Non progrĕdi est regrĕdi

Let Down — Radiohead

      — Клянусь, я на эту семнадцатую квартиру заяву накатаю, полицию вызову! — взмах ножом, вогнанное острие столового прибора в дерево мебели, скрип зубов — или ножек стула?       — Ну Джереми, дорогой, молодежь развлекается… — ласковый голос, ластящийся к разгневанному мужу.       — Одиннадцатый час, шуметь запрещено после десяти, я достаточно натерпелся!       — Только пять минут одиннадцатого, ты слишком суров…       — Я вернулся с работы и хочу отдохнуть в тишине, а этой Блэр закон не писан! Нет, это ни в какие ворота!       Слышны гулкие удары барабанов песен из квартиры сверху, доносится через открытые окна заливистый смех мужчины и женщины, отчетливо различим удар пяток по старому, нуждающемуся в ремонте паркету, сквозь деревянное перекрытия без должного утепления гудит жизнь.       Джереми Фаулер был достаточно полным мужчиной средних лет со сверкающей лысиной, работавший за станком на заводе вот уже лет тридцать и женатый на недальновидной, но очень добродушной домохозяйке Жанне.       Типичная, будем честны, картина для любой точки мира.       — Нет, я покажу им, как устраивать шум и гам в доме, полном рабочих людей! Молодежь, конечно, никого не уважает и ничьи интересы ее не интересуют!       Грузный мужчина хватает купленный в кредит мобильный телефон — писк моды, да и еще со стилусом! — и несмотря на старательно удерживающую жену дергает плечом, сбрасывая ее руку с себя, стремясь установить свои порядки в этом доме.       — Милый, не горячись, пожалуйста!       — Жанна, не лезь в это, я сам разберусь! Или полиция разберется с ними, черт побери!       Громкий топот по деревянной старинной лестнице. Колошматя по несчастной двери — куда более грубо и несдержанно, чем некоторое время назад это делал врач — крича куда громче, чем музыка, мистер Фаулер будит несчастный этаж в который раз, заставляя соседей со всего подъезда высовывать сонные головы через узкое пространство приоткрытых дверей.       Дверь треклятой семнадцатой квартиры открывается нараспашку, стоило Джереми поднести кулак для очередного удара. Широко улыбающийся, возвышающийся во весь рост с уверенной выправкой плеч молодой человек лет приблизительно двадцати трех с легким раскаянием смотрит на разгневанного. Под его рукой тут же пролазит растрепанная, но абсолютно счастливая моська знакомой всем и вся Эйлин Блэр, сияя белоснежной улыбкой и заливая смехом весь недовольный дом.       — Мы уже заканчиваем, сэр, не гневайтесь на нас, прошу. Да, Эйлин? — опускает голову вниз, на темную макушку девушки.       — Эм, да, конечно! — растерянный, но абсолютно не раскаивающийся, в отличии от выражения лица Каллена голос, сопровождающийся переглядками между двумя взволновавшими общественность людьми.       — Быстро вырубайте свою шарманку, люди рабочие спать хотят, раз вы, балбесы, ничем не занимаетесь, это не значит, что другие такие же, как вы! Хоть раз подумали бы о ком-то, кроме себя самих и своего веселья!       Каллен глубоко и с особым пониманием кивает, а после оборачивается к Эйлин, что с поплывшим видом от алкоголя уже явно не воспринимала ничего и никого всерьез и не намеревалась даже притвориться виноватой:       — Эйлин, мне кажется, там осталось парочку гирлянд, которые можно было бы повесить у тебя в спальне, начни пока без меня. — намек поняли все-все находящиеся, кроме самой Блэр, которая, впрочем, спорить не стала и неровной походкой направилась за мишурой, лампочками и скрылась за очередным поворотом.       Каллен вздыхает, прежде чем повернуться с самой искренней улыбкой, в которой читались отчетливо вина и стыд. — Прошу нас простить, правда, больше шума не будет, обещаю вам.       — Ну вы уж проследите за ней! Никакого покоя в этом доме.       Занавес, антракт.       Карлайл с прилипшим к лицу выражением закрывает дверь, и стоит замку щелкнуть, а тонким пальцам врача повернуть ключ в замке, как звук громко втягиваемого воздуха в легкие разрезает тишину прихожей. Размеренные и твердые шаги свидетельствуют о том, что их обладатель направляется в спальню, единственную и крохотную в этой небольшой квартирке.       — Ну как дела?       И встречает фигуру, что с какой-то уж больно искусственной улыбкой смотрит на развешенные над кроватью, что вплотную придвинута к низкому подоконнику, мишуру, на разложенную по шкафу гирлянду, лампочки которой медленно меняли свой цвет, не давя на начавшую болеть голову Блэр.       — Их жизнь так скучна, разве нет? Каждый день они недовольны ее укладом, а тех, кто радуется, следует опустить с небес на землю, потому что не дозволено кому бы то ни было радоваться жизни, пока они ею и на нее обижены. Почему нельзя позволить нам жить так, как мы хотим, без навязывания своей незавидной участи?       Стадия вторая — или третья? — алкогольного опьянения: философские разговоры. Каллен едва сдерживает так и рвущуюся понимающую улыбку, делая небольшой шаг ближе к Эйлин. Ему все это знакомо — задаваться бесчисленным количеством вопросов, пытаться понять других, но через призму собственного малого опыта, только-только начавшего набираться. Карлайл помнит, как сам похожими словами, отличающимися лишь модой того времени, спрашивал пустоту, так и не дождавшись от нее ответа.       Каллен не желал того же самого Блэр. Не хотел, чтобы кто-то проходил через то же самое, что пришлось пережить ему самому, не желал той же участи, и раз мог помочь — он обязательно это сделает. Не позволит Эйлин наступить на те же грабли ошибок, не позволит набить похожие шишки, предостережет и поможет встать на ноги — так, как хотелось бы самому.       Без настойчивости и приставучести, ни в коем случае не сделав того, о чем бы Эйлин не нуждалась.       — Потому что, вероятно, они хотят, чтобы им кто-то с этим помог, но ввиду воспитания просить о помощи кажется им непозволительным. Это вызывает раздражение вместо должного принятия и смирения, а раздражение, в особенности накопленное, необходимо выплеснуть. — Карлайл делает шаг к девушке, что стоит у изножья кровати и обнимает себя руками, встает в метре от нее, оторвав наконец взгляд от украшенного убранства. — Или мы просто нарушили правила, установленные на законодательном уровне и нам еще повезло отделаться легким испугом.       Эйлин моргает, поднимая взгляд на Каллена, тот плавно переводит с мерцающей гирлянды глаза на Блэр.       Тихий, сдавленный смех, словно два подростка, которые сделали гадость, наконец осознали сотворенное.       — Пожалуй, вам после такого насыщенного вечера стоит немного поспать, Эйлин. — Карлайл легко касается плеча, едва ощутимо подталкивая обойти кровать и лечь, следя за неровной походкой — чтобы ненароком не зацепилась о ножку дубовой рамы, чтобы не упала и не расшибла себе нос.       — Вы так считаете?.. — голос неуверенный, сомневающийся и уже готовящийся оспорить — просто спор ради спора, а может, попытка привлечь еще больше внимания — Эйлин чувствует на секунду укол вины за то, что держит мужчину здесь так долго, заставляя возиться с ней.       — Именно, предписание врача, мисс Блэр. — произносит таким тоном серьезным, наполняя интонацию сердитостью и изрядной важностью, от которой они снова смеются. Так задушено, давясь смешками и едва ли не хрюкая, пока улыбку пытаются скрыть, опуская уголки губ вниз, закрывая лицо ладонями.       Каллен оставляет ее на минуту, отходя за ее мобильным телефоном, который уже успел зарядиться, садится на корточки напротив, протягивая устройство и слегка потрясывая его, концентрируя внимание Блэр:       — Когда проснешься, тут же напиши об этом, ладно?       — Ладно-ладно…       — Эйлин, пожалуйста…       — Клянусь, доктор Каллен, я все сделаю. — столкновение взглядов, битва особой заботы врача и легкомысленности пациента.       Очевидно, побеждает чувство вины Блэр, заставляя отвести глаза и наконец проникнуться всей серьезностью, что была направлена относительно ее самочувствия. Кивнув так, что подбородок столкнулся с грудью, настолько, что перед глазами неприятно перекосило картину мира, Карлайл успокаивается, дождавшись, когда тонкие женские пальцы заберут телефон, отложат на тумбочку, когда вся пьяная тушка наконец завалиться на левое плечо, помогает найти одеяло и накрывает по плечи.       Последнее, что помнит Эйлин, это мягкая, едва заметная улыбка, успокаивающая ее сознание, что кишит мыслями. Она с чистой совестью откладывает все самокопания и всяческую жалость к себе, кутаясь в одеяло сильнее и засыпая совершенно счастливой.       Кажется, Каллен что-то говорил, а может, это было пение? Возможно, Блэр спросит об этом в их следующую встречу, если не побоиться, может быть, она спросит обо всем, что произошло в этот вечер, когда-нибудь она обязательно поинтересуется причинами и мотивами, что двигали хирургом.       А пока она спит и видит только покой, что всегда веял от врача, чувствует наконец затишье и не ищет в нем подвоха, думая, что всегда найдется тот, на кого она может положиться.

