Предать или предаться?

      По пути из галереи Хельштром выслушал её отчёт о проделанных переговорах и назвал успех: «Относительно приемлемым». На это Адель только закатила глаза, уверенная, что на большее рассчитывать и не приходилось. К удивлению, майор не высадил её на ближайшей остановке, как она просила, а можно сказать потребовал, довезти прямо до дома. По началу она сомневалась стоит ли говорить ему настоящий адрес, ведь до этого гестаповец знал только про кинотеатр, но потом вспомнив какую должность, и в какой организации тот занимает, с тяжёлым сердцем назвала заветные слова. Машина подкатила к дому и остановилась напротив мигающего фонаря. Стэфан вылез, чтобы открыть дверь. — Не думал, что вы живёте в таком, — майор подбирал слова, и Адель буквально видела, как на его языке вертится «отвратительном». — Неблагополучном районе. Неужели не можете снимать жильё где получше? — К сожалению, зарплата переводчика не столь высока, чтобы я могла себе это позволить. И это было чистой правдой, даже несмотря на то, что переводчики ценились, деньги водились далеко не у каждого. — Сколько же Вольфганг вам платил? — искренне удивился мужчина. Адель, уже было готовая озвучить сумму, вдруг хитро улыбнулась: — А сколько готовы платить мне вы? Дитер довольно рассмеялся, и может ей и показалось, но этот смех уже не был столь ледяным. — А вы та ещё штучка, — майор скользнул по ней оценивающим взглядом. — Этот вопрос мы с вами и впрямь ещё не обсудили, поэтому приезжайте завтра в офис, мне в любом случае нужны от вас переводы документов, — его тон с шутливого в мгновение ока вернулся к деловому. — Стэфан даст вам адрес. И впредь, вы должны будете являться ровно в девять, каждый день, за исключением выходных и праздников, разумеется без опозданий. Если ваша работа затянется допоздна, то Стэфан будет отвозить вас до дома, но в остальное время, перемещения — это ваша забота. Мне нужны дисциплина, грамотное и чёткое выполнение обязанностей и никакой расхлябанности. Всё ясно? — Есть, — не задумываясь отчеканила она, понимая почему этот человек получил столь высокую должность. Его холодному и жёсткому тону невозможно было не подчиниться. Она вылезла из автомобиля, дождалась пока водитель вынет визитку из кармана и поплелась домой. Выжитая как лимон. Новая работа оказалась куда трудозатратнее прошлой. Правду говорят: цени, что имеешь, лучше может и не будет, но нет того, что не сможет стать хуже. ***       Быстро закинув в рот кусок хлеба с тонким слоем масла, (которое она старалась растягивать как могла, ведь оно было в дефиците), Адель повалилась на кровать, уставившись в потолок. Скорее всего друзьям всё же придётся рассказать о том, на кого она теперь работает, только как это сделать, как подгадать нужный момент, не понятно. Станут ли они вновь осуждать и ненавидеть? Увидит ли она вновь в глазах Шошанны красные огоньки злости? Тоска о несбыточных, потерянных днях навалилась на грудь новым, уже казалось непосильным грузом. Она больше не могла довериться им, не могла рассказать о том как ей страшно, как она презирает и себя и всех вокруг, как желает поскорее умереть, чтобы перестать врать, и как боится объятий вечного мрака. Она не могла взять их за руки, и как прежде улыбнуться, сняв все маски, представ собой настоящей, отблеском ушедшей Дели. Она не могла отступить от их плана, ведь сама же и дала искру, от которой зажегся огонь, который уже не сможет угаснуть, пока не утолит свою кровавую жатву. ***       Адель чувствовала, как силы с каждым днём покидают её всё больше и больше, будто тень позади высасывала последние крохи жизненной энергии. Она похудела, а лицо осунулось, оставляя отпечаток тревог и забот, который лёг на кожу призрачной вуалью возраста. В былые дни никто не смог бы дать ей меньше тридцати, в то время как ей ещё не исполнилось и двадцати пяти, но война забрала наивный взгляд и пухлость щёк не только у неё, а почти у