Цветение из тлена

Драгоценная ночь, стоившая братьям большей части их карманных сбережений, была огорчительно недолгой — во всяком случае, именно такая первая, и очень решительная мысль возникла в только что пробужденном разуме Нигредо. Точеный узким пространством между двумя шторами луч света раздражающе колол ему глаза. Щурясь и потирая веки, он приподнял голову на часы, висевшие на параллельной стене, — двадцать минут восьмого. К восьми часам они должны будут покинуть номер. Нигредо приподнялся и, ссутулившись, сел, зачесав назад растрепанные волосы. Он обернулся на оставленного в постели брата; вид румяных ото сна щек, полураскрытых губ и опущенных пушистых ресниц, присыпанных вихрем обыкновенно с безукоризненной аккуратностью собранных волос, выудил из него определенное умиление, обозначившееся мягкой улыбкой на его губах и мимолетным, но имевшим свою секунду существования, желанием сохранить непреложной эту сцену. Нигредо поднялся с постели и направился в ванную, бросив звучно: «Вставай, братец, нам собираться пора». Альбедо с трудом заставил себя разлепить веки, потянулся c досадливым стоном. Как никогда раньше он не мог найти в себе сил подняться с постели — возможно, то было из-за нытья во всем его теле после произошедшего накануне акта страсти, в который Нигредо втянул его, воспользовавшись его вчерашним ослабленным состоянием, возможно из-за совершенного непонимания, куда и для чего ему нужно было вставать. В конце концов комнату на ночь снял Нигредо, когда-то уже бывавший в этой гостинице и знающий, какой час входил в сумму. Альбедо же не знал, но в предрассветных своих видениях видел час более поздний. В течение ночи он еще несколько раз просыпался, протягивал перед собой руки и судорожно нащупывал брата, в объятиях которого находился всю ночь, но реальность которых все равно подвергал сомнению. Он услышал глухой механический звук используемого аэрозоля. Альбедо приподнялся на локтях и сел, протерев ладонью лицо. Через несколько мгновений Нигредо показался из ванной, в одних джинсах, с небрежно собранными волосами и утренней сигаретой в руке. Опустив руки на одеяло поверх колен, Альбедо бессильно поглядел на брата. Вернее, на единственный предмет одежды на нем. — Ты вешал их сушить? Они ведь мокрые, как ты их вообще натянул? Еще и мятые. — Вешал. Твои вещи тоже. Но то, что у меня штаны мятые, действительно сейчас волнует тебя больше всего? — Нигредо прислонился плечом к дверному проему, кашлянул и продолжил: — Я проверил твои карманы, на жиденький завтрак нам должно хватить. А потом делать что-то надо. Альбедо тряхнул головой, поспешно справляясь с остатками сна и окончательно поднимаясь с постели. Нисколько не стесняясь своей наготы, он прошел к ванной, шлепая босыми ногами по голому ламинату. Вид скомканной, небрежно накиданной на полотенцесушитель груды одежд заставил его прислонить тыльную сторону ладони к губам в жесте абсолютного негодования, негодования, направленного на самого себя. «Сам виноват, что не позаботился об этом», — подумал он, подходя ближе. Он не винил в этом брата — одежда не валялась на полу, и это уже было хотя бы что-то. Альбедо стал встряхивать и выглаживать руками свое пальто в тщетных попытках придать мокрой одежде подобие благопристойного вида. За спиной он услышал короткий шорох выброшенной в мусорный пакет сигареты, а после почувствовал обвившие его талию холодные руки. — Злишься? Альбедо опустил пальто, медленно покачав головой. — Нет, что ты. Ты прав, это сейчас не самое главное. Хотя… все мокрое. Там холодно. Если простудимся... — Пойдем позавтракаем сначала. Деваться нам все равно некуда. Быстро поцеловав его в шею и похлопав его по бедру, Нигредо обошел брата и взял с перил свою водолазку. Влажная одежда натянулась туго. Альбедо встал перед зеркалом, поправляя пальцами волосы: делать привычные косички он не стал — обошелся простым хвостиком из двух прядей на затылке, какой обыкновенно делал Нигредо. Нигредо же в это