Non progrĕdi est regrĕdi

Jigsaw falling into place — Radiohead

      А затем пришел март.       И с ним пришла тревога.              Столь знакомая, которую Блэр встретила, как старую подругу, пригласив за один обеденный стол, распивая с ней на пару стопку валерьянки вперемешку с настойкой пустырника.              Авось поможет, может, станет чуть легче.              Карлайл рекомендует ей пропить курс магния, обосновав ее состояние повышенным уровнем кортизола, упавшим гормоном чего-то там, что Эйлин, признаться честно, даже не старалась запомнить.              Карлайл говорит ей уделять больше внимания отдыху, выделять свободное время на себя и спать здоровые восемь часов и более. Меньше поддаваться нервозности на работе и по вечерам разводить эту благополучную бурду, которую прямо сейчас залпом, словно водку или, того более, чистый спирт, Блэр опрокинула в себя.              Карлайл спрашивал у нее, почему она так волнуется, но Эйлин не могла выдавить и слово в ответ, кроме как этих пропитанных ложью «я не знаю».              Все она знала.              Начиная с собственных пристальных взглядов, которые она уже и не думала скрывать, не стесняясь удерживать зрительный контакт и после того, как ее поймали на горячем, продолжая замирающим дыханием при прикосновении к своему локтю или плечу, с внезапными перебоями начавшим работать сердце, тяге, уже даже инстинктивной, чем намеренной, к тому, чтобы быть физически ближе к извечно крепкому и поддерживающему плечу Каллена, и заканчивая полной и беспросветной собственной тупостью, которая проявлялась в чем угодно, и обострялась, стоило небезызвестному врачу появиться на горизонте.              Эйлин боялась собственных чувств, боялась не иметь возможности с ними совладать, зная, что относиться к ним так, как было прежде — до смерти Розетты, до всей кутерьмы со своей личностью — она не может. Возложенная ответственность за собственную жизнь, свалившаяся так внезапно, убила всякое желание поддаваться ребячеству и инфантилизму, что ранее были присущи, а вместе с тем и пришло полноценное, глубокое понимание, что будущее Эйлин Блэр никто, кроме нее самой, не построит. Денег нет — больше никто не заплатит за курсы или не подарит коньяк тридцатилетней выдержки из элитных дубовых бочек, — как нет и того, кто перехватит хоть какую-то сферу ее жизни за нее, чтобы облегчить долю.              А значило, что либо ее будущее, либо эти здесь-и-сейчас эмоции.       Эйлин пугала перспектива потерять голову и в итоге остаться у разбитого корыта ни с чем.              Безусловно, естественно и абсолютно очевидно, что она не могла сказать этого Карлайлу.              Но волновали Блэр не конкретно чувства, а больше то, что с каждым днем, несмотря на дымку влюбленности — каждый раз, когда язык поворачивался с этим признанием даже в тишине собственной квартиры или головы, Эйлин морщилась, словно съедала самый кислый лимон в своей жизни — и сквозь призму розовых очков, ей становилось очевидно, что, сколько бы времени она не провела с Калленом, как часто он бы не перехватывал ее с работы — а в последнее время это стало абсолютно рутинным явлением, которое Карлайл обосновывать не торопился — и каким бы не привычным ритуалом стал кофе, разделенный в обед на двоих, Блэр узнавала о его настоящей действительности примерно ничего.              Нет, их встречи были не бесконечным монологом о ней единственной, отнюдь. Не подумайте, Карлайл говорит очень много, да только пусто и в обход: то о случае на работе, который, конечно, будет эмоционально окрашен, но все равно не передаст ни капли о самом хирурге, о приготовленном на ужин ризотто с курицей в кисло-сладком соусе со всеми сопутствующими прилагательными о восхитительном вкусе, но ни слова о том, как его задолбало мыть после посуду, ни намека на его усталость после суточной смены на работе.              Эйлин, безусловно, была молодой, наивной и безопытной дурочкой, но она всегда была невероятным интуитом по жизни и точно могла сказать, что Карлайл Каллен был слишком идеален.              Что, конечно, и тревожило ее.       На чаше весов, против ее внутренних смятений, стояла влюбленность, настолько оглушительная, что о любого рода подозрениях всегда забывалось.              В конце концов, это ведь гормоны, верно? Она всего лишь ищет подвох там, где его нет, хотя бы потому, что врач действительно по натуре своей очень добрый, открытый и жертвенный, тут у Блэр в полном согласии сходились все аспекты личности, а она просто не может поверить в свое счастье.              И именно из-за этих мыслей, вечно поглощенная внутренними монологами, Блэр, проходя мимо газетных прилавков, не замечает кричащих заголовков первой полосы о зверском убийстве, разговоров в учительской о взволнованных родителях, которые опасаются отпускать от себя подальше детей, в том числе и в школу, и не акцентирует никакого внимания, не складывая пазла даже тогда, когда ей в очередной вечер после работы Каллен говорит о том, чтобы она не гуляла по темным переулкам ни в коем случае, и домой возвращалась с кем-то.              Не-е-ет, наверное, Карлайл просто параноит.              А в глазах того то и дело мелькает беспокойство и тщательно скрытая тревога, имевшая все основания на существование.                     