всех. Всё реже на улицах можно было встретить лица не тронутые морщинами и глаза, в которых ещё сверкала надежда и вера в лучшее. Народ привык обращать внимание не на внешность, ведь уж слишком обманчивой она теперь стала, а на манеру речи и умение держаться твёрдо. Адель хотела верить, что у неё получалось и то, и другое. К её удивлению штурмбаннфюрер оказался начальником строгим, но вполне справедливым. Зарплата выросла почти в два раза, в то время как работа перестала быть скучной писаниной из бесконечных бумаг и переводов, и стала в основном практической. Деловые встречи, различного рода мероприятия, да и просто налаживание связей. Разумеется, документами всё ещё приходилось заниматься, но Хельштром держал их в чётком порядке, так что разобраться было куда легче, чем в захламлённом беспорядке Бергмана. Ещё одним фактором того, что она ощущала некое облегчение, было отсутствие Заммеля и тому подобного внешнего шума. Офис, и по совместительству личные апартаменты майора, находились в престижном районе в центре Парижа, и занимали пять просторных комнат на верхнем этаже украшенного лепниной здания. Видимо до оккупации здесь проживала очень богатая семья, потому что вещи ими оставленные могли составить целое состояние. Адель не знала можно ли назвать Дитера эстетом, но он всегда поддерживал идеальный порядок, нигде нельзя было увидеть и пылинку, а в вазе всегда стояли свежие цветы. И такая красота и роскошество порой оборачивались для неё проблемой, ведь, как и говорил майор, он требовал от своих подчинённых такой же военной выправки, а похвастаться педантичной аккуратностью Адель, увы, не могла. Так и теперь, после очередной встречи штурмбаннфюрера с местным мелким чиновником, на которой она выступала не только в роли переводчика, но и писаря, майор увидев её записи, принялся отчитывать: — Фройляйн Дитмар, скажите, как по-вашему я должен понимать это предложение? — он тыкнул в мелкие каракули. Его голос оставался спокойным, но Адель за неделю близкого нахождения уже довольно неплохо научилась распознавать стальные нотки его тона, и понимать, когда за маской вежливости, начинает проступать раздражение. Она, всё это время стоящая за его спиной, наклонилась, чтобы прочесть записи: — Макс кол-во… рабоч… мжно нанять на один обкт… сто пятьдесят… — Не надо, я понял, что вы сами ничего не понимаете, — он отбросил листок, откидываясь на спинку кресла. — И что мне с этим делать? Он пригладил волосы ладонью, и Адель поймала себя на мысли, что ей невероятно хочется схватить его за голову и растрепать эти всегда идеально уложенные пряди, чтобы в нём появился хоть один изъян! Ведь не идеальность и есть признак живого человека, а ей всё чаще казалось, что Хельштром больше похож на каменную статую или машину, заточенную исключительно на выполнение задач, и единственные доступные этому механизму эмоции — раздражение и скука. — Фройляйн Дитмар, — вернул в реальность его показательно мягкий голос, из-за которого уже не скрываясь просачивался ледяной холод. — Что мне с этим делать? — Я всё перепишу, штурмбаннфюрер, прошу прощения, — быстро проговорила она заученные фразы. В последние время она всё чаще и чаще стала извиняться, не вкладывая в это ни малейшей толики искренности. — Мне сложно сразу и переводить, и записывать. Мужчина быстрым движением ноги развернулся к ней. Теперь она смотрела на него сверху вниз, но никакого ощущения преимущества не было и в помине. Майор никогда не давал забыть кто здесь главный. — Значит нужно больше стараться, Дитмар. Он нарочно не стал добавлять вежливое «фройляйн». Адель теперь уже тоже знала, что делает он так только когда очень сильно злится. Она мысленно удивилась, что такая мелочь смогла довести его до точки кипения, с другой стороны, никогда ведь не знаешь с какой ноги он сегодня встал. Уже привыкшая к быстрой смене настроения начальства, девушка потупила глаза, придавая лицу самый виноватый вид, и