***

      Поправив прядь, что упала на нос и заставляла Блэр пытаться ее смахнуть даже во сне, впрочем, безуспешно — вследствие чего та постоянно чихала — Каллен наконец заканчивает напевать колыбельную, которую слышал бесчисленное количество раз в лазаретах от женщин, что приходили к своим детям.       Вслушиваясь в тишину квартиры, которая нарушается лишь размеренным тарахтением мотора холодильника да дыханием Блэр, Каллен наконец встает с кровати, открывает окно на проветривание, оставляет дверь в спальню открытой — чтобы воздух шел дальше спальни, чтобы выветрился запах алкоголя, чтобы, в конце концов признается самому себе, услышать, если что будет не так, пока он тут.       Осматривает квартиру заново, без бесконечно бегающей вокруг Эйлин, которая, как заведенная юла, все вертелась-вертелась-вертелась, не давая и секунды покоя и передышки, напоминая Карлайлу его дочь, что была еще ниже Блэр и еще более непоседлевее. Каждая семейная фотография в достаточно бедных рамках подвергается тщательному осмотру, каждое лицо изучено, пока наконец Каллен не замечает фото, что остро бросалось в глаза. Фото, стоящее на кухне, которое он не заметил лишь по той причине, что сидел к нему спиной все это время.              Фото слишком знакомой женщины, лишь выглядящей куда более старше, чем он помнил. Фото, в углу рамки которого была повязана черная ленточка и Каллен замирает в коротком ступоре, а его идеальное зрение на долю секунды подводит, и вместо престарелого лица на снимке видит молодое и такое живое.              В абсолютной тишине квартиры семнадцать старого спального района Глазго, Карлайл Каллен, по всем документам являющийся внуком Карлайла Каллена-старшего, который работал в больнице Глазго в конце второй мировой войны и до тысяча девятьсот пятьдесят пятого, смотрел на фото своей дедушкиной подруги молодости, и наконец понял всю взаимосвязь бабушки Эйлин Блэр с почившей бабушкой из рассказов, чье имя девушка ни разу не упоминала.              И что удивительно, он никогда не интересовался тем случаем в больнице с ее бабушкой, ведь он работает с живыми в реанимации, а не практически ушедшими стариками. Никак не поинтересовался личным делом Кваттроки, не желая бередить еще совсем свежую рану Блэр, не проявлял никакой вовлеченности конкретно к ее прошлому, слушая внимательно лишь детские рассказы, где всегда была бабушка, но никогда Розетта.              Сначала один тихий смешок, затем второй, и вот Карлайл давится этими тихими, как всегда бархатными смешками, в которых никаких радости или веселья нет. Каждый вздох становится ножом, что царапает глотку, словно жажда, каждый выдох обжигает легкие осознанием всей ироничности и комичности судьбы.              История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса, согласно Гегелю, и Каллен никогда и подумать не мог, что действительно столкнется с подобным.              Что в его судьбе предначертано снова столкнуться с потомком Кваттроки, снова в Глазго, снова в состоянии разрозненности в его семье, при тех же обстоятельствах и при схожих состояниях и самих женщин.              Прошлое поглощает врача, заставляя погружаться во все более и более трагичные события, перед которыми были, конечно, и светлые воспоминания.              Но сознанию свойственно помнить более ярко негативное, что сильнее ударяет по состоянию, чем что бы то ни было яркое и светлое. Едва ли не намеренно игнорируется счастье и словно подстроено и абсолютно специально подсовывает все то, что когда-то привело в состояние полного, безоговорочного низвержения в пучину отчаяния, боли и безысходности.              В миг Карлайл чувствует бессилие, пока внезапно ослабевшие пальцы, предательски подрагивающие и на кончиках онемевшие, поднимают фотографию на свет от уличных фонарей за дешевенькую хлипенькую рамку, покрашенную в черный и покрытую каким-то второсортным лаком, что от специфической влажности климата потрескался в миг и придавал еще более старый вид.              Словно не пару месяцев назад Эйлин Блэр потеряла бабушку — а Каллен-старший подругу — а с десяток лет назад.              