этим странным в своей неожиданности выражением последовал смешок, позволивший струйке дыма просочиться сквозь ряд стиснутых зубов прямо в лицо юноши напротив. — Это очень мило, Альбедо. Обязательно покажи мне его, когда закончишь. — И он взял Альбедо за оба запястья, нежно потянул за них на себя, тем самым заставляя своего брата-близнеца приподняться со своего места и устроиться поверх него. Альбедо тут же прижался к Нигредо, пряча лицо у него на груди, вместе с ним пряча и легкий румянец, выступивший на его щеках, и смущенную, по-детски осчастливленную улыбку, которая против небольшой его воли расцвела на его губах. Он уютно устроился в небольшом, но очень удобном и теплом ложе объятий своего брата, кладя голову ему на грудь, глубоко вдыхая его запах. К всеобъемлющему шуму падающей воды за стеклом добавился звук бьющегося сердца, прямо у него под ухом; мерное дыхание — вдохи и выдохи, шевелили пушистые кончики волос на его макушке. Холодная бледная рука снова начала гладить его по голове, и Альбедо закрыл глаза, расслабляясь. Так прошло несколько долгих минут, в течение которых Альбедо начинал погружаться в легкую дрему. Сегодня у него был изнурительный день в колледже; он устал и был весьма голоден. Но ему не хотелось вставать; кажется, он стал слишком зависим от запаха табака, которым было пропитано все существо его брата — даже в полусне он не мог не делать особенно глубоких вдохов, за которыми следовали блаженные, томные выдохи. Альбедо приписывал весьма романтизированное значение своей пассивной нужде к никотину — таким образом он считал, что был зависим от Нигредо, от его тепла и запаха, и эта мысль до умопомрачения нравилась ему. Но также, была и ещё одна, более насущная причина, по которой ему не хотелось вставать. Альбедо положил голову на сторону, глядя в окно, на темные, клокочущие громом тучи, угрожающе нависшие над городом. Вдалеке, прорезая плотную завесу тучных скоплений, сверкнула молния. Альбедо с неким замиранием сердца уставился в небо и насторожился, ожидая услышать всегда верно следующий за своим световым предвестником рокот грома. Он дождался — звуковая волна достигла его слуха, приятно резонируя с барабанными перепонками. Альбедо любил дождь и прочие погодные явления, которые он приносил с собой: это было время, когда природная симфония падающей воды и ударных звуков в исполнении разрядов молний заставляли людей на какое-то время волей-неволей прислушиваться к этой чудной мелодии, которая словно несла в себе некое благотворное действие — как будто бы вода могла унести вместе с собой все мысли и переживания, оставляя вечно озабоченный человеческий разум на некоторое время пустующим, и вместо этого заполняя его приятным, легким эфиром. Однако тучи и темное небо... У Альбедо имелись и другие ассоциации к этим двум элементам погоды, которым ныне он хоть и приписывал только положительный транквилизирующий эффект — так было не всегда. Ему вспоминалось детство, времена, когда он, как и большинство детей своего тогдашнего семи-восьмилетнего возраста, боялся темноты, ударов молний и рокота грома. У него и Нигредо с детства остались все те же самые раздельные кровати, на которых они спали когда-то, и спят по сей день. Но, по секрету от родителей, в ночи особо сильных ливней, когда молнии били, как казалось маленькому Альбедо, у самых крыш домов, он на цыпочках перебирался в постель к брату, прячась под одеялом в его объятиях. Нигредо всегда был его главной опорой и поддержкой, и Альбедо, в свою очередь, мог сказать тоже самое и про себя в отношении своего брата. Ещё будучи учеником начальной школы Нигредо часто оказывался в различных передрягах, вытаскивать его из которых было главной заботой его младшего брата. Нигредо подрался со своим