согласно закивала. — Только не надо этой актёрской игры, вы не на сцене! Адель удивлённо подняла глаза. С Бергманом такой трюк всегда срабатывал… Она напоролось на его разочарованный взгляд и в груди неприятно кольнуло. Мысль, что ей отчего-то больше не хочется видеть его таким, заставила злость всколыхнуться внутри ярким водоворотом пламени. Да что с ней творится?! Почему она вообще думает о том, какие чувства у него вызывает? Он же фашист, тварь и нелюдь, ей должно быть наплевать на него и его мнение! — Хорошо, штурмбаннфюрер, — не сумев сдержать раздражительные нотки, проговорила она, не отводя прямого взгляда от его светлых глаз. Выдержать этот напор оказалось далеко непросто, но она изо всех сил, сжимая за спиной руку в кулак, заставляла глядеть. Её злость обернулась против неё же, буквально клокоча внутри, но не находя выхода. Ей очень, до белого шума в голове, хотелось накричать на Хельштрома, выплеснуть всю ту боль, страх, ненависть, отчаяние! Плевать, что будет потом, убьёт — не убьёт, она больше не в силах терпеть эту пытку недосказанности и лжи. Идея мести, такая яркая и жгучая, дающая стимул жить, не требующая взамен ничего, кроме беспрекословного подчинения, вросшая в саму её суть, теперь начинала съёживаться, словно волос, поднесённый к огню. Не пропадать, но меняться, наконец снимая маску, открывая истинное лицо, и это лицо ей претило так же, как и то, в которое она сейчас вглядывалась. Потому что в них сквозила одинаковая, опустошающая, заставляющая сердце покрываться коркой льда, бесчувственность. Под этой маской скрывалась она сама, обезображенная отчуждённостью и безразличием, с таким же колючем и омертвевшем взглядом, как и у майора Гестапо. А она так не хотела быть такой же… — Вам плохо? — обычно этот вопрос задавался с теплотой и обеспокоенностью, но штурмбаннфюрера тревожило сугубо практическая его составляющая, ведь если ей нехорошо, то некому будет выполнять работу, а он терпеть не мог, когда что-то не доводится до конца. Адель разлепила пересохшие губы и впрямь ощутила, как тело неожиданно стало свинцово тяжёлым. — Да, у меня… Голова… Желание накричать сменилось ощущением полной безнадёги. Такие качели сопровождали её ежечасно, будя по утрам в поту, не давая закрыть глаза вечером. Она боялась ночи, ведь в тенях от лампы чудились смутные силуэты, а в криках с улицы, мольбы о помощи. Но как только спальня погружалась во мрак, и усталость преобладала над страхом, к ней приходили призраки будущего, и отблески прошлого. Всё чаще снились кошмары, полные голосов родителей и смеха брата, сменяющиеся криком Шошанны и её собственными вкрадчивыми, но лживыми речами: «Убей… Убей их всех… Ты будешь героем, а они просто сдохнут, захлебнувшись в собственной крови… Их смерть смоет всё горе, давая покой… Убей… УБЕЙ!» Чудовища жаждали расплаты, а она хотела скорее избавиться от их всюду преследующего шёпота. А в это время Шошанна и Марсель придумывали план, рассчитывали сухие цифры, чтобы никому уж точно не удалось выжить. Адель, к собственному облегчению, особого участия в мозговых штурмах не принимала, скорее отсиживаясь в углу и кивая, когда к ней обращались. И если раньше именно она была координатором всех действий, то теперь бразды правления всецело переняла в свои руки Шошанна. Адель погибала на удобренной местью почве, в то время как Дрейфус расцветала, наконец обретя смысл своего существования или же его конечную точку. Адель тоже казалось, что она его обрела, но потом что-то пошло не так, и сейчас она совсем не понимала, чего же желает. Она всё ещё ненавидела каждого нациста, каждую тварь, что отдавала приказы, но всё же убить… Порой ей казалось, что в ней ещё недостаточно ненависти, чтобы сделать это. Надёжнее убить себя. Полные сомнений дни перетекали один в другой, а ответ так и не приходил. Адель начинала думать, что она сходит с ума, потому что невозможно одновременно желать чего-то настолько сильно, но