Предать или предаться?

      Крепче сжав перила балкона, майор склонил голову вниз, наблюдая за тем, как тонкая фигурка в светлом плаще перебежала улицу (не забыв предварительно посмотреть по сторонам, что без сомнения порадовало его) и скрывается за углом здания. Он ещё пару минут постоял, докуривая сигарету, зажатую между большим и указательным пальцами, и, скинув бычок вниз, вернулся в спальню. Когда он делал выбор, идя на поводу у чувств, он наделся, что всё, каким-то совершенно магическим образом, разрешится. Что война закончится, идиота и балабола Геббельса снимут с должности, фюрер уйдёт в отставку, и весь конфликт схлопнется сам по себе, без того, чтобы стирать в пыль всех тех, кто за него ответственен. Майор так этого хотел, что почти поверил, что всё будет хорошо. Что союзники просто сменят власть, не поубивав при этом сотни тысяч немцев, что накажут лишь «причастных», а солдат и офицеров, которые давали клятву верности, всего-то пожурят да звания лишат в худшем случае. А потом, когда самые тёмные времена пройдут, они с Адель купят небольшой дом где-то далеко-далеко в Альпах, там, где никто не сможет добраться до них, до их страшного, неприглядного прошлого. Дитер рассмеялся и запустил пальцы в волосы. Бред, чушь, помешательство. Спасение, будущее, счастье? Было бы смешно, если бы всё это было написано в очередном романе, одном из тех, что его департамент велел сжечь в 1933, а не в их мрачной и гнетущей жизни. Мужчина издал последний смешок, пригладил ладонью макушку, возвращая и внешний и внутренний собранный облик и, улыбнувшись кончиками губ своему отражению на противоположной стене, сел за письменный стол, вынимая из ящика чистый лист бумаги. Разгладив его и наточив карандаш, майор вывел резким почерком: «Валькирия». Не сказать, что он был удивлён сговором высшего командования Вермахта, решившего взять контроль в свои руки, сместить давно обезумевшего фюрера, а в самых смелых мечтах — начать переговоры с Союзниками и, быть может, если им очень повезёт — выйти из войны без тех потерь, которые неминуемо ожидали их, если Гитлер и его приспешники останутся на местах. Штурмбаннфюрер — далеко не самое высокое звание, но он имел нечто другое, куда более важное, чем погоны — беспрепятственный доступ к Геббельсу, его доверие и безукоризненную репутацию, а в купе с ясным, не затуманенным фанатичным обожанием фюрера взглядом на нынешнюю обстановку, это делало его крупной фигурой в разворчавшейся партии. Всю информацию он получал по засекреченному источнику, который на этот раз не был письмом с такой простой шифровкой. Дитер усмехнулся, вспоминая то, как обнаружил губную помаду на фотографии в сейфе. Как глупо, как наивно, как недостойно звания майора. Череда случайностей привела его в ту точку, в то мгновение, когда все планы и ожидания полетели коту под хвост. Всё могло закончится очень быстро, легко, правильно. Она могла сдать его властям, получив защиту и уважение. Он мог убить её. И избавить себя от того беспорядка, который теперь творился у него в голове. Они были на волоске, но каждый почему-то сделал свой выбор вопреки. Столько поворотов, столько судеб, столько реальностей. А они отчего-то выбрали именно ту, в которой каждый положил на алтарь судьбы всё, что у них только было, лишь для того, чтобы отдаться заведомо безнадёжному будущему. Он соврал бы, если сказал, что не считал себя полным идиотом. Но также соврал, если бы жалел о выбранном пути. Мужчина опустил невидящий взгляд на занесённый над бумагой грифель карандаша. Он так ничего и не написал. Сжав губы, он крепче ухватился за древко, и подчеркнул название операции. Дальше последовали пять фамилий. Хорошо знакомых фамилий, а перед глазами вместо линий вставали их лица. «Гитлер, Геббельс, Геринг, Гиммлер, Борман». Были и другие, но эти — главные строители третьего Рейха. Они как гидра, как дракон, но стоило перерубить все головы разом и никто из них не успеет опомнится, чтобы прибрать Германию обратно в свои лапы. Дитер долго