Цветение из тлена

Они оказались на улице, которая им явна не была рада ровно так же, как не были им рады дома. В одно только мгновение вся их одежда утяжелилась от воды. Плотная пелена дождя рябила перед глазами. Теперь перед ними стоял вопрос: куда идти? Альбедо взял брата под руку и поглядел на него. Сигарета в его руке потухла, в чахлой агонии испустив последний вздох в виде тонкой струйки дыма, моментально растворившейся в холодном воздухе. Он бросил ее наземь и они пошли. Альбедо не был уверен, куда они шли, не был уверен, что Нигредо вовсе имел в уме какой-либо определенный маршрут. Он огляделся по сторонам. В полусотне метрах от них виднелись две белые колонны, возвышавшиеся по обе стороны брусчатой дорожки; за ними выступали ряды златогривых тополей и лип. Альбедо потянул брата за запястье, повернув голову в сторону старой заброшенной аллеи. Между ними не прозвучало и слова. Нигредо понял его. Дорога из неровной, потрескавшейся брусчатки была усыпана прибитыми к ней водой бурыми листьями; окаймлявшие ее лужайки поросли одичавшими кустарниками и травой, которой уже несколько лет не касалась любящая преображать все в угоду себе человеческая рука. Они шли неспеша, молча, сопровождаемые шелестом деревьев, которые покровительствовали им — укрывшимся среди их частых стволов и веток, пока ещё окутанных в густые лиственные шубы. В последнее время они редко проводили время вместе. Для Альбедо даже оказалось трудностью попытка вспомнить, когда в последний раз они вместе гуляли. Альбедо был весь поглощен учебой; ежедневный его маршрут был: дом-автобусная остановка-колледж, и в обратном направлении. Изредка выходил по другим надобностям. Нигредо же мог несколько дней сидеть дома, а после на несколько дней пропасть. На вопрос Альбедо, куда же он пропадал, Нигредо лишь жал плечами, вынимал изо рта сигарету, если курил в этот момент, — а курил он очень часто, и большей сложностью было найти его все-таки этим не занимающимся, — и отвечал небрежным, не пойми над кем насмешливым тоном: «Накидался и немного заплутал. Но ты не волнуйся, Ал, к тебе дорогу обратно я всегда найду». По мере того, как они неспеша преодолевали свой путь вглубь аллеи, Альбедо провожал взглядом редкие гнилые скамейки, попадавшиеся им вдоль дороги, по которой они шли, развалины клумб, неухоженная земля которых ороговела и из которой теперь пробирались лишь жадные стебли сорняков, и ржавые или разбитые фонари, среди которых блеклым светом мерцали единицы, у которых еще каким-то чудом сохранились в рабочем состоянии солнечные батареи. Очередной поворот. От холода у Альбедо безудержно стучали зубы, и он насколько только было возможно жался к такому же продрогшему до костей, вымокшему брату. С каждым новым плиточным рядом идти становилось все труднее — как от тяжелой мокрой одежды, неприятно липнувшей к телу и как бы тянувшей вниз, так и от голодного изнеможения. Альбедо шел со взглядом, опущенным на свою обувь. К нему начинали закрадываться мысли о сожалении по поводу своего опрометчивого согласия пойти на такую авантюру, однако в противовес этому сомнению был принципиальный довод — он не смог бы переубедить Нигредо остаться дома, и оставаться одному в квартире ему было перспективой претящей, потому что под остаться «одному» подразумевалось остаться запертым в квартире под одной крышей с разгоряченными очередной распрей родителями. И проходя мимо какой-то груды железа и дерева, окрашенной в тусклые, выцветшие со временем цвета, огороженной тонкой, местами оборванной проволокой, Альбедо оказался вырван из своих размышлений. Он вдруг остановился, и Нигредо, которого он крепко держал под руку, вынужден был также остановиться. Нигредо поглядел в сторону старой детской площадки, на которую с такой тоской засмотрелся его брат. — Ни, помнишь? В детстве мы часто сюда приходили. Ты катал меня на качелях... и родители тогда еще гуляли вместе с нами. Тогда они ещё могли терпеть друг друга, хотя бы при нас. — Помню. — Нигредо встал позади него, когда они приблизились к ограде, а Альбедо стал рассматривать остатки качель, состоявшие из четырех железных столбов и железной жердочки, с подвешенной на ней цепями сгнившей дощечкой. — Хочешь покататься? — Они же мокрые... — Ал, мы сейчас сами