вместе с тем и отвергать всей душой. Уже на каком-то автоматизме она выполняла задачи, ходила по улицам, здоровалась, улыбалась, а лёд, сковавший её с начала войны, постепенно превращался в пыль и расползающуюся пустоту. Она словно умерла внутри, но продолжала жить снаружи, имитируя человеческую жизнедеятельность, хотя уже давно потеряла эту искорку. Поэтому ей приходилось всё чаще ловить себя на мысли, что общение с Шошанной и Марселем больше не доставляет того удовольствия, как раньше. Доверие было потеряно, быть может она ощущала это не одна, но ребята этого никак не показывали, хотя стена, что выросла между ними, продолжала укрепляться, по камушку строясь вверх. Адель приходила в кинотеатр уже не каждый день, всё меньше улыбалась, никак не находя себе место, чувствуя, что теперь она предаёт не только себя, но и их. Пусть и не в буквальном смысле, она не отказывалась от плана, не говорила чего-либо против, когда Шошанна предложила поджечь все имеющиеся плёнки, таким образом взорвав зал. Нет, она всё ещё поддерживала их, хотя на душе было неспокойно. Не счесть сколько раз она смотрела на себя в зеркало, бесшумно шепча проклятия, испытывая липкое отвращение, сколько раз перечитывала мамину записку, до крови закусывая губу, пытаясь всколыхнуть внутри самые тёмные, потаённые чувства. Но она загоняла себя в ещё большую ловушку, в карусель безумия, где выход только один -спрыгнуть. Она желала смерти и справедливой расправы… Но не от своей руки… Она не хочет быть такой же. НЕ ХОЧЕТ! — Да что с вами? Она будто очнулась ото сна, дёрнувшись, задевая локтем лежащие на столе бумаги. Они белым круговоротом упали на пол, рассыпаясь, словно скатерть. Адель тихо чертыхнувшись, опустилась на колени и принялась собирать их в кучу, в голове готовясь к грубым ругательствам или очередной лекции о своей никчёмности. Но вдруг, прямо на белоснежный лист, который она держала в чуть подрагивающей руке, упало что-то багровое. Капля крови медленно расползалась по бумаге, словно разъедающая металл кислота. Адель словно в забытьи провела по ней пальцем, размазывая ещё сильнее, оставляя оранжево-алый след. Тут чьи-то длинные пальцы резко вырвали листок и она ощутила, как другая рука грубо подхватывает её за локоть, ставя на ноги. — Что происходит?! Хельштром практически шипел, крепко, до боли, стискивая предплечья. Но если бы не это, то она должно быть опять упала. Адель дотянулась до носа, прислоняя к нему пальцы, ощущая тёплую жидкость на губах. — Штурмбаннфюрер, я ещё раз прошу прощения, понятия не имею, что со мной сегодня, я всё уберу и… — Сколько вы спали? Она непонимающе моргнула, не понимая к чему был задан вопрос, но помня, что майор не терпит заминок, осторожно сказала: — Кажется часа четыре. Она сказала правду, самая не зная почему, ведь куда правильнее было в очередной раз солгать, не подставляя себя, но под серьёзным взглядом голубых глаз слова сами сорвались с губ. — Тогда я не удивлён, что у вас всё из рук валится, — он сощурился, внимательнее вглядываясь в лицо. — И что же послужило причиной? Или вы досыпаете на работе? Она удержалась, чтобы не начать придумывать и оправдываться, майор — не Бергман, которому достаточно было даже откровенной лжи. Дитер же докопается до правды любой ценой, это просто было в его характере. Адель укусила внутреннюю строну щеки, и отвела взгляд за его плечо, чтобы хоть немного сосредоточить мысли. Сказать правду она не могла, но хотя бы часть неё… — Я волнуюсь из-за премьеры, — и это действительно было так, она боялась того что будет происходить, и какую роль во всём этом будет играть. — А не могу заснуть из-за голосов. Она чуть было не добавила: «В голове», но такую правду штурмбаннфюрер явно не оценит. Мужчина ловким движением руки достал из кармана платок, чуть скривив лицо, протягивая ей: — Меня совершенно не интересует как и где вы проводите своё время, но мне нужен переводчик, который не будет