Но для Карлайла утрата нова и хоть сколько раз он не терял ранее людей, близких его вечно открытому и доброму сердцу, каждый раз — как первый. Полоснуло по четырехкамерному мышечному органу, обожгло, словно сигаретным дымом, которым все пропахло в этой старой квартирке, легкие, сковало грудные мышцы, стянув их колючей проволокой, а на голове, словно обручем, водрузился терновый венец, впиваясь шипами в кожный покров.              Она была ему дорога.              Розетта Кваттроки была безумно дорога и важна.              Рамка трещит под напором пальцев — Каллен и не заметил, как сжал их, стиснув несчастное ДСП, которое и без того держалось на честном слове. Вечным проклятием ложатся утраты в его душе, на его плечи, каждое имя вырезается на кресте, утяжеляя тот в десятки раз, но Карлайл несет это бремя с полным осознанием произошедшего, несет так долго, что, казалось, он давным-давно должен был сломаться под гнетом давления содеянного и того, что не предотвратил.              Таков его путь.              Его личное бремя, которое на него возложил Господь, если оный существует.              И Карлайл верил, что за его грехи ему будет воздано по заслугам, что его бич полноправно приведет его к личному котлу в пекле. И эту судьбу Каллен примет также, как и сейчас возложенную на него ответственность за тот дар и проклятие, что ему было даровано и что он даровал другим.              И все же, как он не мог заметить этих сходств? Такой же отзвук смеха, одинаковое выражение недовольства, когда идентичный нос морщился на долю секунд, скрывая за маской безмятежности раздражение, прищур в подозрении, когда веки сужались так, что самой радужки и зрачков невозможно было отличить за длинными черными ресницами, и как эти же глаза не были отличимы за широчайшей улыбкой сверкающих белизной и едва заметным желтоватым налетом от кофе.       Кофе они любили тоже обе до безумия. Одинаковая строгость в одежде, всегда неяркие, поглощающие тона, не привлекающие к себе внимания, один и тот же вкус кофе — Блэр рассказывала, что его привила ей бабушка.              Каллену не позволяло взвыть от боли лишь самообладание и отточенное с годами умение держать себя в руках. Мысль, что его вопль мог разбудить Эйлин, что его несдержанность могла спровоцировать соседей, отрезвляла, быстро приводя в чувства.              Рамка с фотографией отставлена на комод с посудой обратно, в тишине едва слышны шаги хирурга, когда тот заходит в спальню — снова — и лишь для того, чтобы проверить, не разбудил ли ненароком девушку в каком-то из своих порывов, который случайно пропустил.              В лунном свете и тройном отражении уличных фонарей от окон соседних домов Эйлин Блэр была не то похожа на свою тезку, о которой он рассказывал ей давеча парой часов назад, не то на бабушку. Карлайлу мерещилось, что скулы были более отчетливо выражены из-за легкого недоедания и измотанности в поствоенный период, пока та работала под его начальством предка в приемном отделении главной больницы города Глазго, что был втрое меньше, если не больше, чем сейчас. Ему казалась иная форма губ, более пухлые, чем те, что были присущи Эйлин, которые вечно сжимались, скрывая эту полноту в строгости и недовольстве.              На спокойном лице ветки за окнами создавали причудливые образы прошлого, сводя Каллена с ума.              Лишь титанический контроль заставляет Карлайла не сбежать из квартиры так, что только пятки сверкали, и все, что он делает — закрывает окна плотными шторами, что достались по наследству и были такими толстыми, что не пропускали ни единого луча света в комнату.              Теперь, в свете ночника, Блэр выглядит только как Блэр: ни единый призрак прошлого не терзает воспалившееся сознание врача. Присаживается рядом, и продавившийся матрас заставляет Эйлин скатиться к нему поближе. Заворочавшись, она поворачивается спиной, не давая взглянуть в лицо даже во сне, что вызывает у мужчины добродушную улыбку и очередную ассоциацию с Элис.              Легкий, едва ощутимый поцелуй в висок сквозь темные пряди отросших волос наверняка покажется Блэр наваждением на утро, но для Каллена это словно прощание с Розеттой, отправление в последний путь независимо от того, что та погребена вот уж несколько месяцев как.              