раздумывал, смотря на буквы, буквально пожирая их глазами. В груди поднималась ярость, такая, что хотелось прямо сейчас поехать к Геббельсу и всадить пулю промеж его глаз. Майора долго терзали мысли, сначала он не хотел верить, что партия, за которую он голосовал, её лидер, человек, которые собирал тысячи, превращая их в огромную, рокочущую толпу, что его начальник, министр пропаганды, которым он восхищался, что всё это оказалось гнусным обманом. Лозунги, что выкрикивали ото всюду — ложь. Из-за которой тысячи, а может уже и миллионы жизней полегли понапрасну. А они, те самые «лидеры», которые должны были повести их за собой в светлый, будущий мир великой Германии, отсиживались в своих бункерах, пряча голову в песок, отправляя всё больше и больше людей на верную смерть, лишь бы только отсрочить собственную погибель хоть на несколько минут. — Жалкие, мерзкие подонки, — словно со стороны, услышал свой голос Дитер. И когда он успел стать таким не патриотичным? В какой момент из обычного недовольства и сомнений он перешёл грань и стал их ненавидеть? Ответ пришёл сам собой — когда появился шанс на нормальную жизнь, когда он вкусил этот плод свободы и счастья, давно позабытое ощущение чего-то светлого и такого пьянящего, что никому, никогда и ни за что он бы не позволил отнять у себя. Он сделал слишком много зла для того, чтобы жить дальше. Не счесть скольких евреев, французов, поляков, да даже немцем, он отправил в лагеря. Скольких детей разлучил с матерями, скольких стариков, жалких, грязных и слабых, послал на верную голодную смерть в гетто. Девчонка, сама того не зная, была права — он не бумажной волокитой заработал себе это место. А кровью. Сотен, а скорее тысяч. Он пытал, он убивал, лично, не просто расписываясь в очередном документе. И он, конечно, мог заявить, что просто выполнял приказ. Он солдат, который просто хотел хорошо выполнить свою работу. Хотел лучшей жизни для себя и своей страны. Разве это плохо? На службе в третьем Рейхе приходилось работать по их правилам, шаг в лево, шаг в право — расстрел, другого не дано. И так будут говорить. Все поголовно. Каждый, кто доживёт, кому предоставится возможность отвечать за свои действия перед взглядом всего мира. Просто приказ. Просто служба. Просто работа. И он скажет, без сомнения скажет, ведь он хотя бы попытается спастись, чтобы потом не жалеть, что даже не решился попробовать. Это его не спасёт, он знал это уже сейчас, а даже если и получится… Документы все есть, доказательства в виде фотографий тоже. Сможет ли молодая, наивная девчонка смотреть на него так же влюблённо, как сейчас? Сможет ли простить, имея перед собой всё, что он натворил? Сумеет ли поверить, что это была просто работа? Он и сам не верил. Он хотел убить евреев, отчистить мир от их лжи и грязи. Он правда хотел. Верил. И в этом была его вина. Он поверил, что они нелюди. Унтерменши. Он был глуп и слеп, а когда понял это — было уже слишком поздно, чтобы отступать. И даже тут он струсил. Всегда остаётся выход — один из них в окно. Закончить всё, умереть с чистой совестью, как подобает солдату. А он испугался и избрал другой, куда более простой, но вместе с тем и грязный путь. Поддаться, прогнуться под систему, раздавить душу, предать честь. И именно за это следовало его судить, за то, что он отвернулся от истинной Германии, от её народа, пойдя по пятам за ложными идолами, неся на плечах ответственность за всё то, что они делали. Дитер Хельштром. Штурмбаннфюрер СС. Майор Гестапо. Личный телохранитель доктора Геббельса. Если он поможет остановить эту войну, смоет ли это все эти грехи? ***       Адель успела почти вовремя. Завернув за угол, она увидела белую макушку Шошанны, девушка неуверенно мялась возле входа в галерею. Завидев подругу, её губы тронула лёгкая улыбка, но ровно такая, чтобы не показаться слишком уж счастливой. Не потому, что Адель не была рада её видеть, вовсе нет, но если бы она пришла на встречу, за которой обсуждался план убийства трёхсот человек, во весь рот сияя улыбкой, это