***

      

      Предельно мерзкая погода, против которой, как и против лома, не было приема и хоть какого-то даже мало-мальски успешного способа укрыться, проникала сквозь слои одежды прямо в кости, окутывая холодом и заставляя подрагивать. Зябкость, влажность, ветер с реки — как ни старайся, как ни укутывайся в сотню слоев, все равно замерзнешь.              Блэр, запихнув руки в карманы, все держала плечи поднятыми, а голову вжатой так, что шеи не было видать вовсе. Каллену, который вышагивал рядом, но на приличном расстоянии в соответствии со всеми нормами приличия, здешний «легкий» бриз был как море по колено — нипочем, в общем. Поднятый воротник шерстяного пальто закрывал его шею, укутанную в шарф, подаренный Эйлин, но подбородок поднят высоко и выглядел Карлайл статно, не то что нахохлившийся воробей рядом с ним.              — И вот мы на остановились в ресторане на берегу всей компанией, парочка вот этих вот знакомых моего друга, ну премерзкие люди, признаюсь тебе честно, предлагает сделать селфи, достает телефон, мы, значит, кучкуемся, — Блэр сопровождает слова действиями, наглядно передавая атмосферу, что тогда царила, рассказывая очередной случай из прошлого, — и она выдает знаешь что? «Ой, что-то камера мутная…», а она перед этим весь телефон обляпала руками после какого-то сладкого десерта. Я ей отвечаю: «Камеру протрите» и тут все оглушительно захохотали! Я сама не поняла, почему это смешно остальным, но она такая недалекая, что смеяться над таким даже запретно.              — Но запретный плод так сладок, верно?              — Да! Поэтому я не удержалась. Теперь, когда плохое настроение, напоминаю себе это все представление. Она даже не поняла, что я над ней поиздевалась! Мне почти стыдно.              — Ключевое слово — почти, Эйлин. — Каллен журит мягко, а глаза сверкают так и не прозвучавшим смехом. Эталон вежливости и джентльменства не станет смеяться над чужой тупостью, очевидно.              Они возвращались с постановки Макбета в местном театре, выступали студенты, так что чувствовалось время.              — Как тебе в итоге?              — Давай скажем так — они старались. — Блэр тяжело вздыхает, оглядывая практически опустевшую улицу позднего пятничного вечера первой недели марта. — Но ощущается что-то от модерна, какая-то другая школа, не классическая постановка совершенно. Мне не понравилась эта экспрессия, чистой воды постоянная попытка самоутвердиться и выпятить грудь. Где сдержанность, Карлайл, где та стать, которой нас воспитывали с детства. Кто мы, испанцы по натуре, разве нам характерна эта горячесть натуры? — вскинув руки, Эйлин сокрушительно качает головой. — Ощущается наигранность, никакой возможности погрузиться в историю, чувствуется абсурд от того, настолько смехотворно.              — Молодежь развлекается, они немногим старше тебя.              — Или тебя. Но посмотри на нас — мы не бросались никогда громкими словами тем, кто нас не устраивает, не стараемся показать, что мы вечно такие из себя прекрасные, целуйте наши ноги и не привлекаем к себе внимание криками. Мы же с Туманного Альбиона, черт возьми!              Блэр немного повышает голос, но совсем слегка, быстро осекаясь. Оглянувшись воровато по сторонам, топает ногой, да так, что удар каблуком создает оглушительное эхо, заставив Эйлин саму смутиться содеянного, а Каллена лишь тихо смеяться в шарф.              — Таковы реалии, не все же будут ледяными глыбами, коими нас представляет весь мир.              — Они о манерах не ведают, Карлайл.              — Манеры, воспитание, аристократизм — это слова прошедших веков.              — Это история! Кто мы без нашей истории?! Где их великая гордость и чувство собственного достоинства?!              — О времена, о нравы. — Каллен не спешит успокоить, остудить пыл, но и не распаляет в то же время, держа более нейтральную позицию смиренного принятия.              Конечно, Эйлин и смирение ввиду возраста, уже слишком большого для юношеского максимализма, но слишком маленького для покоя и умиротворения, были понятиями противоположными и, как и параллельные линии, пересекаться не могли.              Блэр, стиснув челюсти, останавливается, запрокинув голову к небу и, набрав холодного воздуха в легкие, надеется, что он понизит градус разъяренности.              Она слишком консервативна к изменениям, но вместе с тем и упряма в желании, чтобы было так, как она сказала — что-то преподавательское в ней прослеживалось. Профдеформация, даже можно было сказать.              — О времена, о нравы… — повторяет девушка тихо, растягивая гласные, пока полностью не приходит к внутреннему консенсусу, что она — д’Артаньян, а все остальные — пидорасы, в котором согласилась с неизбежной деградацией общества без строгих правил, рамок и морали, в которых её бабушка воспитала.       