Как-нибудь он узнает, где могила почившей Кваттроки, быть может, станет опорой, крепким плечом для Блэр в походе на кладбище, но ни в коем случае не оставит, как то было с Розеттой.              Он не даст истории повториться в том фарсе, который был заложен в суть изречения Гегеля.       И Карлайл Каллен-старший, ровно как и младший, искренне надеется, что Розетта Кваттроки обрела наконец крылья, встретившись там со своим мужем и наконец перестав нести то бремя, что было ей отведено, ту ношу, что была выделена ей судьбою на всю долгую жизнь.              А пока, с новыми открывшимися фактами, у него появились такие же новые старые задачи, которые были все также цикличны.              Словно история чуть более чем пятидесятилетней давности повторялась, наступая на пятки Каллену, не давая никак отпустить прошлое.              Но сначала он все-таки уберет квартиру за их праздником, желая помочь Эйлин хоть как-то.              Чувство долга перед Розеттой побуждало предпринимать еще больше усилий по отношению к ее внучке.       

***

             Чувство вины есть сожаление.       Сожаление о содеянном или о том, что сделано не было.       О том, на что не хватило решимости и о том, на что ее, наоборот, хватило в пылу эмоций.       О том, что не было сказано, о том, что повисло в воздухе неозвученным, о том, что так и не сорвалось с языка, сдерживаемое тысячей и одним фактором.              Виноваты ли мы в большинстве наших проблем? Да.       Имеет ли смысл корить себя, стоит ли заниматься самобичеванием, самоедством и пропитываться неконструктивной жалостью к себе? Вероятно, нет. Но всякому опыту необходимо логическое завершение в виде вывода, чтобы не наступить на грабли.       Только в нужный момент мы все равно забудем о логическом звене эволюции и поступим согласно нутру нашему, подсказывающему на эмоциях и выработавшихся инстинктах на основе непроработанных травм. Человеческое естество, которое в итоге у большинства людей действует в обиход всех резонных аргументов, заставляя игнорировать очевидные факты и повторение, цикличность истории.              Возможно, ну так, гипотетически, предположим, что вся эта игра в «если бы да кабы» нужна людям для возмездия собственному чувству вины. Для того, чтобы снять с себя груз ответственности, перевести стрелки на других, снять с себя полномочия и заявить — нет, это не я сделал, это меня спровоцировали. Ну или что-то в этом роде.              Эйлин снилось безумная катавасия всего и сразу, разыгравшаяся в ее сознании, выведенном из хлипкого равновесия большим количеством алкоголя. Ей казалось, что своим касанием она облегчала души людей, снимая с них груз ответственности — удаляя те участки их жизни в памяти, что вечно не позволяли зажить ранам, заставляя их бесконечно гнить.       Что она позволяла людям, с которыми обошлись несправедливо, перестать чувствовать вину лишь одним касанием. Что от нее была польза и она нужна была кому-то за кадром, тому, кто придерживал ее плечи, когда она слишком перестаралась, тому, кто подносил чашку с кофе и тому, кто знал наперед по упавшей тени на лицо о том, какая эмоция только начала зарождаться на уме.              Этот сон — чистой воды безумие, поглотившее Блэр после смешивания неприлично большого количества алкоголя. Сон, в котором она наконец приносит пользу, а не наносит вред своими необдуманными действиями под влиянием эмоций. Сон, после пробуждения от которого она чувствует себя тонущей в своих надеждах и мечтах.              Надежда — безбожно сильное оружие.       Заставляющее поверить в неё с пол-оборота, проигнорировать реальность и очевидные факты, которые ты видишь, признаешь, но не учитываешь, снова и снова наступая вроде бы на различные грабли, но при этом совершая те же ошибки, что и раньше.              С тяжеленым камнем на душе, Эйлин садится на кровати, а после опускает на холодный паркет ноги — сквозняк впервые не ходил в ее квартире, но все еще плохо работающее отопление в старых трубах и таких же древних батареях никак не помогало против декабрьского мороза.              Глаза падают на телефон, память услужливо подкидывает просьбу Каллена написать.              Блэр пишет.              «Все еще жива, все еще дышу, удивительно, но впервые не замерзла под одеялом в нашем превосходном климате».              Получает едва ли незамедлительный ответ, что заставило Эйлин задуматься о том, не сидел ли в обнимку с сотовым врач. Укол вины за долгий сон задевает, но Блэр прогоняет — уж в этом она себя точно винить не станет.              «Славно. Я оставил еды в холодильнике, привез твоих зерен для кофе, промыл кофемашину. Позавтракай, настоятельно рекомендую».              Лицо вытягивается, пока пальцы печатают необдуманные сообщения.              «Очередной приказ врача?»       «А диагноз какой для такого лечения?»              Каллен печатает недолго, но все же Эйлин успевает просверлить в надписи «печатает…» дыру.              «Диагноз: острая зимняя хандра. Лечение: поддержка близких, кофе на завтрак, а вечером обязательно зефир и какао».       Блэр первое время не находит слов, сверля дыру уже в ответе, который с таким нетерпением ждала. В голове крутилось от «почему ты, черт побери, это делаешь?» до «спасибо», которое напишет уже сквозь пелену слез благодарности и непонимания, чем она, собственно говоря, заслужила такого человека в своей гнилой жизни.              Она действительно пишет «спасибо», получая в ответ это заезженно-стереотипное, но не менее приятное душе «обращайся, я на связи». На кухне действительно продукты, которые могут пригодится для приготовления пищи. Кофемашина сверкала чистотой, приоткрытый поддон намекал на то, что и промывку всей системы тоже Каллен запускал.              Рутина поглощает неизменно, позволяя навести хоть какой-то порядок в мыслях за уже привычными движениями, которые выполняются без ее особого, пристального внимания и участия.              Уже за столом Блэр пишет Каллену о том, какой у него график на официальных государственных выходных и не найдется вечера свободного на нее. Чтобы показала достопримечательности, провела по картинным галереям, провезла по парочке замков в пригороде и наконец он говорил, а она слушала, а не бесконечно уделено было внимание ей.              Чувство вины за свой эгоизм, проявленный буквально каждую их встречу, съедало нутро, пока Эйлин вглядывалась в свое отражение в черноте ее кофе, заставляло и побуждало создавать все больше идей для встречи и только для того, чтобы Каллен говорил и наконец рассказал хоть немного о себе: есть ли семья, где жил раньше, кем работал его отец, кто он по гороскопу, когда у него, в конце концов, день рождения, почему именно в этот климат и еще с тысячу личных вопросов.              Каллен сообщает «дыры» в его расписании, пока Блэр наконец берется за ум и открывает таки учебники к экзаменам промежуточной аттестации, которые буквально на носу, пока хирург на работе, а школа еще не насела со всей макулатурой на нее и необходимой бюрократией.              Так проходит январь.              За редкими встречами, бесконечной занятостью, принесенным кофе от Каллена, который буквально выбежал в свой обеденный перерыв, чтобы облегчить ее тяжелую долю преподавателя средней школы, за прогулками по вечерам, за тревогой от подступающего очередного экзамена, который она безусловно сдаст, потому что никогда не обладала никакими проблемами с памятью или работой сознания.              За еще более редко совпадающими выходными путешествиями по Шотландии. Они были в замке Стерлинга, где Каллену приходилось ловить ее, пока Эйлин в очередной раз, засмотревшись на виды, перестала обращать внимание на свое окружение и не глядела совершенно под ноги, так и норовя свалиться со скалистого обрыва, по дороге оттуда проехали мимо величественного и могучего в своих размерах монумента Уоллеса, в который хирург отказался наотрез идти, потому что не желал ловить Блэр снова, во дворце Линлитгоу, да причем еще и ночью, пытаясь поймать призраков Марии де Гиз и Маргарет Стюарт, бывали и в замке Дун, где поговаривали, что намерены будут снимать что-то связанное со средневековьем, и снова, снова пытались поймать призрак Стюарт, правда теперь Марии. К сожалению обоих, безуспешно.              