бы показалось несколько странным. А на вопросы, особенно о своей нынешней жизни, отвечать не очень-то хотелось. — Эммануэль! — крикнула Адель, маша рукой. Девушка обернулась на её голос и на лице, бледном и напряжённом, разгладились морщинки. — Здравствуй, наконец-то ты пришла, я уже подумала, что тебя сбил трамвай. Адель хохотнула и потрепала Шошанну за плечо. — Ну уж нет, не дождёшься! Девушка что-то пробормотала, но Адель, не расслышав что именно, подхватила её под локоть и потянула за собой ко входу. Галерея была почти пустой, Тибо не обманул, сказав, что посетителей нынче было не много, а те, кто находил время, силы, а главное что деньги на эдакое развлечение, в основном медленно и тихо бродили вдоль картин, блуждая по ним не слишком заинтересованными взглядами. Они пересекли главный зал, направившись к незаметной дверке в углу, и проскользнув в потайной ход, застучали каблуками по лестнице. Когда они почти поднялись, Адель вдруг почувствовала, как холодная и сухая ладонь Шошанны касается её плеча. Она обернулась и удивлённо посмотрела на неё. — Скажи, только честно, ты им доверяешь? — встревоженно, будто от ответа Адель зависела её жизнь, проговорила она. — Я, — замялась Адель. — Думаю, что у нас нет выбора. Но в чём я точно уверена, так это в том, что они хотят смерти Гитлера не меньше нас. Шошанна тяжело вздохнула, принимая для себя какое-то важное решение, затем мотнула головой. — Хорошо, если это так, то мы точно на одной стороне. Адель ещё раз улыбнулась и, поманив её за собой, вышла в коридор, ведущий к кабинету Тибо. За дверью уже слышались тихие разговоры. Адель одёрнула платье, медленно выдохнула, пытаясь отвлечься от сегодняшнего утра и постараться с холодной головой, расчётливо подойти к делу, затем коротко стукнула в дверь три раза. Разговоры стихли. Заскрипел стул, и кто-то быстрой походкой направился к двери. Щелчок замка и в двери показалась кудрявая голова Тибо. Встретившись с Адель необычно уставшими и впалыми глазами, он приглашающе кивнул и пропустил их внутрь кабинета. Ублюдки и Бриджит были в сборе и внимательными взглядами проводили притихшую Шошанну. — Добрый день, — откашлявшись произнесла на английском Адель, стараясь заполнить возникшую напряжённую паузу. — Это моя подруга, а также владелица кинотеатра. Эммануэль Мимьё. Адель не видела лица Шошанны, но по тому, как заскрипела кожаная сумка под крепко сжатыми пальцами девушки поняла, что лёгкой встрече не бывать. Первым поднялся Арчи Хикокс, и, в своей поистине аристократической манере, подал Шошанне руку. Та помедлила, но затем сухо сжала его пальцы. Кожа на её щеках сделалась чуть розовее, когда лейтенант на ломаном французском произнёс: — Рад познакомиться с вами, мадмуазель Мимьё. — Взаимно, — кивнула девушка, и бросила настороженный взгляд на Адель. — Итак, — довольно хлопнув в ладони, начала она. — К сожалению, у нас есть некоторые трудности в плане языка, мадмуазель Мимьё не говорит по-английски, но, на ваше счастье, я дипломированный специалист-переводчик, так что проблем возникнуть не должно. Приступим? — Давно пора, — сплюнул Альдо, с режущим слух скрипом пододвигаясь к столу, который очистили от завалов бумаг Тибо и переставили в центр. — Принесла? Адель кивнула Шошанне и та вытянула из сумки сложенный в несколько раз план здания кинотеатра. Быстро расправив его на столе, все сгрудились вокруг, пытаясь занять удобную позицию. Адель ойкнула, когда локоть Альдо, хотелось бы верить, нечаянно угодил ей в бок, но зло покосившись на него, поняла, что тот полностью сосредоточен на плане. — Это зал? — грязный ноготь лейтенанта упёрся в центр. Адель прикусила щеку, чтобы не съязвить и быстро кивнула. — На первом этаже у нас холл, там в начале вечера будет небольшой банкет, затем, — её палец скользнул дальше, — партер, тут будут сидеть в основном приглашённые герои войны и не самые заметные члены партии, самая верхушка расположится в ложах. — Как туда попасть? — нетерпеливо приблизив лицо к плану, почти упираясь в него