клевать носом, падать в голодные обмороки и истекать кровью. Вы не в детский сад пришли, жалеть и приглядывать за вами никто не будет, поэтому либо вы берёте себя в руки, либо катитесь куда подальше. Вопросы? Адель выпрямила спину, утерев платком нос, и гордо вздёрнула подбородок. Вот, теперь, когда с ней говорят таким тоном, проявляя максимальное пренебрежение ей проще представить себя в роли карателя. В сердце вспыхнула-таки искорка, которую она так долго ждала, отголоски пожара, который некогда сподвиг её добиться всего того, что она имеет. Улыбка вышла искренней: — Я вас поняла, штурмбаннфюрер, на этот счёт можете не беспокоиться — я куплю беруши. — Вот и славно, — но он всё ещё не разжимал пальцев, продолжая остро глядеть свысока. — Сходите к Марте и попросите сделать бутерброд и чай, а затем возвращайтесь к работе, мне нужно чтобы до вечера всё было переписано. Он наконец ослабил хватку и невозмутимо опустился на стул, пододвигаясь к бумагам. Всё бы было прекрасно, если бы не последняя фраза. Он не должен был проявлять даже такую прагматичную заботу. Чудовища не могут быть способны даже на такое. ***       В этот же день, после того как сухая немка лет пятидесяти, заварила ей крепкий чай и сделала бутерброд, положив сверху тонкий, просвечивающий кусок ветчины, она уселась на жёсткий стул в одной из комнат. «Её кабинет» — слишком высокие слова, Хельштром хоть и обеспечивал своих людей всеми положенными им благами, но до такой чести не снизошёл. В другое время здесь была маленькая приёмная, но майор предпочитал принимать посетителей в кабинете, а это помещение использовали, как столовую или комнату для прислуги. Адель хоть и не меняла цветы, не готовила, не убиралась и не стирала, как Марта и не возила Дитера по всему Парижу, как Стэфан, но её место всё равно было среди них. Хельштром был удивительно ловким и смышленым боссом, с одной стороны обеспечивая максимальный комфорт, и платя хорошие деньги, чтобы работник уж точно не хотел уходить, но в то же время жёстко очерчивал границы дозволенного. У него все ходили по струнке. Как мысленно прозвала его метод Адель: кнут и пряник. И такой способ работал потрясающе эффективно, даже на ней. Отхлебнув горячую жидкость и сделав укус, Адель блаженно прикрыла глаза, откидываясь на спинку стула. Марта ей нравилась, с присущей всем немкам немногословностью, она всё ещё оставалась довольно дружелюбной, и даже несмотря на их пока ещё не слишком близкое знакомство, не скупилась на хоть и небольшой, но всё же кусок мяса. Хорошего, качественного, без несвежего кисловатого привкуса. Адель даже вспомнить не смогла, когда в последний раз ела столь вкусную ветчину. Нельзя сказать, что Марта, Стэфан и Адель были близкими коллегами, но взаимодействовать как-то приходилось, и каждый из них понимал, что проще для всех будет сохранять вежливый нейтралитет, с намёком на душевность. И если с Мартой их связывали хоть сколько-нибудь общие интересы, по типу: тканей для платья, новой статьи в модном журнале или о том, каким способом лучше всего запекать курицу с розмарином, то с водителем было сложнее. Адель уже потеряла всякие надежды построить контакт, но в один из поздних вечеров, когда он довозил её до дома, она услышала из потрескивающего радио в автомобиле знакомую композицию. Такой серьёзный и молчаливый немец, любил заводной джаз и знойные голоса негритянок, шёпотом подпевая словам. Улучив момент, Адель выпросила у Марселя виниловою пластинку с лучшими записями артистов, которые он делал сам, и в перерыве на обед, протянула её Стефану. Мужчина не понимающе уставился на протянутый подарок, услышав объяснения, поджал губы, но всё же сунул свёрток за шиворот. В чём в чём, а в том, что с коллегами обязательно нужно налаживать связи, и отнюдь не соблазнением, она убедилась сама, поэтому угрызений совести не испытывала. Стэфан не поблагодарил её, но по его поведению, ставшему более расслабленным и