Это все походило на какую-то намеренную попытку привлечь к себе внимание, неказисто сыгранную сценку, так и диктующую «ну посмотри же на меня, какой я крутой, обрати же на меня взор, увидь, как это задело мое хрупкое эго, ведь теперь я расскажу об этом всем и каждому в этой манере, продемонстрирую всю степень несогласованности действий и абсурдности слов». Люди так старались выпятить грудь и придать себе больше, чем в них было, значения, что наоборот, падали в глазах окружающих. Ненужные слова, бесполезные внезапные действия, движения такие, словно они — в кукольном театре и управляет ими первоклассник, никогда не державший в руках ниточек, привязанных к ручкам и ножкам игрушки.              Вместо стати — крики, вместо двух слов, которые способны даже на место поставить — монологи, переполненные неопытностью, пылкостью и буйством эмоций.              Эйлин скривилась, но постаралась принять данность. Принять новую реальность со всеми ее кривыми линиями, которые шли против ее прямых представлений.              Каллен смиренно ждал ее, глядя безотрывно и с всепоглощающим, даже казалось, что голодным, интересом в глазах, и столкнувшись с ним взглядами, Блэр даже замирает, потонув в потемневших радужках.              Не стесняется, не отводит взгляд. В ее глазах неизменное, неугасаемое любопытство, которое преследовало вечно с момента их первой встречи.              Карлайл подает ей локоть, за который она ловко цепляется, и вот они поднимаются по мостовой, и местами он придерживает, стоит ее каблуку попасть между булыжников.              — Так как там твоя пациентка, мисс Марпл, кажется? Кстати, она случайно не в родстве с той самой Марпл? — держась двумя руками, обхватив крепкую руку так, что ходила по тонкой грани приличий, порой легко и едва ощутимо и заметно проводила большим пальцем по дорогому шерстяному пальто, что очевидно было не совсем ново, но в крайне презентабельном виде, что говорило о бережливости хозяина и его отношении к своим вещам.              — Идет на поправку, частенько отвлекает медсестер от работы, рассказывая детективы со своей однофамилицей. Но мало ли Марплов, как и Смитов, как и Блэков на планете?              — Кстати о Блэках: мимоходом, когда в очереди за кофе стояла, передо мной свой заказ ожидала девушка с такой фамилией. Но знаешь что самое странное? Видимо для разнообразия обычной фамилии ей дали крайне оригинальное имя — Антарес. Она еще была одета довольно странно, вроде Хэллоуин давно прошел, а она все в мантии.              — А как ее фамилию узнала? Понятно, что имя со стаканчика кофе. — интересуется, чуть наклонившись вперед и повернувшись лицом, чтобы держать зрительный контакт.              — С ней был еще один такой, тоже в балахоне, она называла его змеей подколодной и все бросалась язвительными комментариями, судя по интонации, скрытыми за упреками перед каким-то моральным выбором, хотя я, признаться, слабо уловила нить разговора — они говорили такие слова, которые словно из другого языка были. — девушка слабо махнула рукой в лёгком негодовании и только. — Еще на меня обратили внимание, так, вскользь, сказав, что от моей ауры, представь себе, несет клыкастыми. И что это значит, какая аура? Сколько грамм для такого эффекта необходимо?              — Может это стиль такой, сейчас же прогрессивное время, все самовыражаются, как хотят. Что любопытно, так это имя: Антарес это самая яркая звезда созвездия Скорпион, так что таинственная незнакомка, возможно, родилась либо в конце октября, либо до двадцатых чисел ноября. — Каллен с крайне задумчивым видом — не хватало ему усы, как Пуаро, покручивать пальцем во время дедуктивных рассуждений — приходит к определенным выводам, вытаскивая из памяти старые данные по астрономии. И лишь благодаря тому, что тот отвернулся, реакция незаметна на последнюю фразу.              Эйлин смеется не громко, но заливисто, чудом устояв на не совсем устойчивых каблуках:              — О, доктор Каллен, мы теряем в вас детектива! Не думали стать Шерлоком Холмсом нашего времени?              — Когда-то, когда был молодым, раздумывал.              Блэр осознает, что это, кажется, первый раз, когда он говорит о чем-то личном про себя прошлого. Понимает, что либо сейчас, либо никогда — потому что навряд ли случится еще один волшебный вечер, в который они после театральной постановки решат прогуляться по ночному Глазго, слиться с древней историей этого города, прочувствовать все, что видели эти каменные кладки и булыжниковые мостовые.              — Расскажешь? — она звучит крайне неуверенно, смотря умоляюще, но при этом скромно снизу вверх на него и что-то от подобного взгляда у Каллена вздрагивает и сотрясается на душе, и отказать он никак не может на такую открытую, чистую просьбу:              — Мой отец был пастором, жили мы в совсем глухой деревеньке. Я всячески помогал ему и готовился продолжить его дело. — уклончиво отвечает, ни разу не солгав.              Но и не сказав полную правду, которую Эйлин знать не было нужды.              — И ты никогда не думал о том, чтобы стать кем-то другим? Не священником, а, например, космонавтом или…?              — О, конечно думал, но я всегда хотел помогать людям. — легкая тень искренней улыбки вырисовывается на точеных, красивых и выразительных губах Каллена и Блэр практически краснеет от того, что сама присвоила такую характеристику им.              Ей думается, что Карлайл погрузился в воспоминания о прошлом и с учетом того расслабленного, лишенного беспокойств лица, наверняка эти картины прошлого приносят радость и несут в себе оттенки положительных эмоций.              — И таким образом ты пришел к тому, чтобы стать врачом? — Они медленно, но верно преодолели очередную узкую улочку, перейдя к следующей и Каллен, несмотря на некоторую погруженность в события прошлой жизни, часть себя и своего внимания так или иначе отдавал Эйлин — чтобы та, не дай боже, в очередной раз, запрокинув голову к на редкость чистому небу, на котором нет-нет, но все же были заметны звезды, несмотря на световой купол, не решила снова поставить ногу как-то не так между двумя отполированными временем камнями.              — И так я пришел к врачеванию. — Утвердительно кивает, выводя их из пешей части города к парковке, на которой стоял серебристый мерседес. Машина врача, работающего в приемке, порой проводящего операции — и когда он успел ординатуру пройти-то, в его возрасте? — приветственно моргнула, отключая сигнализацию, стоило Каллену в кармане нажать на нужную кнопку разблокировки замков дверей.              Он, естественно и очевидно, открывает перед Эйлин пассажирскую дверь, держа вторую руку в сантиметрах десяти от макушки девушки, предостерегая возможное столкновение с крышей автомобиля.              — Вы водите так, словно делаете это с рождения, доктор Каллен, в чем секрет успеха? — Блэр, пристегивая, игриво подмигивает, наклонив голову к плечу, безотрывно скользя глазами по свежему лицу, на котором не было и капли усталости. Может, только синяки под глазами стали чуть ярче и выразительнее.              — Практика, только она и время.              — Да полно вам, не так уж много вы живете для того, чтобы тягаться стажем с, например, дальнобойщиками или таксистами на пенсии.              Карлайл сначала слабо улыбается, а потом вовсе заливается смехом, уверенно выруливая на трассу, что вела сквозь город к спальным районам.              — Скажем так, было время, когда после учебы я садился за руль и ехал куда глаза глядят. — Карету, и извозчиком был не он. — Тогда и отточил навыки: дорога была разнообразная, качественная и вся в ямах, асфальтированная, насыпная, брусчатка или сквозь поле.              — Звучите сейчас, словно вам несколько веков, потому что иначе я не могу представить, когда вы успели это все сделать. — А откуда столько средств? Богатые родители, большое наследство? — Простите за мою бестактность, хотя вроде этот вопрос задавать нельзя разве что женщинам, но все же, Карлайл, сколько вам лет?              Каллен слабо улыбнулся и в глазах — наверное, ей все же померещилось и это все отблеск от уличного фонаря вдоль дороги — проскочила искра какого-то юношеского озорства.              — А как думаете? — вернувшись к автостраде, уверенно поворачивает руль ладонью, второй локоть положив на подоконник — максимально расслабленная поза, располагающая к себе, к общению, не заставляющая зажиматься пассажира в напряжении.              — Если пораскинуть мозгами, условно, вы в восемнадцать уже в университете, в двадцать три его заканчиваете, сколько лет ординатура, по моему шесть? Восемь? — Блэр загибает пальцы, высчитывая. — Вам точно больше двадцати восьми, но клянусь, я слышала, что вам двадцать три, пока лежала в больнице!              Каллен давиться, закашливаясь, правой рукой, сжатой в кулак, прикрывает рот, и почему-то Эйлин начинает казаться, что он не прочищает горло, а смеется над ней.              — Двадцать шесть, мисс Бэр, потому что я экстерном закончил университет, сдав все дисциплины с аккредитацией на два года раньше и после этого уже по знакомой вам схеме.              — Вы, наверное, один из самых молодых врачей в мире?              — Не могу утверждать обратного, но и подтверждать ваши слова не имею никакого права.              — Разве? — Эйлин, едва ли не нахохлившись, поправляет вентилятор, из которого шел теплый поток воздуха, прогреваемого печкой, и складывает руки на груди.              