носом, спросил Рейн. — Из холла ведут две лестницы, если подняться по ним, а затем выйти в коридоры, там и открывается доступ к ложам. — А обходные пути есть? — поглаживая отросшую щетину, задумчиво протянул мужчина. — Было бы славно послать сразу нескольких человек для прикрытия, так, на всякий случай, вдруг двери зала заблокируются прямо во время премьеры? Адель повела плечами и повторила вопрос Шошанне, та отрицательно мотнула головой. — Что ж, тогда Омар и Доновиц находятся в зале, а я, как только разделаюсь с это занозой в заднице Ландой, перейду в один из коридоров и буду вас ждать. Известно в какой именно ложе будет фюрер? Адель, припоминая щебетания Франчески, кивнула. — Его, Геббельса и охрану, в том числе штандартенфюрера посадят в правой, ближней к выходу ложе — оттуда быстрее всего уйти в случае опасности. С противоположной стороны будут Борман, Геринг и Гиммлер. — Гиммлер? — усмехнулся Арчи. — Слыхал, даже свои этого типа недолюбливают. — Быть может и так, отрицать не стану, но по плану рассадки гостей всё именно так. К сожалению, мне выдадут окончательный вариант лишь за несколько дней до премьеры, но я уверена, что именно так и поступят. Что же говорить о плане, не думаю, что хорошая идея сажать Омара и Доновица прямо в зал, да, оттуда легче вести наблюдение, но и шанс, что что-то пойдёт не так и их раскроют, тоже не мал. — Разве на премьеру не прибудут иностранные гости? — Да, но всё-таки я предпочла бы следовать изначальному плану и переодеть их в официантов. И так будет куда проще незамеченными проникнуть в ложу.              Обсуждение шло два с половиной часа. За это время они успели и поссориться, и помириться, потом Альдо и Адель снова чуть не подрались из-за несогласия в какой именно момент стоит начинать приводить план в исполнение, но в конечном итоге, после долгих препирательств все пришли к компромиссу, и зафиксировали его на бумаге. — Итак, — посасывая кончик карандаша, проговорил Арчи, пробегая взглядом по листу. — Утром в день премьеры мы прибываем на грузовике к кинотеатру, за рулём я, переодетый водителем. Вместе с остальными прибывшими работниками Альдо, Омар и Доновиц проходят в служебный вход, там их встречает Адель. Ваши имена? — Арнольд Рэй, — скривившись, произнёс Альдо. — Олаф Дум, — чётко, словно отрапортовав, сказал Омар. — Дик Доритц, — недовольный выбором имени, Доновиц нахмурился. — Отлично, — даже не поднимая глаз, Арчи продолжил: — В списки работников Адель внесёт вас в последний момент, как дополнительных помощников. Омар и Доновиц переоденутся в официантов и поднимутся наверх к Альдо и Адель. В машине остаются: я, Штиглиц, Ютивич, Викки и, — он бросил взгляд в сторону расположившейся на диване и закинувшей на свободный стул ноги Бриджит. — фройляйн фон Хаммерсмарк. Оставлять её здесь — бессмысленно, она пересечёт границу вместе с нами. — Если выберемся, — буркнул Альдо. — Давай обратно к плану. — Да, — нехотя оторвав внимательный взгляд от актрисы, Хикокс заговорил дальше: — Ближе к вечеру Ютивич во фраке входит вместе с гостями, чтобы потом подложить взрывчатку под кресла. Арчи и Адель спускаются… — Скажи, что Ланду убью я, - быстро зашептала на ухо Шошанна. — Да, конечно, — постаравшись скрыть лёгкую неуверенность в голосе, заверила подругу Адель. Разумеется сообщать она ничего не собиралась, тем более, что в только что придуманный план не входила парочка неувязочек, которые придётся решать прямо во время премьеры. Одной из них по-прежнему оставался полковник, время на ответ которому бежало со скоростью света. — … сразу после Арчи поднимается к официантам, берёт оружие и взрывчатку. Адель в это время выманивают Ланду… — Эммануэль спрашивает, что в это время делают они с Марселем? — незаметно подмигнув Шошанне, перебила Хикокса Адель. Лейтенант перебежал глазами в низ страницы. — Крутят фильм, пока не начнётся сцена перестрелки. В нижнем правом углу появится отметка, и ты, Ютивич, должен будешь покинуть зал и помочь с поджогом бобин… — Всё в порядке, — кивнула