вымокшие, как две канализационные крысы. Или вот как вон та псина. Альбедо повернулся в ту сторону, куда поглядел Нигредо. Из под кромки густой темноты, образовавшейся под сенью деревьев, к ним трусил пес, грязный, вымокший до последней шерстинки и с опущенным поленом хвостом, Видимо, несчастный бродяга не нашел себе пристанища лучше, чем жидкая крона старых аллейных лип, либо же просто не успел найти, застигнутый врасплох внезапно нахлынувшим ливнем. Альбедо опустился на корточки когда собака с настороженностью подошла к нему. Он не стал гладить ее сразу — в вежливом жесте протянул ей руку с согнутыми пальцами, чтобы она понюхала его, а после дала разрешение на контакт в виде маха хвостом или лизания его руки. Пес шагнул ближе, доверительно приподнял голову и махнул свалявшимся от воды, колтуновым хвостом. Альбедо улыбнулся, потрепав его за ухом, отчего бродяга сделался совсем ласковым: уткнулся носом Альбедо в живот и стал непроизвольно мотать мордашкой, стараясь облизать его руки, шею, лицо — любой видимый участок кожи, — только бы показать, насколько он рад чьему бы то ни было вниманию. Нигредо прохрипел за его спиной: — И мы ведь ей сейчас ровня. Такие же насквозь промокшие бродяги без крыши над головой. Альбедо приподнялся, провожая взглядом собаку которая, ещё немного покрутившись между двумя братьями и убедившись, что существа, находящиеся с ней в одном положения, помощи ей никакой больше оказать не в силах, потрусила дальше, своей дорогой. Он повернулся к брату, который начал очередную сигарету, укрывая ладонью крохотный огонек зажигалки. Альбедо тихо вздохнул. Подойдя к Нигредо, он обвил руками его свободную руку, прижимаясь к нему боком. Они пошли дальше. Холод пронизывал его до костей, но мысль о том, чтобы сейчас вернуться домой, коробила Альбедо. В конце концов, он гулял наедине с братом, — даже если не при лучших обстоятельствах — главное, что вместе. Где-то вдалеке виднелся желтый свет уличных фонарей. Осталось совсем немного прежде чем они преодолеют аллею. Момент их ночного уединения вскоре должен был завершиться. Осознав это, Альбедо вдруг заговорил: — Нигредо, когда ты понял, что любишь меня больше, чем родственника? На этот вопрос его брат отреагировал глубокой затяжкой табачного дыма и немного приподнятой головой, как бы уходя в размышления. Над ответом он думал недолго. — Думаю, где-то ближе к подростковому возрасту. Лет так в четырнадцать. Тогда я начал понимать, что смотрю на тебя как-то иначе — с чем-то большим, чем простой братской любовью. А любил я тебя ещё с детства. Очень раннего детства. Просто не понимал этого. Тишина. Альбедо кротко положил голову на его плечо и улыбнулся, поглядев в сторону. Ему хотелось услышать больше. — И в какой момент ты понял? Ну, то есть... как? — Хочешь услышать о том, как я, будучи пубертатным мальчишкой, дергал по ночам на мысли о тебе после того, как ты выходил из вечернего душа по привычке в одном полотенце и переодевался передо мной? — Альбедо встрепенулся от неожиданности такого дерзкого высказывания и, немного надув губы, руками пихнул рассмеявшегося брата в бок. Вскоре успокоившись и прокашлявшись, Нигредо продолжил немного более вдумчивым, блаженным тоном: — Не обижайся, в этом есть часть правды. Я обуздывал свои желания, а они привели меня к вполне очевидным, хоть и немного шокирующим поначалу выводам. Но, вообще, мне всегда нравилось наблюдать, с какой озабоченностью по вечерам, до поздней ночи, ты делал уроки, подперев рукой висок и нахмурив брови — у тебя всегда было такое забавное выражение лица, как будто работал ты над чем-то поистине грандиозным, вершил судьбу мира или ещё что поважнее. И я по-настоящему завидовал твоим книжкам, потому что все твое внимание всегда принадлежало только им. Немногое с тех пор изменилось, впрочем. В школе я ещё мог быть рядом с тобой, видеть тебя большую часть дня. А теперь — смысл мне таскаться в этот техникум? Черт бы его побрал, — он закашлялся, потянув себя за ворот водолазки, затем продолжил. — А знаешь, почему я большую часть времени пропадал где-то, с кем-то? Я хотел отвлечься от своих навязчивых мыслей о тебе. В то время меня пугало это ненормальное влечение к тебе, и я его избегал. Как мог. Но это все никогда не... помогало, кхе-кхе... Его