даже дружелюбным, она поняла, что Марсель не обманул, сказав, что это одна из лучших записей в его коллекции. А пару дней назад водитель даже позвал её на общий перекур, что кажется мелочью, но для человека, который ценит каждую свободную от компании минуту, это многое значило. Адель была польщена. Они курили, скрывшись под крыльцом от дождя, разговаривая о прошлом. Стэфан родился и вырос в Берлине, в семье француженки и немца, отсюда и знание языка, с детства мечтал вступить в Рейхсвер, но по состоянию здоровья не прошёл комиссию. Молодой человек без гроша в кармане умел только одно — водить. Долгий путь всё же привёл его к мечте, пройдя специальные военные курсы и получив звание, Стэфан встретил тогда ещё молодого гауптшарфюрера Дитера, который и стал первым и пока единственным работодателем. Адель, как бы ни старалась, не удалось выпытать у водителя подробности о лихой жизни майора, но судя по блеску и мимолётной улыбке рассказать было что… После небольшого перекуса работа пошла куда проще, но для того, чтобы привести записи в надлежащий вид, с особым усердием выводя каждую букву, чтобы дотошный майор на этот раз уж точно не докопался, ушло довольно много времени. Когда пальцы уже онемели от крепкого стискивания перьевой ручки, Адель отложила бумаги и потянувшись, взглянула в окно. Небо было тёмно-синем и из-за штор просачивался мягкий свет от фонарей. Вот и прошёл ещё один относительно спокойный день. Читая газеты даже не верилось, что где-то там, за горизонтом крушат города, сбрасывая бомбы на мирно обедающих людей, пытают в лагерях, убивают за одно лишь подозрение, что ты еврей. Глядя на великолепие Парижа невозможно представить его в развалинах, с поднимающемся смогом от пожарищ, запятнанными кровью улицами, как в Берлине. Столицу третьего Рейха нещадно бомбили союзники, превращая все его достояния, гордость немецкой нации в труху. Как крысы, бегут с утопающего корабля, так и все кто мог себе позволить убраться подальше, бежали. Кто побогаче выбирали роскошный Париж, забывая про все страдания, которые приносили своему же народу, нараспев декламируя речи Гитлера про скорую победу. Как же всё-таки у человека интересно работает память: если перед глазами этого нет, значит и в реальности тоже. Просто казаться смелым, отдавать приказы, подбадривать голодающий и умирающий на развалинах народ, сидя на мягком диване в ресторане, поглощая одно блюдо за другим, даже не удосуживавшись доесть первое. Франция кормила Германию, сливая почти все ресурсы, оставляя себе лишь крохи. Совсем скоро Рейх выпьет последнюю каплю крови и двинется дальше, а им останется лишь ослабевшими руками стирать слёзы, оплакивая Родину и себя. Они этого не заслуживают. Никто не заслуживает! Ни кухарка в Лионе, ни домохозяйка во Франкфурте. Как просто возненавидеть целый народ, меря его по их правителю, забыв, что там живут такие же несчастные и усталые люди, которым может повезло даже меньше чем им, ведь после войны их ждёт лишь вечная расплата за грехи, совершённые помешанными на своей значимости политиками. Адель знала уже как минимум двух людей, хороших людей, которые заблудившись однажды, уже не смогли найти выход. Стэфан после войны мечтал отыскать свою подругу, с которой он познакомился в самом начале войны, но так и не решился сделать предложение. Марта всей душой жаждала встречи с сестрой и племянниками, чтобы спустя столько времени обнять их. И все они работали на одного из самых влиятельных лиц этой войны, стоило ли их за это ненавидеть? Как бы не хотелось прошлой Адель ответить: «Да», теперь она знала, что не может. Стирая носки убийце ты не становишься таким же, ты просто пытаешься оставаться на плаву, цепляясь пальцами за последний свободный плот. Адель чувствовала, что свернула с прошлого пути и теперь ступает по новой дороге, и куда она приведёт оставалось загадкой. Одно она знала точно — она больше не сможет смотреть на мир, как прежде.