время по его указанию шарился по всему номеру, собирая и распихивая по карманам все те мелочные вещи, за которые они вместе с номером уплатили — моток туалетной бумаги без втулки, оставшиеся на раковине пакетики с мылом — хотел было уместить и одноразовые тапочки, но не уместил, бросил. Без десяти минут они покинули номер. Проходя по гостиничному коридору Альбедо возжелал никого не встретить, и в этом ему повезло — будние дни и конец бархатного сезона оставляли гостиницы по большей части пустовать. Но всю свою удачу, по всей видимости, этим желанием он истратил — спустившись на первый этаж и справившись о наличии утюга у администратора, они получили ответ о неисправности прибора. Мокрую одежду гладить нежелательно, но Альбедо было страшно некомфортно от своего вида, настолько, что он был готов подпортить качество своего любимого пальто. Они отдали ключ и направились в столовую на том же этаже, в задней части здания. Место не представляло собой ничего особенного: замазанные рыжей облупившейся штукатуркой стены были обвешаны заурядными пейзажами и натюрмортами из бисера; тут и там разбросано с дюжину круглых металлических столиков, два из которых были заняты. Столовая была освещена утренним солнцем, обильно лившим свет в помещение через единственное большое окно. Именно подле него братья заняли стол после покупки завтрака. Их завтрак составлял две кружки кипятка под пакетики растворимого кофе, порция творожной запеканки — для Альбедо, и сосиска в тесте — для Нигредо. У них осталось еще сто семьдесят рублей. Альбедо настаивал, чтобы Нигредо взял себе что-нибудь еще, но тот отказался. Себе Альбедо тоже не стал ничего брать и никчемные копейки на какой-нибудь да случай решил приберечь. Завтракали они в тишине. Альбедо, погруженный в раздумья, смотрел через окно на влажную, излучавшую неуют и холод улицу. В углублениях кривого асфальта образовалось множество коричневых луж, по которым многократно проезжали колеса машин, спешивших доставить людей на работу. Он отрезал уголок запеканки ребром вилки, наколол и отправил в рот. Вчерашнего голода он уже не чувствовал, однако осевшая в руках и ногах слабость и тремор пальцев напоминали ему, что энергетические запасы его организма были исчерпаны и долго он не продержится, если они что-нибудь не придумают. Вот только сам инициатор авантюры слишком озабоченным своим положением не казался, или был озабочен, но иначе, по-своему: Нигредо не спеша пил свой кофе, крупно кусая сосиску в тесте, и с откровением рассматривал чету средних лет за столиком у входа, как он решил по ходу своих размышлений, напоминавших туристов с Севера. Заметив, однако же, что лязг и скрип вилки о тарелку с места напротив производились очень тихо и редко, он оторвался от своего занятия, обратив все свое внимание на брата, опустившего вилку и в смятении глядевшего на уличные движения. Нигредо выпрямился и подался вперед, желая завести разговор, но его намерение прервал глухой гудок, раздавшийся под столом, из под одежд Альбедо. Тот вздрогнул, неожиданно вытряхнутый из своих размышлений. Альбедо был уверен, что его телефон к утру уже точно разрядился и даже не включал его. Он достал его из кармана, несколько секунд глядя в монохромный экран. Нигредо положил одну руку на стол, внимательно наблюдая за выражением брата. Сначала он решил, будто Альбедо пытался рассмотреть номер звонившего через потемневший экран разряженного устройства прежде чем отвечать, но вскоре заметил как дрожала рука, державшая телефон. Нигредо нахмурился, метнув ищущий взгляд на побледневшее лицо брата. — Отец? Альбедо положил телефон на стол, и Нигредо быстро перехватил его освободившуюся руку, сжимая ее в обеих своих. Альбедо продолжал смотреть в экран, пока звонок не прекратился. Нигредо дернул его за руку, заставляя поднять на него взгляд. На лице его была твердая решимость. — Возвращайся домой, Ал. Я вижу, что тебе тяжело, перестань таскаться за мной. Не бойся отца — побесится и