Как-то раз побывали и на озере Лох-Несс, и пока Каллен смиренно терпел — ведь именно так Эйлин и считала — неуемную Блэр и ее бесконечную тягу ко всему таинственному и неразгаданному, покрытому флером загадочности, они объездили сначала все близлежащие окрестности, а затем уже и решили на марш броски в глубины области, где связь не ловила совершенно.              Порой, возвращаясь в Глазго, сил не хватало и тогда в паре десятков километров они останавливались в загородной резиденции — старом домике, который нуждался в капитальном ремонте — Кваттроки, в которой, как Эйлин казалось, Каллен ориентировался ничуть не хуже, чем она сама, без каких либо подсказок.              Блэр смахивала это на свою тревожность, что пробивала потолок всех показателей ввиду изматывающей сессии.              Она вообще не замечала многого, что было не сильно глубоко сокрыто, пока показывала старый альбом с фотографиями юности своей бабушки и жаловалась, что некоторые каким-то неведомым чудом, видимо от старости, рассыпались и стали рваными, скрывая многих людей, с которыми была знакома Розетта.              После окончания сессии освободилось больше времени, и кроме поездок в самые различные руины их страны сам Карлайл стал выводить их в свет — на различные постановки в Глазго и Эдинбурге, таскал ее в музеи, проявляя непривычную ему нетерпеливость и несдержанность по отношению к желанию увидеть камеру Обскура.              Вечера преобразились, и теперь не в компании тишины своей квартиры Эйлин пыталась взять себя в руки после второго или третьего бокала красного вина, а в театрах и кафедральных соборах, оборудованных под концертные залы, в компании ставшего одним из завидных холостяков Глазго попивала шипучку шампанское. Пока они сидели в ложе первого этажа, которая была предназначена на четверых, но были они только вдвоем — и Блэр заставляла себя не думать о том, почему при полном зале два кресла в самом завидном месте были свободны, предпочитая думать о том, что люди внезапно приболели или у них появились дела, чем Карлайл Каллен, хирург местной больницы, выкупил все ложе, чтобы в итоге сейчас шептать на ухо перефразированные слова Гамлета, добавляя к этому что-то свое — «отсебятина, которую я в юности с друзьями шутил, ставя сценки», так он говорил.              Каллен не давал заскучать, хоть этого с Эйлин никогда не случалось, но что самое главное, он не давал погрузиться в прежнюю пучину, предоставляя столько пространства, сколько ей необходимо и при этом чутко ощущая, когда он нужен и когда должен вмешаться, а когда ему не стоит появляться на горизонте и дать времени обмозговать что-то самостоятельно.              Так проходит февраль.              Они все чаще были в ее загородном домике, где Карлайл, закатав рукава рубашки и сбросив пиджак на только пропылесошенное кресло, собственными руками помогал с тем, на что Блэр думала потратить деньги с премии: вызвать бригаду разнорабочих, чтобы они переложили деревянные, сгнившие перекрытия, чтобы паркет новый положили, чтобы проверили балки, дабы на нее не свалился внезапно второй этаж, переложили крышу…              Каллен, получив обязательный добровольно-принудительный отпуск, потому как начальство требовало, не находит ничего более занимательного, чем ремонт ее дома.              Блэр оставалось только поражаться и работать на «подай-принеси-подержи вот тут», а также закупать материалы — неравноценный, как ей казалось, обмен, но это был единственный компромисс, к которому они все же смогли прийти.              И все же, несмотря на то, что Блэр таки выяснила и любимый цвет, пищу, сорт винограда, расплывчатую историю детства, взросления, молодости и парочку похождений во время студенчества, у нее все равно было ощущение, что Карлайл очень многое недоговаривает и что она все равно ни на долю не приблизилась к знанию его прошлого и пониманию его, как личности.              Мотивы все еще оставались за кадром, причины его действий, несмотря на объяснения, которые базировались на желании помочь и не допустить тех проблем, что были у него в схожей ситуации, казались Эйлин недостаточно основательными, чтобы тратить уйму денег, сил и времени на нее.              В любом случае, она чувствовала себя безумно обязанной, вечно виноватой, такой же подбитой собакой, которую выхаживает слишком добрый человек для этой планеты.