Карлайл думает, что она слишком похожа на воробья прямо сейчас, такого намокшего, взъерошенного, демонстрирующего крайнее недовольство.              Приходится прикрыть рот ладонью снова, изобразив чесание щетины, которая не торопилась к вечеру отрастать.              — Нет доказательств. — разводит руками и приподнимает плечи, показывая всем телом, что он совсем тут не при чем.              — О, ну Бога ради, вы же не математик, чтобы доказывать мне тут теорему!              — Эйлин, а о чем спор?              Блэр подвисает на очередном взмахе рук, которое должно было отображать всякое негодование к словам врача, да только замирает, сначала глупо хлопая ресницами, потом нахмурившись.              — Не помню.              — Значит, несущественно. — И улыбается самой голливудской улыбкой, сворачивая во двор к подъезду Блэр.              Эйлин заполняет знакомое чувство утраты чего-то важного, чего-то, что похоже на одеяло в прохладную весеннюю ночь, чего-то, без чего жить, в целом, можно, но совсем не хочется.              Ей на секунду хочется даже вернуться в ту скорлупу, из которой она благодаря Каллену и вылезла — напиться таблеток, запить вином, протестировать свой организм, устроить ему прогулку в пижаме по еще не тающему снегу в ночной минус, — но резко одергивает себя от этого импульса, совершенно не понимая его причину.              Ведь так хорошо, верно? Стабильно, тихо, спокойно и тепло. Забота Карлайла и так окружает, но не хватает? Не хватает острых ощущений, опять? Так накопи на поездку в Исландию, устрой рискованный поход к одному из действующих вулканов, зачем же себя разрушать ради внимания?              — Эйлин? Все в порядке? — голос вторгается инородным элементом во внутренний монолог, от чего Блэр качнулась в сторону, приходя в себя. Так и застряла, сверля дыру в собственных коленях, стянутых колготками черного цвета.              — Да, порядок, просто думала, когда можем еще сходить куда-нибудь. — Улыбается, хоть и натянуто, но в целом сойдет, ведь от правды не так уж далеко.              Лишь с другой стороны рассматривала перспективу встречи — и разлуки.       Каллен, правда, не торопится верить и тянет с реакцией, смущая, нервируя, напрягая молчанием и твердым взглядом, глаза в глаза, охра с примесью золота в серость неба Шотландии. Проходит, наверное, с секунд тридцать молчаливого диалога на ментальном уровне, в котором врач старательно выскабливал какие-то для себя выводы из лица Блэр, на котором так и застыла маска неуверенности и смятения, прежде чем Карлайл вообще кивает дважды, словно не с первого наклона головы соглашаясь с собою.              Эйлин мерещится, что он сглатывает слюну, морщась, словно горло дерет, и кажется, что у него зрачки расширились так, что затопили все знакомое ей золотое кольцо радужки.              Но вот он моргает и все возвращается на круги своя, заставляя Блэр четко определить необходимость выспаться.              Врач открывает свою дверь, обдавая все таким же противно холодным кусающимся ветром, и покидает машину, чтобы открыть ей дверь, проводит до двери подъезда и уже желает войти внутрь, как оказывается остановлен женской ладонью, обтянутой дорогой кожей перчаток — его подарок, потому что устал от ледяных пальцев, что холоднее кожи мертвеца — на своей груди.              — Простите, но если вы проводите меня до двери, то мне ничего не останется, кроме как вас пригласить на чай, а время позднее, полагаю, завтра вам на смену и надо отдохнуть. — Эйлин улыбается виновато, слегка опустив глаза с вечно горящих теплом и добротой глаз на мужественный, но гладкий подбородок — действительно, и как ему удается не становится колючим к вечеру?              — Верно, а вам обязательно надо выспаться, вид у вас, конечно, слегка болезненный, не подцепите в рассаднике зараз сезонный вирус или грипп, пожалуйста. — Врач никогда не перестает быть таковым, верно? Ни подкола, что она просто не хочет видеть, ни подозрения в ненужности и назойливости, ни укола за прямоту, которую можно принять за грубость.              Эталон понимания.              — Это у меня то рассадник болезней? Вы вроде работаете в больнице, доктор. — Эйлин не может удержаться от мягкого подтрунивания, так и замирая, когда Карлайл внезапно поднимает руку, чтобы убрать за ухо выбившуюся прядь. Кожа его перчаток крайне нежна и мягка, от них приятно пахнет кремом и девушка представляет, как Карлайл по вечерам перед сном натирает материал, чтобы вещь выглядела, как новенькая.              — В больнице они под контролем, а вот у вас маленькие озорные пираты разносят заразу всем подряд. — Возможно, будь Блэр из воска, она была бы уже у ног Каллена, потому что что-то тает внутри от этого взгляда, что-то, чему она отлично знает определение, что-то, от чего щемит в груди и что-то, что врач знает как четырехкамерную мышцу, которая батрачит круглые сутки, семь дней в неделю, по плюс-минус тридцать дней в месяц, двенадцать таковых в году и в лучшем случае за восемьдесят-девяносто лет века, что разгоняется до рекордных ста двадцати ударов в минуту в неподвижном положении.              Возможно, глаза Эйлин слегка покрываются пленкой слез, пока губы держатся растянутыми в едва заметной улыбке, которую невозможно охарактеризовать, потому что таких слов еще не придумали ни в одном языке.              Возможно, ей кажется, как Карлайл произносит ее имя, но не так, как всегда, а перекатывая его беззвучно на языке, пробуя с иной стороны. Может быть, ей кажется, что он улыбается ей в ответ так, как не делают друзья.              Все это на самом деле только может быть. Потому что она так хочет, а когда хочется, и колется, и совершенно сводит с ума, то померещиться может всякое и сколько бы Блэр не хотела бы ошибаться, хорошее имеет свойство кончаться.              Каллен перемещает ту руку, которой убирал прядь, ей на затылок, чуть ниже опуская и потянув за шею к себе.              Единственной мыслью у Блэр является то, что она так и не почистила зубы после того, как во время антракта в буфете поела плесневелого сыра за счет друга.              Но он наклоняет одной рукой так по-свойски ее голову к себе, касается мягкими прохладными губами ее лба, как обычно родители проверяют детям температуру, как самые близкие, те, с которыми связь глубже, чем у любовников в страсти или супругов в рутине.              С бесконечной признательностью, с заботой и тем, как хотелось бы показать ценность, с желанием оберегать от всего мира и не дать быть забитой ногами судьбою до смерти, сберечь от любых ножей в спину, спасти от боли потерь и падений во время роста.              Спасти от сожженных крыльев во время полета.              Эйлин зажмуривается так сильно, что перед глазами искры сверкают и уже тянется к Карлайлу, чтобы схватить за ворот пальто, чтобы прижаться близко-близко, впечататься, никуда не отпустить, как он отстраняется первым.              — Доброй ночи, Эйлин, и пусть тебе снится только хорошее.              Она жалеет, что у нее нет денег на хороший фотоаппарат, а та мыльница в мобильнике в темноте Глазго не поймает той степени красоты Каллена в его искренности и открытости, что ей хочется просто остановить время, мгновение, умолять судьбу дать ей пару секунд, чтобы запомнить его таким: преисполненным умиротворением и спокойствием, тихо проживающим счастье, когда смотрит на нее так, словно она — восьмое чудо света, которое он сам открыл, которое хочет уберечь от всех невзгод этой несправедливой жизни.              — Доброй ночи, Карлайл.              Ей на больше слов не хватает сил, потому что вся выдержка израсходуется на то, чтобы сохранять презентабельный вид, чтобы не дать слезам покатиться по щекам и чтобы не броситься ему в след, чтобы не пасть в ноги и не умолять уходить.              Блэр ломает от ее влюбленности, которая заставляет ныть каждый сантиметр костей, которые хотят сорваться с места и остановить мужчину, которые едва держат ее и могут в любую секунду хаотично распасться.              — Завтра в Ричмонд-парке в два на обеде жду, как всегда, на нашей лавочке.              Он действительно сказал нашей?              — Конечно. — Эйлин с трудом натягивает улыбку, искусственно демонстрируя слегка пожелтевшие зубы с налетом от кофе, и кивает, чувствуя, как штормит от переполняющего, всеобъемлющего чувства окрыленности, эйфории, которая напрочь отбивает всякую возможность здраво мыслить.              — Беги в квартиру скорее, а то действительно простынешь. — Напоследок подмигивает, заставляя девичье сердце дрогнуть, чтобы забиться еще быстрее.              Блэр не помнит, как она добралась по лестнице до своей квартиры, не помнит, как дрожащими руками искала нужный ключ и царапала им замочную скважину, все пытаясь попасть в отверстие, но помнит, как судорожно запирает все замки и скатывается на пол, обнимая свои колени, все также при параде, накрашенная.              Ее переполняют эмоции, гормоны и отчаянное желание выдавать желаемое за действительное.       Этого всего так много — как раньше, до всей этой истории, до бабушки — и вроде бы отдаленно знакомо, но с непривычки ощущается как минимум один ядерный взрыв внутри.              Эйлин позволяет себе тихо плакать, позволяет не волноваться о том, чтобы смывать потекшую тушь и смазанный тональник, позволяет не думать, как будет отдавать испачканное пальто в химчистку и не думать, как будет болеть голова после слез и как тяжело будет после этого засыпать.              Ведь, на самом деле, так хорошо.              