Шошанне Адель. — Они точно поняли, что я должна это сделать? Потому что нет для меня ничего более желанного, чем пристрелить этой мерзкой твари башку! — Поняли-поняли, — стараясь говорить как можно тише, Адель сжала руку девушки под столом. — Не беспокойся, ты отплатишь ему сполна. — …всё кончено, кто останется жив, покидают кинотеатр и садятся в грузовик. Дальше, пока никто не догадался что происходит, мы уедем из Парижа, а на границе нас уже будут ждать, — Арчи довольно потёр руки. — Довольно неплохо, верно? Альдо помотал головой, но возражать не стал, лишь по сузившимся глазам было понятно, что определение «довольно неплохо», по его мнению, слишком переоценено. Адель устало почесала глаза, чувствуя, как в ушах начинает подниматься белый шум, и отступив от стола на пару шагов, плюхнулась на диван рядом с Бриджит. Альдо и Арчи ещё что-то обсуждали, но у неё уже не осталось сил, чтобы во что-то вникать. Нервозность, что не давала покоя всё то время, пока велось обсуждение, просочилась под кожу ледяными иголками. Она и представить не могла, что же теперь следовало делать. Как не разрушить весь план, но и не подставить остальных? Как ей защитить Дитера и не дать ему погибнуть на этой злосчастной премьере? Она так старалась проконтролировать каждое свое действие, но предугадать будущее, увы, было не в её власти. Оставалось только ждать и надеяться, надеяться на чудо. Адель вдруг ощутила, как её плеча касается чья-то рука, она открыла глаза и повернулась к Бриджит. Она улыбнулась кончиками губ, а затем наклонилась ближе: — Прошу вас, умоляю, скажите, что про меня говорят в свете? Адель нахмурилась, залезая в глубины памяти, стараясь отыскать нужную информацию по кусочкам. — Вас объявили в розыск, газеты не перестают писать о вашей пропаже, некоторые думают, что вы сбежали с каким-то итальянцем, кто-то считает, что решили уйти из карьеры. — Я?! Из карьеры? — актриса откинула голову назад и рассмеялась. Её смех был звонким, заливистым, таким, что невозможно не улыбнуться в ответ. — Удивительно, чтобы вновь оказаться на первой полосе, всего-то следовало пропасть, а я-то дура пыталась произвести впечатление своими речами о том, что уйду со сцены только вперёд ногами. Как быстро забывается всё лучшее, и вытаскивается грязное бельё, — она ещё пару раз хмыкнула, но без прежнего веселья. — Вы ведь знаете, что идея операции «Кино» принадлежит мне? Адель кивнула, заметив, что Арчи не отрывает от них пристального взгляда. Вернее не от них, а от Бриджит. В голову закралась интересная мысль. — Я и подумать не могла, что мне придётся сидеть здесь, в этой ды… без сомнения прекрасной галерее, месьё Дюбуа очень великодушен, но, боже, я бы променяла всё на один глоток мартини в Максимусе! — она мечтательно закатила глаза, и вытянула вперёд руку, словно держала в пальцах бокал. — Не знаю, смогу ли я снова шагать по красной дорожке с тем же успехом, как раньше? Нет-нет, я нисколько не жалею, что ввязалась в это дело, я правда хочу закончить войну, но… — Но вы не думали, что всё обернётся так, — закончила за неё Адель, с пониманием усмехнувшись. — Я, надо признаться, тоже думала, что всё выйдет иначе. В моей голове всё это было сильно проще. И я сейчас говорю не про реализацию, — зачем-то добавила она, больше для себя. Бриджит на это лишь покачала головой и крепко сжала её плечо. — Мы справимся. В конечном итоге, в учебники истории попадёт лишь наша храбрость, а все сомнения пусть останутся здесь. ***       Шошанна и Адель вышли на улицу уже в сумерках. Обе были молчаливы, обе задумчиво шагали вдоль здания галереи, не зная, что следует сказать. Адель понимала, что эта встреча дала Шошанне не многое, она не понимала почти ничего, но главное — подруга убедилась в том, что всё серьёзно и Адель не предала их. Пока что. — Ты прям светишься. — Что? — обернулась Адель, и поняла, что Шошанна уже какое-то время стоит на месте и смотрит ей в спину. — Ты светишься, давно не видела тебя такой счастливой. По спине пробежал