голос затерялся в приступе кашля, и Альбедо, внимательно слушавший все то небольшое откровение своего брата, которое он так редко мог услышать от него, повернулся к нему и обеспокоенно взял его за обе руки, остановившись. — Нигредо! Никому нельзя столько находиться на холоде, а тебе особенно. Сделай ингаляцию, пожалуйста. Я же просил тебя не забывать... — Все нормально. Давай позже. Замерз ты, наверное. Хочешь домой? — Пожалуй. Уже поздно. — Я тебя провожу. — В смысле «проводишь»? Ты не собираешься домой? — Нет. Не хочу. Тебя родители хватятся, как успокоятся, а до меня им дела нет. Раз до сих пор не позвонили, значит, нашего отсутствия пока не заметили; возможно, уже даже легли спать. Тебе необязательно таскаться за мной. Переконтуюсь я где-нибудь. — "Где-нибудь"... Как будто ты только и ждал случая, чтобы сбежать из дома. — Может и так. Раз уж ты со мной, заночевать можем в гостинице. Я знаю одну, здесь неподалеку. *** Они пришли. Дорога окольными путями, переулками и незнакомыми Альбедо улицами вымотала его окончательно. Они подходили к дверям невысокого двухэтажного здания с бледно-желтыми стенами и широкими окнами, из которых на черный уличный асфальт лился теплый свет. Альбедо на мгновение даже показалось, что здание ему было знакомо; впрочем, подумал так он ввиду своего изнуренного состояния, в котором человек не способен рассуждать вполне четко и логически, потому что никогда и ни при каких обстоятельствах в такое гетто забрести ему бы не удалось, не удалось бы и целенаправленно. Когда они вошли в холл гостиницы, Нигредо невольно сощурился от яркого света, а Альбедо сделал резкий выдох носом от удушающего приторного запаха ароматического диффузора. Их окутало тепло, которое сжало Альбедо сердце: он понял, насколько замерз, и как ему хотелось окунуться в еще большее тепло горячего душа и уютной постели, или почувствовать во рту вкус свежеприготовленной, теплой еды... Они подошли к ресепшену. Завидев на себе несколько удивлённый взгляд администратора, Альбедо отстранился от брата, неловко ухватившись за лацкан своего пальто, смочил кончиком языка губы. Он и брат сейчас действительно выглядели как две крысы, бежавшие с тонущего корабля. Альбедо сунул руки в карманы и выпрямил спину, стараясь выглядеть невозмутимо, под стать Нигредо, однако неконтролируемая дрожь, сотрясавшая все его тело, выдавала в нем голод и усталость. Нигредо сунул руку в карман пиджака, вынул оттуда несколько мятых купюр невысокого номинала и положил на стойку перед администратором. — Ваши документы, — женщина сказала беспристрастным тоном, бросив один лишь взгляд на предложенные деньги и вскоре снова возвращая его к двум молодым людям. Альбедо становилось душно от стыда, однако голос брата, прозвучавший в ответ, был совершенно спокойным, если не брать во внимание мелькнувшие нотки раздражения, которые мог различить только его брат: — Я переведу вам еще две. Нам только на одну ночь. Ваша коллега должна помнить меня, я не раз оставался здесь, и за доплату меня и других принимали без документов. Так что, — он положил руку на плечо Альбедо, отчего тот почему-то вздрогнул, — опустим формальности? Мой брат очень устал, ему нужно скорее лечь. На такое администратор, измученная собственной сменой, предполагающей работу с утра до позднего вечера, не могла не проникнуться сочувствием к двум юношам, попавшим, видимо, в не очень хорошее положение. Женщина демонстративно для вида вздохнула и укоризненно покачала головой, как бы нехотя принимая отправленные на свой счет деньги. Она отвернулась к ключнице, пробормотав себе под нос: «Раздельные кровати...», на что Нигредо ответил твердо, что это было необязательно и может быть даже нежелательно. Администратор повернулась обратно, смерила взглядом двух братьев, в чьем родстве она уже собиралась засомневаться, но не засомневалась, потому что юноши были очевидными близнецами. Не желая вдаваться в подробности чужих личных дел, она вернулась к практически целым рядам висящих на стене ключей, взяла один и вручила старшему из братьев. Нигредо взял уже едва ли стоявшего на онемевших ногах Альбедо под руку, и они стали взбираться на второй этаж, провожаемые взглядом администратора, думавшей в этот момент: «Бедные дети!»