успокоится. Ты — не я, тебя они не тронут. Альбедо, послушай меня… Снова звонок. Альбедо отнял свою руку и снова взялся за телефон. Батарея едва ли держалась на одном проценте. Он смахнул со лба выступивший холодный пот. Его выбор был сделан уже давно — он скрывался за накопившимся спрессованным стрессом и сомнениями, но за ними он стоял твердо, непреложно. Альбедо отклонил вызов и убрал телефон в карман, заговорив тихо и мягко, со старательно скрываемой дрожью в голосе, которая выдавала его слабость в этот момент и которую тем не менее Нигредо опознал мгновенно. — Ты меня послушай. Ты совсем меня не понимаешь. Как ты вообще можешь заставлять меня вернуться домой, если сам возвращаться не собираешься? Ты действительно думаешь, что я смогу жить спокойно, не зная, как ты, не имея возможности проконтролировать, не забыл ли ты принять лекарство, спать с осознанием, что тебя здесь нет? А я тогда может и вовсе перестану спать: сегодняшний кошмар о твоем уходе был не первым. И вот сейчас, снова, ты как будто хочешь от меня избавиться… - он умолк. Нигредо вперил взгляд в стол. Он знал, что то было только началом речи Альбедо, потому не стал перебивать и дал брату возможность собраться с мыслями, чтобы продолжить. — Около двух лет назад, с тех пор, как мы открыли друг другу свои чувства, на меня взвалился груз нашей тайны. Еще тогда о ней начала догадываться мама, после рассказавшая о своих опасениях отцу. В первый же год наших новых, более интимных отношений, когда ты уходил вечерами гулять, а я оставался дома и делал уроки, мама вдруг решила зачастить ко мне с расспросами о тебе. Начинала издалека: спрашивала о твоем здоровье, о лекарствах, карманных деньгах, учебе, потом как бы невзначай касалась более личного. Я очень хорошо помню один определенный вечер, когда я сидел за столом и писал большой доклад по химии. Я сидел к ней спиной, а она ходила туда-сюда по комнате, бросая в меня все эти вопросы, — это было очень неестественно, ведь ей всегда было все равно, — и она как бы, помимо основного, также использовала это предлогом чтобы нашу комнату осмотреть и что-то в ней заметить. Я помню, как у меня дрожали руки, — они вспотели и ручка у меня выскальзывала, — когда мама осторожно заговорила о сцене за завтраком того утра. «...я выходила из туалета и краем глаза увидела, как Нигредо поцеловал тебя в щеку, а потом и ты его в ответ. Не думала, что у вас такие нежные отношения… среди братьев и сестер такое редкость. Вы всегда так делали?» — кажется, так она сказала. Мне стало плохо в тот момент. Я понимал, что мама может стать бдительнее, а после обязательно расскажет все отцу. Я плакал всю ночь в подушку после того вечера. Мне было страшно, страшно за тебя, Нигредо, потому что я понимал, что если они узнают, если узнает отец, он обвинит во всем тебя, скажет, что ты на меня плохо влияешь. Я боялся, что он выгонит тебя из дома, и еще хуже, если… изобьет тебя перед этим. Мне всегда было противно от того, что из нас двоих меня любили больше, что мою вину к причастному всегда перекидывали только на тебя. Пойми меня, пожалуйста, — мне не нужно их покровительство, которое не распространяется на тебя. Ты и я, мы должны держаться вместе. Ведь ты не пытаешься избавиться от меня? Нигредо, пожалуйста, скажи мне честно... Альбедо выговорил всю свою решимость. Его снова трясло; накопившийся в глазах за время речи переливчатый блеск просочился сквозь ресницы и потек по щекам. В этот раз он сам протянул к брату руку, отчаянно нуждаясь получить утешение. Нигредо по какой-то причине колебался. Он принял руку брата в свои, не поднимая на него взгляд, молча прижался губами к холодным и дрожащим фалангам. В попытке спрятать глаза и залучить секунду на размышление над ответом, Нигредо искоса, с немым вызовом поглядел на еще не закончившую свой завтрак чету — теперь дама с любопытством, держа обеими руками приподнятую для глотка чашку, рассматривала близнецов за пока что не совсем очевидным, но уже