одноклассником за место рядом с Альбедо — Альбедо придётся искать компромисс для обеих сторон, а после насильно тащить не желавшего уходить с «поля брани» брата в медпункт, чтобы там добродушная, улыбчивая медсестра обклеила пластырями тонкие ручонки мальчишки и его хмурое, озабоченное серьезностью происшествия личико. Детство братьев сблизило их. Они были похожи на карточный домик, в котором каждая единица опирается одна на другую для укрепления и поддержания всеобщего баланса. Альбедо с неприязнью к одной своей мысли все же не мог не допускать ее частого прихода в свою голову: если бы у него и Нигредо не было родителей, их жизни была бы куда проще. Причиной, по которой Альбедо лишь плотнее прижимался к своему брату, игнорируя тоскливое бурчание в животе, и его попыток забыться в шуме ливня за окном, было... Сквозь закрытую комнатную дверь прозвучал бесцеремонный, грубый щелчок с силой нажатой дверной ручки. С глухим стоном ударившись о стену открылась входная дверь — в отличие от того, как ее открывал Альбедо, — тихо и со старанием сделать это неприметно, — этот обыватель квартиры, казалась, напротив хотел оповестить абсолютно всех жителей дома о своем приходе. Альбедо широко раскрыл глаза, уперевешись взглядом в одну точку перед собой, чувствуя, словно колючим, ледяным инеем в один только миг покрылись все его внутренности. Рука в его волосах остановилась в своих движениях, но не отпустила — сжала только сильнее. Альбедо услышал басистый голос за закрытой дверью их комнаты — голос был громкий, слова, произносимые им — четки и коротки. Однако при этом из сказанного или, вернее будет сказать, из выкрикнутого, он ничего не смог разобрать: в висках запульсировала кровь, сознание на миг помутилось. Топот тяжелых ног и глухое поскрипывание паркета под ними отдалялись; грубый голос продолжал звучать уже из дальней части квартиры. Альбедо сглотнул ком в горле и исподлобья глянул вверх на Нигредо — его и без того бледное лицо теперь казалось высеченным из мела, и мрачное выражение на нем выделялось особенно ясно. Альбедо приоткрыл рот в несколько секунд безмолвной попытке что-то сказать: его губы словно онемели. Он осилился прошептать едва внятный вопрос: — Мама ведь дома? Его брат понял его и молча, утвердительно кивнул в ответ. Альбедо понял, что теперь все было предопределено — им вновь придётся столкнуться с неизбежным. Их отец пришел домой, как обычно, чем-то очень раздраженный. Это была прелюдия к очень страшному, уродливому во всех своих аспектах спектаклю, перед которым братьям никогда не удавалось попасть на аншлаг, как бы сильно им этого не хотелось. В лучшем случае им приходилось становиться невольными слушателями, в худшем — непосредственно актерами, участниками, втянутыми в сие безвкусную драму, которая повторялась из раза в раз, по несколько раз в месяц, порой и в неделю, словно нескончаемая, унылая мыльная опера, давно наскучившая самим актерам, не говоря уже о посредственных зрителях. Однако на этот раз драма приобрела особый накал. Ссоры родителей. Они оба привыкли к ним ещё с раннего детства. Финансовые проблемы, долги, перекидывание обязанностей друг на друга а после обвинение один другого в их невыполнении. Альбедо положил голову на другую сторону, глядя в сторону закрытой двери. В ответ на возгласы отца он слышал осипший, изможденный голос матери. Ему вдруг стало жаль её; он и Нигредо не отличались сыновней нежностью и привязанностью к своей матери, но во всяком случае выказывали к ней нейтралитет, какого не выказывали к отцу — его они ненавидели. Мистер Рейн был безнравственным, циничным деспотом; человек туго мыслящий, оттого более склонный орудовать угрозами в упор, а в случае их неэффективности не брезгующий применять и физическое насилие. Отец