холодок. Неужели она не смогла скрыть своих эмоций? Неужели всё и правда написано на лице? Неужели она догадалась?.. Эти вопросы пролетели в голове за долю секунды, окатив её волной страха, но внешне, она постаралась не выдать ничего кроме лёгкого замешательства. — С чего бы это? — она сделала пару шагов назад. — Наоборот, я чувствую себя обеспокоенно, нам предстоит много, эм, трудностей и… — Можешь не объяснять, я понимаю, — улыбнулась Шошанна неожиданно тёплой улыбкой. — Я хотела попросить прощения за моё поведение, за подозрения, за всё. Мне очень жаль, что так произошло, что наша борьба встала между нами ребром, так не должно было быть. Мы опора друг для друга, мы то, за что мы боремся — за свободу. И мы должны позволять быть свободными другим. Меня взбесило, что ты взяла на себя роль куратора, главы, мне… — девушка опустила глаза, заламывая руки. Адель впервые видела её в таком состоянии. — Мне было больно осознавать, что ты, а не я взяла контроль. Я привыкла, что всё держится на мне, я хотела, чтобы я была первой, главной… Но это всё дурацкие амбиции, я поняла это сегодня. Нет ничего важнее нашего дела. И я хочу сказать тебе: спасибо. Она поспешно подошла к шокированной такой необычно эмоциональной тирадой Адель, и стиснула её в объятиях. — Прости меня, — ещё раз повторила Шошанна, на этот раз в её голосе зазвучала печаль. — Нам тебя не хватает. Твоих шуток, твоих рассказов о идиотах-коллегах, — она горестно усмехнулась. — У меня никогда не было подруг, по-настоящему близким мне стал только Марсель, и я его очень сильно люблю, но это не совсем то. Как бы я ни отрицала, но иметь подругу — совершенно другое. И я хотела тебе сказать, — она отстранилась и взяла Адель за плечи. — Ты моя подруга. Лучшая, любимая, единственная. Навсегда. Я хочу, чтобы когда весь этот кошмар закончился ты, я и Марсель отправились в долгое-долгое путешествие, куда-нибудь очень-очень далеко. Туда где мы будем свободны и счастливы. Втроём. Адель ощутила как глаза покалывают слёзы. Она сглотнула ком и через силу улыбнулась. — Вот как, теперь ты не рассчитываешь умирать? А я-то надеялась на общее надгробие. Шошанна покачала головой и легонько стукнула её по руке. — Я не знаю, что будет, но если вдруг судьба распорядится так, что все мы выживем, то это именно то, чего я хотела бы. Пляж в Испании, глоток прохладного ветра и шляпа с широкими полями. Знаешь, я всегда мечтала о настоящей шляпе! Адель уже было раскрыла рот, чтобы ответить, но тут её взгляд скользнул за спину девушки, и она заметила его. Автомобиль, чёрный седан, что почти сливался с темнотой наступающего вечера, медленно повернул из-за угла и покатил вперёд. Пальцы рук похолодели, а в мозгу начала бить тревога. Что же делать? Позволить майору Гестапо посадить её в машину? Он же её начальник. Но так поздно вечером? У него могут быть к неё срочные задания. А если он выйдет и поцелует её? Боже… -… мы с Марселем хотели, чтобы ты зашла к нам сегодня, мы собираемся отметить нашу помолвку… Машина неумолимо приближалась, и когда Адель углядела за ярким светом фар смутный силуэт Стэфана, в голове возникла последняя идея. — Да, Шошанна, как же это прекрасно! — она быстро наклонилась вперёд, обнимая её за плечи, сама же незаметно начала махать Стэфану, чтобы тот оставался на месте. Но водитель или не заметил её попыток, или же просто решил, что она дурачится, потому что в следующее мгновение тишину улицу нарушил громкий сигнал. Внутри что-то оборвалось, и она закрыла глаза, будто стараясь перенестись куда угодно, лишь бы не оставаться здесь в это самое мгновение. Шошанна выкрутилась из её рук и обернулась на звук. Седан поравнялся с ними, заднее стекло начало медленно опускаться. С каждым новом поворотом ручки, Адель чувствовала, как сердце пропускает удар. «Господи, пожалуйста, пусть он просто скажет садиться в машину!» Стекло опустилось. И Адель поняла, что это конец. На заднем сидении, прямиком за спиной майора, облачённого в парадную форму, лежал букет роз. Алых, как кровь, отчего