складывающимся компроматом. Нигредо осилил себя поднять взгляд на Альбедо, посмотреть ему в глаза. Он очень хорошо знал, что каждая секунда его молчания делает брату хуже. — Ты думаешь, я бы предложил тебе пойти со мной, если бы хотел от тебя избавиться? Я знаю, что ты не хочешь меня оставлять, и я не хочу, но теперь, когда я втянул тебя во все это, я не знаю, как сделать тебе лучше, кроме как попробовать попросить тебя вернуться домой. Остаться с родителями я хотел предложить тебе лишь в качестве временного варианта, пока ты учишься. Я больше не предлагаю, Ал, успокойся, просто хочу объяснить, почему я это сказал, — только для твоей безопасности, понял? Не плачь, перестань, мы справимся вместе. Давай, вставай и пошли, прямо сейчас. Альбедо утер глаза запястьем и поднялся со стула, придерживая его спинку, и растерянно поглядел в пол, обдумывая услышанное и стараясь верить, но подсознательно все равно искал какие-то прорехи в его словах. Нигредо подошел к нему и крепко прижал к своему боку, выводя его из столовой, из холла гостиницы. Ни на кого он уже не смотрел — только вперед, на улицу перед ними. Немного отстранившись от брата, Альбедо стал изучать местность, в которой они находились. — И что же ты решил? Куда мы идем? — Нам нужно искать работу. Какое-нибудь небольшое частное предприятие, чтобы без особых формальных заморочек. Альбедо шмыгнул в ответ и поспешно сморгнул с глаз оставшиеся слезы. То была небольшая находчивость, но он почувствовал себя лучше, потому что Нигредо предлагал сделать первый шаг на пути к уравновешиванию их положения. — Да, пожалуй. Может, уборщиками куда-нибудь возьмут. Было бы х-хорошо. Нигредо склонил в его сторону голову. — Холодно, да? Следовало хорошенько меня отругать за мои неаккуратные руки, которые не умеют управляться с одеждой как надо. Но, видимо, их вчерашней работой в чем-то другом ты был очень даже удовлетворен, так что это ты мне спустил… - Нигредо протянул, ожидая эффекта от своих слов, но Альбедо лишь вздохнул и отмахнулся. Он был совсем не в настроении для шуток. Они забрели на улицу, образованную двумя параллельными рядами разношерстных многоэтажных зданий. На первых этажах располагались неизвестных брендов магазины одежды, на витринах которых пылились пальто и костюмы давно вышедших из моды фасонов. Прошли мимо нескольких продуктовых магазинов, парикмахерских, столовых; нельзя было даже сказать наверняка, было ли что-то из этих заведений работающим в настоящее время, потому что за панорамными стеклами не было ни людей, ни света, ни каких-либо других признаков жизни. Альбедо подозрительно оглядывался по сторонам, задерживая взгляд на каждом пройденном входе во дворы-колодцы; город, в котором они жили, был небольшим по размерам и населению. Однако каждая из этих редких вылазок с братом почти всегда заканчивалась для него открытием ранее не известных ему мест и знакомствами с личностями сомнительного менталитета. В какой-то момент, на фоне серого, железобетонного фасада одного из зданий им в глаза бросился световой короб с мигающей неоновой надписью: «El Rinconcito». — Какое вычурное название для такого места… — Альбедо невольно произнес первую же свою мысль вслух. Не вполне исправная, но все еще работавшая табличка напоминала тление последней живой веточки на месте лесного пожарища. — А ты знаешь, что оно значит? — Нет, но это, кажется, испанский. Выглядит как-то не очень богато, но может я чего-то не понимаю. Здесь столько странных заведений, я даже не могу отличить бутики от секонд-хендов с товаром на вес. И все же, давай попробуем. Мне холодно. Дверь этого неопределенного заведения, — если верить картонной табличке на ней, являвшегося кафе-баром, — была открыта нараспашку. С улицы ничего не было видно — внутри было темно, не считая единственной прямоугольной полоски света, протянувшейся по полу, по всей видимости идущей от какой-то внутренней форточки; в этом свете Альбедо даже заметил мелькнувшую раза два тень. Тревога