***

                    Блэр чувствует себя рассеянной, когда теряется между домашними бытовыми делами, начиная и бросая на полпути то уборку на кухне, то мытье зеркала и раковины в ванной, то пылесосит пол в спальне, но забывает его помыть, моет лишь в гостиной окна, так и оставляя мокрую тряпку на подоконнике.              Она также лишь с небольшой долей внимания проверяет тетрадки шестиклассников, спустя две или три бросая это дело, понимая, что не вовлечена в процесс, откладывая стопку от себя подальше и ссутулившись за кухонным столом, ставит на ладонь подбородок, вперившись впереди себя.              Вспоминает его запах, мечтательно прикрывая глаза, вспоминает уверенное движение рукой, что спрятала ее за крепкую, прямую спину, когда не дал перебравшему бизнесмену во время выхода из театра сбить ее с ног, обнимает себя за ребра, стискивая грудную клетку, как мог бы он.              От тоски хочется взвыть и скулить, как подбитая дворняжка. Что ж вы, доктор, не в ответе за тех, кого приручили? Почему оставляете на свою волю, если жить без вас — равно муке и пыткам?              Бесцельно бродит от одной части своей квартиры в другую, имитируя деятельность. Пару уроков отменили, потому что родители требовали что-то вроде карантина или дистанционного обучения из-за нависшей опасности над городом — какой опасности? — так что Эйлин выдала задание на самостоятельное обучение через школу, их куратору, то есть, классному руководителю, и осталась дома, скользя взглядом по интерьеру квартиры, так и не зацепившись взглядом ни за что конкретное.              Придя к выводу, что так продолжаться не может — сил моральных на это неопределенное шатание уже не хватало — заставляет себя помыться, одеться и отправиться в библиотеку, искренне надеясь, что изучение особенностей кельтских языков, уходя к истокам, к пракельтскому, поможет отвлечься от разрозненных дум, да только текст все никак не ложился в голове, расплываясь отдельными словами, что не вязались в осмысленные предложения.              Древние талмуды о языках плавно перетекли к менее старым летописям семнадцатого века, к гонениям ведьм и охотникам за ними. Ленивые мысли вспомнили о вчерашней истории про пастора Каллена-старшего, когда глаза зацепились за абзац, который заставил интуицию Эйлин очнуться от состояния, в котором все утро пребывала.              «Известно, что во время борьбы с нечистью велась охота на всяких подозреваемых в инакомыслии граждан зачастую служителями божьими и если ранее охота на них носила локальный характер, то в во времена Гражданской войны, на фоне роспуска епископальной церкви и упразднения традиционных судов, функции искоренения сверхъестественных угроз перешли к специальным комитетам безопасности графств. Одним из способов проверки подозреваемых женщин было чтение библейской истории распятия Иисуса Христа. Если она не заплачет, значит, ведьма. Другим доказательством были осмотр тела, поиск метки дьявола. Также была выработана особая процедура за подозреваемыми в колдовстве — наблюдение.              Особого размаха гонения достигли в Восточной Англии, где под руководством самозваного «Генерального истребителя» Мэтью Хопкинса — казненного в тысяча шестьсот сорок седьмом — суды вынесли более двух сотен смертных приговоров только за один тысяча шестьсот сорок пятый год, причём треть обвиняемых составляли мужчины, заподозренные в ликантропии. К моменту реставрации монархии в тысяча шестьсот шестидесятый году жертвами систематических чисток стали не менее четырёх тысяч человек, подозревавшихся в связи с потусторонними силами, что позволяет современным демографам рассматривать этот период как кульминацию европейской охоты на нечисть в условиях военно-теократической диктатуры.»              Почему-то Эйлин задерживает дыхание, сверля взглядом какой-то явно не самый лицеприятный рисунок так себе художника, наваявшего кровожадную иллюстрацию «обращения человека в вампира», а перед глазами вспоминается один из заголовков первой страницы любых газет о странных смертях от обильной потери крови, которой, на удивление, вокруг тела не было и о поразительных укусах на шее, слишком широких для змей, слишком аккуратных для зверя.              Все это кажется смутно знакомым, словно где-то подобное слышала и нет, не в книгах или фильмах, не от знакомых во время полуночи и их детских забав, но Эйлин так и не успевает схватить мысль за хвост, замечая, как моргнул экран мобильного — она уже опаздывала в парк к Каллену.              Эйлин кажется, что она видит тень у окна в отражении поцарапанного стекла телефона, кажется, что кто-то стоит и совершенно точно следит за ней, но стоит поднять голову — там точно и явно никого нет.              — Чертовщина какая-то. — Раздосадованно чертыхается шепотом, мотнув головой и выбрасывая этот случай из головы.              Собирается так быстро, невежественно захлопывая книги и ставя обратно, топотом ног нарушая абсолютную тишину, вызывая явное негодование библиотекарши, но ей сейчас все равно.              Вылетая из здания по монументальным ступеням, на ходу ищет контакт Карлайла, уже собираясь написать ему извинения и что она очень торопится, как замечает непрочитанное сообщение выше.              «Срочные дела, я должен вылететь ближайшим рейсом в Италию, поэтому не смогу прийти. Приношу извинения, с меня билеты на женитьбу Фигаро в главном театре».              Блэр останавливается посреди пешеходного перехода и оживает только тогда, когда ей гудят с особым негодованием, заставляя сдвинуться с места на тротуар и только тогда до нее доходит, что она прочитала.              Не думая, она жмет кнопку вызова — Каллен не поднимает трубку ни с восьмого гудка, ни после повторных трех звонков и Эйлин решается на отчаянный, полный бестактности шаг — заявиться к нему домой и чтобы он наконец объяснил, к чему такая срочность и ответил наконец, нужна ли помощь.              