их нельзя было не заметить. На губах Дитера возникла улыбка. — Фрау Дитмар, не составите ли вы мне компанию на сегодняшний вечер? — он произнёс это по-немецки, но Адель была уверена, это не помешало Шошанне всё понять. Спина, на которой всё ещё находилась ладонь Адель, напряглась. Она побоялась посмотреть на подругу, но и оставить всё просто так тоже не могла? Или могла, но тогда пришлось бы попрощаться с той ниточкой доверия, что снова начала возникать между ними. — А-а-а, — в нерешительности протянула Адель. Лицо майора помрачнело, а брови медленно нахмурились. Адель впала в ступор, такой нехарактерный, что она даже не могла понять как из него выйти. Все мысли разом исчезли, осталось только биение сердце в ушах и пересохший язык, что так неприятно прилип к нёбу. Как, ну как же ему объяснить, что она не может просто так садиться к нему в машину, в которой тем более лежит громадный букет цветов?! Как теперь вывернуть всё так, чтобы Шошанна не начала считать её немецкой подстилкой? Хотя она и была бы права… Адель замотала головой. Нет-нет-нет, надо собраться, надо думать! Думать! ДУМАТЬ! — Штурмбаннфюрер едет на важное мероприятие, я совсем забыла, что я тоже должна там присутствовать, — проглотив вязкую слюну, Адель поборола страх и развернулась к Шошанне. Та была непроницаема, внимательно вглядываясь в Хельштрома. Затем её глаза скользнули к Адель. Цепко осмотрели, чтобы снова вернуться к майору. Секунда и в их глубине вспыхнула молния. — Да, конечно, — отрешённо произнесла Шошанна и как ни в чём не бывало улыбнулась. — Езжай, работа есть работа, я всё понимаю. — Да… отлично… — помедлила Адель, неловко похлопав подругу по ставшему каменным плечу. — Тогда я… да… прости… Она развернулась на каблуках, мечтая как можно скорее уехать и не знать, что же появилось во взгляде Шошанны. Но обернувшись Адель обнаружила, что Дитер успел вылезти из автомобиля и галантно распахнуть перед ней дверь. А вот это было уже чересчур. Она бросила взгляд за спину, натыкаясь на задумчивые, и будто вопрошающие глаза Шошанны. — Адель, — позвал Дитер, указав на салон. — Да-да, иду — промямлила она, чуть не споткнувшись о подножку. Стэфан улыбнулся ей в зеркале, но Адель не смогла выдавить ответную улыбку, только не сейчас. Майор обошел машину с другой стороны и уселся на сидение, таким образом букет оказался между ними. Аромат роз, приторно-сладкий, казался Адель удушающим и мерзким. Она бросила взгляд на цветы и ничего кроме отвращения не испытала. Розы плотно ассоциировались с Ландой, с его вечно ухмыляющимся кривым ртом. Они тронулись, Адель проводила Шошанну долгим взглядом, та ответила ей не менее внимательным. Когда её светлая фигурка скрылась, Адель закрыла глаза, в бессильной злость сжав кулаки. Она не винила Дитера, нет, он не знал, не мог знать. Но она, как она могла не подумать, что назначать местом встречи их штаб — самая большая глупость, которую только можно сделать. Ещё и этот запах, казалось проник под кожу и щиплет, разъедая плоть. Адель боролась с желанием открыть окно, но повернувшись к майору, заметила его напряжённый вид. Нет, с кем, но с ним она отношения портить точно не хотела. — Это мне? — она осторожно коснулась лепестков. Дитер повернул к ней голову и слегка улыбнулся. — Да, хотел сделать сюрприз, доставить прямо в ресторан, но вы, французы, такие нерасторопные, что пришлось забрать их самому. Он даже не пытался скрыть разочарование и злость. Адель приложила все усилия, чтобы изобразить радость. — Спасибо, они прекрасны, — тихо сказала она, коснувшись ладони майора. — Рад, что тебе понравились, — сухо ответил Дитер. — Конечно, столько цветов, сколько прислал Ланда, я не смог раздобыть, но как говорится: главное не количество, а качество. — И то верно, — она крепче стиснула его пальцы, чувствуя, как мужчина крепко сжимает её ладонь в ответ. Как же она надеялась, что в наступивших сумерках её страхи сыграли с ней злую шутку, и в глазах Шошанны не было секундной вспышки догадки. Как же она надеялась...