и дискомфорт выражались в нем попытками в наблюдательность: высказывая свои сомнения брату, он следил за тем, как двигалась эта тень, — с подлой ли вороватостью какого-нибудь подпольного контрабандиста, или с ленью еще не вникнувшего в утреннюю работу обыкновенного рабочего. К сожалению, характер движений загадочной фигуры понять ему не удалось. Оставалось только войти внутрь. Пройдя отделанный монтажной пеной дверной проем, они оказались в относительно просторном для бара помещении, что в общем-то объяснялось всего лишь двумя столиками на все заведение, примостившимися у кирпичной стены и совершенно не мешавшими свободе передвижения. Видимо, такое большое пространство было отдано под танцплощадку для имевшейся здесь небольшой полукруглой сцены, которая стояла параллельно входу, немного левее. Пока Альбедо рассуждал над тем, каким же должно быть убыточным это бедное заведение для его владельца, Нигредо, сложив руки в карманы и осматриваясь вокруг, уже с упоением воображал любую работу в этой атмосфере естественного «гранжа». В левом конце главного зала располагалась деревянная барная стойка, за которой стояла совсем юная девушка — примерно одного возраста с близнецами — с собранными в хвост крашеными фисташковыми волосами, а рядом с ней — высокий курчавый мужчина. С понурым видом она возила тряпку по стойке, пока мужчина, пылко жестикулируя, что-то говорил ей. Братья расположились за ближайшем ко входу столиком, стараясь изобразить самых обыкновенных посетителей, зашедших как бы по обыкновению за чашечкой обеденного кофе. Однако если Нигредо и удалось принять хотя бы одну лишь расслабленную позу для вида непринужденности, Альбедо, напрягши плечи, теребил под столом края своего пальто, всем своим видом показывая, что такая ситуация не была для него чем-то привычным. В конце концов, девушка-бариста оторвалась от своего механически выполняемого занятия и, подняв взгляд на своего собеседника, краем глаза заметила фигуры гостей. Она выпрямилась и робко вперила в своего собеседника взгляд, по всей видимости не решаясь прервать его, но надеясь, что тот сам заметит причину для паузы. Мужчина умолк, вместе с ним на мгновение застыли в воздухе его жесты. Он развернулся в полоборота, и Нигредо, сидевший к нему лицом, поймал его взгляд. Альбедо, сидевший к барной стойке спиной, по лицу брата пытался прочесть, что за человека тот увидел. Нигредо лишь приподнял слегка бровь, несколько секунд держа взгляд незнакомца. У обладателя темно-синих кудрей, ниспадавших до широких плеч в карминовой рубашке, видимым был лишь один глаз; черная повязка скрывала правую сторону смуглого лица. Мужчина что-то поспешно договорил девушке, — та теперь с осторожным любопытством рассматривала двух молодых посетителей, — развернулся и в несколько плавных, но весьма быстрых шагов, подошел к столику братьев. — Когда-то я думал россенцы работают по восем дней в неделю, но с каждым годом все больше убеждаюсь, что отдых в разгар рабочего дня им вовсе не чужд! — упав руками в столик, незнакомец отчеканил со звонкой картавостью, радостно, словно встретил старых друзей. Он оглядел их, а братья растерянно переглянулись между собой. — У нас не рабочий день. Мы не работаем. — Альбедо проговорил как бы невзначай, с ноткой жалости к самому себе в голосе, в то время как Нигредо оценивающим взглядом, исподлобья смерял мужчину перед ними. Незнакомец улыбнулся только шире, кончиками пальцев пройдясь по своей жиденькой эспаньолке. — Аа, тогда это совсем другое дело. Вы выбрали замечательный выходной ден, чтобы заглянуть сюда, к нам, в Rinconcito, в пятницу, всеми признанный ден отдыха и проводов заканчивающейся недели! Хотя, как я считаю, все дни недели нужно проживать так, чтобы их проводы не вызывали такого облегчения. Вы согласитесь со мнои? — Пожалуй. Всем бы так хотелось. Но, к сожалению, у большинства не получается так жить. — В этом виновны только те самые, у кого «не получается» — отговорка слабовольных. Я