близнецов человек агрессивный, неконтролируемый, однако Альбедо помнил, что так было не всегда. Мистер Рейн принимал весьма косвенное участие в воспитании близнецов, когда те были ещё детьми. Он редко появлялся дома, не отвечал на звонки их матери. Когда же любопытные, заскучавшие братья спрашивали, где папа и почему его так долго нет, их мама с натянутой улыбкой откладывала телефон в сторону и отвечала: «Он ещё на работе. Наверное, взял сверхурочные, вот и нет времени ответить. Он скоро придет. Идите, поиграйте пока в своей комнате». Отец тратил огромное количество денег и времени на делание ставок, в конечном итоге принося в дом одни лишь долги, которые с каждым месяцем покрывать становилось все сложнее. Тогда у нее ещё были силы скрывать правду от своих сыновей. До тех пор, пока эта правда сама не заявила о себе и не стала их реальностью, их жизнью. Он вздрогнул, когда с кухни послышался грохот двигаемой мебели. За ним последовали лязг разбитой посуды и женский крик. Альбедо приподнялся, когда услышал деревянный скрип пола в коридоре. Он затаил утяжелившееся дыхание. В упор глядя на закрытую дверь, в этот момент показавшуюся ему такой гнилой и хлипкой, он словно ожидал, что сейчас произойдет удар насквозь, от которого щепки разлетятся по всей комнате. Однако шаги резко изменились в своем направлении — словно дикий, взбешенный зверь метался по узкой клетке, не имевший власти над собственной яростью, не мог решить, на кого же будет направлен его удар. В следующее мгновение послышался глухой, захлебывающийся плач. Они оба слышали, как заикается их мать, тщетно пытающаяся что-то сказать, пока отголоски этого сковывающего сердце звука не были погребены очередным громким, грубым высказыванием: «...Ты даже детей наших черти-как воспитала. Это ненормально. Они постоянно отираются вместе, как коты в гоне. На что ты все время сидишь дома, если даже за сыновьями собственными уследить не можешь? Я даже не знаю, кто несет больший позор нашей семье — ты или эти двое». Альбедо прикусил губу, когда рука на его спине больно сжала его. Он не осмелился поднять голову чтобы поглядеть в лицо брата; по сбившемуся дыханию и ускорившемуся биению сердца он понял, что тот был взбешен. Альбедо даже показалось, что он слышит, как бурлит кипящая кровь прямо под его ухом. Он обнял брата крепче, боясь, как бы тот не потерял своего самообладания и не бросился из комнаты, на отца. Возможно, это остановило Нигредо. Он лишь процедил холодным тоном, не заботясь, были ли его слова услышаны за пределами комнаты: — Настоящий позор семьи здесь только ты, кретин. Голоса в коридоре затихли. Скорее всего, родители разошлись по своим комнатам. Но Альбедо чувствовал, что то был ещё далеко не конец — будет рецидив, который сулит принести с собой что-то ещё более страшное. Нигредо дышал все также тяжело, сбивчиво. Альбедо легонько прижался губами к его шее и, гладя его по груди, прошептал: — Тебе нельзя волноваться. Тише, успокойся... Ингалятор рядом? Нигредо наклонил голову немного назад с глубоким вздохом, зарываясь пальцами в волосах брата, наматывая на них мягкие локоны. — Да. Здесь, в кармане. С детства он был болен астмой. Их мать никогда не была хорошей хозяйкой и редко убиралась по дому — многолетние слои пыли диффузировали со всеми возможными поверхностями, голая шпаклевка крошилась и сыпалась со стен, а непреложная паутинная система, занимавшая каждый угол квартиры и протянувшаяся даже под потолком, походила на беспорядочно развешанные запутанные гирлянды, дополнявшие к антуражу извечной тоски и обреченности семьи Рейнигеров. Предположительно, именно при таких обстоятельствах Нигредо оказался до конца своей жизни связан с этой болезнью. В какой-то степени, Альбедо винил себя в этом. Он