Она знала адрес, потому что один разок так все же бывала, так, помогала занести некоторые документы из больницы, потому что была рядом, потому что Карлайл не успевал ввиду какой-то встречи в банке, чувствуя себя впервые значимой и не нахлебницей бесконечной доброты врача.              Правда, топографический кретенизм берет свое, а название улицы она не помнит и Эйлин плутает по улицам до позднего вечера, звоня Каллену каждые полчаса, пока батарея телефона не садиться и отчаяние берет свое, заполняя ее от головы до пят, заставляя бессильно прижаться к облицовке новостройки, коснуться горячим лбом холодной плитки, жмурясь от усталости и ощущения полной безысходности.              Уже темнело и она была уверена, что Каллен улетел и она не успела. Она почти дошла до его дома, дома казались знакомыми, но будучи неосвещенными, фасады сливались в один и понять, какой подъезд нужный не выходило.              Всхлипнув, Эйлин бесцельно скользит глазами по машинам во дворе, практически пропустив серебристый мерседес с открытым багажником, но в последнюю секунду импульс по нейронам достигает своей цели — Блэр срывается с места, подбегая к фигуре, которая паковала вещи в автомобиль.              — Карлайл! Карла… — она впечатывается в него с разбегу, давясь всхлипом, воздухом, который собиралась вдохнуть, сжимает в кулаках шерсть пальто и тянет на себя, повиснув на чужих руках, которые моментально подхватили, не давай свалиться уставшими ногами на колени.              — Эйлин, что ты тут делаешь? Я же написал, почему ты не дома? — искренне удивленный голос над макушкой, крепкие объятия, касания твердые, возвращающие из ада собственных мыслей на Землю.              — Я думала, — всхлип доноситься до Каллена, заставляя того чуть ли не подавиться любые зародышем возмущения ее присутствия в темноте одной, — думала, что не успею, я думала, что ты уже улетел, я думала, что я одна и что ты больше не вернешься, я…              Тонкие пальцы отпускают пальто только чтобы сильнее его сжать, чтобы впечататься в чужие ребра руками, чтобы почувствовать его, живого и настоящего здесь, рядом с ней.              — У меня какой-то мелкий воришка-оборванец телефон в парке выкрал прямо из рук, я не успел его догнать, в обеденный перерыв — час-пик — слишком много людей, он успешно затерялся в толпе, я не думал, что ты будешь так волноваться, ничего же не случилось… — голос звучит одновременно мягко, но при этом растерянно, рука на макушке поглаживает волосы, пропускает пряди между пальцев и приятно массирует голову, которая гудела так, что каждый звук отдавался громким эхо в ушах.              — Так подумай в следующий раз, я… Ты ничего не объяснил и… А тут орудует маньяк, имитирующий вампира, я все прочитала…              — Я знал, что вы, мисс Блэр, эмоциональна, но о вашей впечатлительности не ведал. — пытается перевести в шутку, разбавить атмосферу, отвлечь от зацикливания на потере, чтобы вернуть хлипкое равновесие и успокоить хнычущую подругу.              — Ты дурак! — легко ударяет по спине, вызывая разве что смех у мужчины. — Да что?              — Ничего-ничего, я искренне виноват, что не попрощался лично, но мне объявили внезапное участие в конференции в Риме и мне ничего не остается, как вылетать буквально через… — он сверяется с наручными часами, убрав одну из рук со спины Эйлин, — час. Мне надо торопиться, прости пожалуйста, я не успею довести тебя до твоего дома, так что держи.              И протягивает ключи с забавным брелком львенка, которые Эйлин принимает не сразу и смотрит совершенно непонимающим взглядом, в котором читался очевидный вопрос — зачем?              — Останься в моей квартире на ночь, чтобы не шататься по улицам — маньяк ведь действительно есть. Да и в целом, хранителем моего дома на время моего отъезда я все равно никого не могу объявить, кроме как тебя, хотел было оставить соседке ключи, но раз уж так удобно сложилось.              Карлайл выглядит таким человеческим, таким простым в этот момент — не предусмотрел таких базовых вещей, так несуразно потирая затылок и действительно производя впечатление не вечно успешного врача, но и обычного человека, который мог о чем-то не подумать и чего-то не спланировать, хотя всегда казалось обратное.              Этого вполне хватает, чтобы успокоиться. Эйлин вытирает рукавом дорожки слез, шмыгает носом, перестав сжимать тело так, что, казалось, сломает напором ребра, и слушает инструкции о том, какие ключи к чему, в последний раз машет рукой Каллену и смотрит вслед быстро уезжающей машине, стараясь не слушать интуицию, которая вопит об опасности и том, что все эти три месяца были лишь затишьем перед бурей.              Она заходит в чужую квартиру без сил, сбрасывая на входе свое пальто и падая на диван — потому что кровать, все же, Карлайла и ни нога, ни рука не поднималась ее занять — тут же вырубается в беспокойном сне.              Эйлин сниться кровь, крики и лязг зубов, ей сниться что-то на латыни, сниться сверкающий сталью меч, отражающий костер и сниться много рыжего, согласно предрассудкам — ведьминского.              Ей сквозь сон кажется, что по ногам прошелся сквозняк, которого ранее точно не было и все форточки были закрыты, кажется, что кто-то склонился над ней, втягивая запах и кажется, что кто-то шепчет ей на ухо «а вот и тайна святоши-вегетарианца» и это так пугает, заставляя сердце замереть, что она дергается, мгновенно садясь на диване и крутит головой, все пытаясь отыскать источник звука.              Никого.       Абсолютная тишина.       Лишь холод лижет голые щиколотки и холодит ступню сквозь ткань кед.              Эйлин закрывает лицо руками, тихо плача от страха. Почему он покинул ее тогда, когда нужен больше всего?