предложу вам не быть такими. Вы попали сюда в это заведение впервые, а это уже первый шаг на пути к большому счастью. Сделайте заказ, у нас замечательные акции на каждый день. — Не можем. На самом деле, говоря «мы не работаем», мой брат имел в виду, что мы не работаем вообще. У нас нет работы, и денег тоже. — Нет работы? — мужчина на мгновение отпрянул от столика, накрыв ладонью губы. — Ах, dios mio, так вы, должно быть, несовершеннолетние? Альбедо растерянно смотрел то на разговорчивого иностранца, то на брата. Теперь разговор с незнакомцем требовал от них все больших личных подробностей, вытягивая одну за другой. Нигредо положил руку на стол, подавшись немного вперед, несколько с вызовом глядя на развязного мужчину. — А вы, собственно, кто… хотя бы относительно этого заведения? Мужчина, нисколько не стесненный настороженным тоном своего собеседника, в ответ тоже подался вперед, улыбаясь крайне доброжелательно. При этом в нос Альбедо ударил плотный, густой аромат пряностей и чего-то сладкого, вишневого и пьянящего, от чего у него на мгновение даже закружилась голова. — Я хозяин этого заведения. Но да забудьте об этом сейчас же, для каждого своего гостя я, прежде всего, друг, хороший друг. Так скажите же мне, amigos, что с вашим положением? Твой братец выглядит совсем грустным. Альбедо постарался не выглядеть таким опечаленным, как на него указали. Впрочем, выражение его лица оживилось больше по собственному возбуждению — этот радушный испанец (во всяком случае обладатель соответствующего акцента) здесь был самым главным человеком. Альбедо выпрямился, стараясь подавить неловкость за свой растрепанный вид, и начал вежливо: — Если вы готовы нас слушать, я могу поделиться с вами. Нам с братом исполнилось восемнадцать в прошлом месяце, и работы у нас пока что нет. Заведения, в которых мы учимся, не позволяют нам устроиться на официальную работу или подработку, поэтому мы с братом решили, что нам нужно искать частные предприятия. У нас есть… небольшие финансовые проблемы, поэтому нам просто необходимо устроиться. — Закончив свое краткое объяснение, Альбедо постарался удержать взгляд склонившегося к нему для лучшего слушания собеседника; тот теперь ободрился еще больше, если только это было возможно. Не сдерживая своего возбуждения, мужчина хлопнул ладонью о стол, залившись резвым, почти что певучим смехом. — Ну надо же, как замечательно, какое совпадение! Если я пропускаю сиесту, то Бог обязательно вознаграждает меня такими прекрасными встречами! Право, amigos, вам очень повезло, что сегодня я не поддался своей старой и очень сильной привычке — видно, так надо было. Ох, если бы я спал, милая Сара постеснялась бы… Так, значит, у нас с вами теперь собеседование? Как давно я их не проводил! Сара, cariño, — мужчина отодвинул для себя стул, присел и сделал жест двумя пальцами девушке с фисташковыми волосами, — будь добра, три бокала Cava и миндаль. Ну что же, — он вновь обратился к братьям, — давайте знакомиться. Я — Кэйа Элерт, которому случилось остаться без второй материнской фамилии, но для вас, россенцев, это все равно не имеет никакого значения. Мне очень повезло оставить этот неприятный балласт, оформляя гражданство у вас. А теперь расскажите мне, кто вы и как мне вас называть? — Меня зовут Альбедо, а мой брат — Нигредо, фамилия Рейнигеры. Так вы испанец? И как давно вы живете в Россене? Почему именно в такой провинции? — Альбедо старался выказать взаимное дружелюбие по отношению к хозяину бара, уже чувствуя жар смущения, тронувший его уши и шею от такой неожиданно щедрой гостеприимности. Он глянул на Нигредо, который теперь почему-то решил отстраниться от беседы, положив одну руку на столик, и с недоверчивой внимательностью в упор смотрел на испанца. Альбедо снова перевел внимание на Кэйю, который уже удобно откинулся в темном деревянном стуле с многообещающим видом — этому человеку явно было что рассказать, и он собирался рассказать все своим новым случайным знакомым.