вырос в этих пыли и грязи, не замечая их. Его не учили порядку — ему пришлось научиться самому, ради своего брата. В силу своей небольшой насмотренности, он старался убирать хотя бы их комнату, чтобы сократить приступы удушья Нигредо до минимума. Альбедо выдохнул с небольшим облегчением, машинальным движением руки продолжая поглаживать брата по груди. Но не успел он насладиться моментом затишья, как из другой комнаты вновь послышались разгневанные возгласы. Он почувствовал руки на своей талии — Нигредо приподнял его с себя, усадил на подоконник, а сам встал. Не говоря ни слова он подошёл к шкафу, открыл его и оглядел содержимое, в это же время похлопывая себя по карманам. Альбедо в недоумении ухватился руками за край подоконника, глядя на брата, который уже накидывал на себя черный кожаный пиджак. — Куда ты? — На улицу. Альбедо смутился ещё больше. — Нигредо, уже шесть. Сейчас не весна и не лето, чтобы можно было гулять до поздна. И потом, в такой ливень? — На холоде под дождем и то приятнее, чем с этими двумя под одной крышей, — он с омерзением кивнул на закрытую дверь. Альбедо встал, в смятении приблизившись к брату. Тот взял его за обе руки, глядя ему в глаза. — Ты пойдёшь со мной? Альбедо колебался. Он так и не поел; ему было холодно даже дома, а идея о том, чтобы по собственной воле броситься под проливной дождь, казалась ему в высшей степени безумием, на которое был способен только его брат. Однако и одного его опустить он не мог; не при таких обстоятельствах. Он обреченно вздохнул. — Да. Дай мне только переодеться. Нигредо отошёл к окну, облокотившись о подоконник. На его губах промелькнула легкая улыбка, которую Альбедо, стоявший спиной к брату, не заметил. Было очаровательным зрелищем наблюдать, с какой озабоченностью его младший брат ворошил полки с одеждой, тщательно выбирая в чем выйти на улицу. Он вынул из кармана штанов сигарету и зажигалку, когда Альбедо стал раздеваться. Нигредо сделал затяжку, блаженно откинувшись назад. Из под полуопущенных ресниц он наблюдал за Альбедо, который в этот момент натягивал на себя узкие коричневые брюки. Он улыбнулся, подавляя в себе желание сделать спонтанный комплимент его фигуре или какое-нибудь колкое замечание, просто чтобы посмотреть на очаровательную реакцию брата. Альбедо уже поправлял свои надетые простую белую футболку и пушистый темно-бордовый свитер. Держась за дверь шкафа, он в пол-оборота оглянулся на Нигредо, и тут же нахмурился с нескрываемым укоризненным выражением. — Ты так легко оделся. Это все? — Это все. — Но ты же замерзнешь! — Ты меня согреешь, если понадобится, — он подошёл к брату с саркастической улыбкой на губах, которая, впрочем, просуществовала недолго. Он обвил руку вокруг талии Альбедо и повел их из комнаты. — Пойдем скорее. Они вышли в коридор. Альбедо поглядел в его тёмный конец, на кухню, на которой замыкалась его тень. Стол, как и два стула немного поодаль от него, стояли криво; на полу виднелись белые черепки разбитой тарелки. Альбедо вздрогнул, когда из комнаты родителей он услышал скрип постели и обрывки разговора, производимого в полголоса. «Ублюдок... В шею гнать надо... Безмозглый потаскун...» Голос отца. Он был уверен, что Нигредо тоже услышал, хотя бы последние два слова и тоже понял, о ком шла речь. Нигредо, не нагинаясь, сунул ноги в ботинки и дернул остолбеневшего Альбедо за рукав пальто. Тот сглотнул ком в горле, доставая из угла еще не успевшие высохнуть сапоги. У него было нехорошее предчувствие по поводу этого побега. Возможно, ему следовало захватить с собой что-нибудь ещё, помимо полуразряженного телефона, трехсот рублей, разбросанных в виде бумажек и мелочи по карманам его пальто как и прочий немногочисленный, но тем не менее занимавшей место, бесполезный хлам.