Предать или предаться?

      По мере того, как они отдалялись от галереи, мысли Адель не могли успокоиться и метались от одного к другому. Всё-таки могла ли Шошанна по одному только взгляду понять, что происходит? Или она всё придумала, испугавшись одной только мысли, что друзья узнают её «маленький секрет»? И что там она говорила до того, как Адель увидела машину?.. Италия, шляпа, помолвка… По… Что? Её словно ударили чем-то тяжёлым по голове, так, что зазвенело в ушах, а губы сами собой раскрылись, выпуская из лёгких весь воздух. Она прислонила ладонь к груди, сжимая ткань платья, чувствуя, что сердце вот-вот либо остановится, либо наоборот, забьётся с неистовой силой. Господи, они решили пожениться? Сейчас, когда впереди столько всего неизвестного и ужасного?! А она… Она выбрала уехать с офицером СС вместо того, чтобы отпраздновать этот день с друзьями. Возможно единственный светлый день в грядущей тьме небытия. Она ужасна. Мерзка. Двулична. Адель отвернулась от окна и, закрыв глаза, откинулась на спинку сиденья. Дитер всё ещё сжимал её ладонь, но теперь, ощущая его прикосновение, то, как оно приятно ей, как оно пробуждает в ней нежный трепет, она не могла не испытывать всепоглощающее чувство вины. Снова. — Что с тобой? — его рука осторожно, но требовательно повернула её подбородок. — Такая бледная… Так пугает мысль провести со мной вечер? — Да хватит уже. Адель не смогла удержать прорывающуюся сквозь маску досаду. Шутки-шутками, но если весь оставшийся вечер придётся оправдываться перед майором за каждый невольно дёрнувшийся мускул, она пустит себе пулю в лоб раньше, чем ожидалось. — Прости, я просто устала. — Ясно. Дитер отпустил её лицо, развернулся и уложил руки на колени. Адель сдержала крик у самой глотки. Хотелось и убить его и обнять, что есть силы. И плакать, как же хотелось закатить истерику, проораться вдоволь, вынуть все эмоции из груди, послать всех, испепелить, разбить их лица о пол, сломать ногти царапая в бессилии стены! — Дитер. Повторять не пришлось, как только его имя слетело с её обескровленных губ, мужчина повернул голову. Цепкие глаза на секунду просветлели, он быстро наклонился и поцеловал её в лоб. Невесомо, на мгновение коснулся кожи, а потом прошептал: «Всё скоро закончится, обещаю». ***       Вино, подёрнутое легкой рябью от того, что она нервно постукивала пальцами по столешнице, отражало отблески огромной хрустальной люстры над их головами. Ненавязчивая музыка, тихие голоса, весёлый смех, шелест одежд официантов, сновавших туда-сюда между столов. Казалось, Адель могла охватить всё пространство, услышать скрип стула, разглядеть складку между бровей сидящего за соседним столом господина, уловить цветочный, чуть с горчинкой, аромат духов его тучной спутницы — вот только бы отгородиться от своих мыслей и от своего молчаливого собеседника. Они подъехали прямо к роскошным дверям ресторана, Дитер помог ей выбраться из автомобиля и они, галантно взявшись под руки, вышли из вечерних сумерек в блеск обеденного зала. Утончённый молодой человек, несомненно знавший толк в своей работе, предложил им присесть в дальний конец комнаты, поодаль от музыкантов и внимательных взглядов. Проходя мимо группки нарядных девиц, что в последствии весь вечер перешептывались и визгливо хохотали, Адель услышала вздох одной из них: «Ах, какой мужчина! Мне всегда так нравилась военная форма!» А другая, уже громче, поэтому Адель, уже успевшая отойти на приличное расстояние, смогла расслышать и её, ответила: «Да-да, но вот она… Могла бы и улыбнуться для приличия. Лицо, словно её под дулом пистолета сюда притащили». И снова смех. Интересно, будет ли им так же смешно, когда их внуки, будут спрашивать, какой была их жизнь во время оккупации? Слабо верилось, что они упомянут любовь к нацистской форме. Они сели за небольшой круглый столик в углу, в центре стояла ваза с цветами, чуть дальше графин с водой и два стакана. Адель не задумываясь осушила один, а чуть погодя и ещё один. В горле всё ещё першило. Дитер спросил, что она будет. Есть не хотелось совершенно, пить теперь тоже. Они взяли вино, Адель для приличия заказала блюдо с трудновыговариваемым названием, на деле оказавшимся пюре из редьки и непонятным водянистым соусом. На этом всё. Они больше не обмолвились ни словом. Когда тарелку с почти нетронутой едой унесли, Адель переключилась с постукивания пальцев на поглаживание тонкой ножки бокала. Она чувствовала, что Дитер изучает её внимательным взглядом, пытается считать её эмоции, которые, как ей самой казалось, были написаны на лице. Адель ощущала себя некомфортно в этом роскошном ресторане, среди немцев, занимавших почти большую часть столов. Понятно, что для обычных и даже зажиточных французов путь сюда был заказан, офицерам СС и немецким дипломатам нужно было где-то коротать вечера, при этом не чувствуя себя гостем. Теперь они тут хозяева и всё должно работать исключительно в их пользу. Адель устала слушать хихиканье девиц, устала бесконечно прокручивать в голове события дня, да просто устала играть. Хватит, наигралась уже, пора закругляться. А Дитер… А что Дитер? Она любила его, уже серьёзно, к сожалению, так просто отказаться от этой привязанности не получится, а значит придется решать на месте. Она боялась взглянуть ему в глаза, потому что тогда она не сможет сдержать язык за зубами. Ей так нужно было поделиться с ним всеми тайнами, разделить свою боль и переживания. Теперь на всём белом свете у неё остался только он. Иронично, до смешного театрально, разве можно не верить в судьбу и в божественное провидение? За что боролся, на то и напоролся. Как там говорил апостол Петр? Пути господни неисповедимы? Или это был Павел? Не важно, она уходит от темы, пытается сбежать даже у себя в голове! Дитер — вот о ком стоило подумать, причём хорошенько, без прикрас, без попытки увидеть в нём всё то хорошее, чем она так старательно желала наделить его. Сможет ли он пойти против системы, в которой возрос? Сумеет ли предать клятвы? Даже так: будет ли он готов пойти на это ради неё? Если бы какое-то чудо позволило бы ей подглядеть в его мысли и найти ответ, о, она бы без промедления это сделала. Как бы это всё упростило. Всего два коротких слова, но насколько противоположны были бы пути. А она сама? Просто рассуждать о помыслах других, а смогла бы Адель отказаться от плана ради Дитера? Не беря по внимание, кто прав, а кто нет. Без деления на хороших и плохих. Смогла бы она пойти на предательство ради него? Ради их любви? Так и подмывало ответить, что она уже пошла, но себя не обманешь, по-настоящему она ещё не предала свой план. Но могла. Могла ли? — Красивые цветы. Неужели это сказала она? Адель вздрогнула от звука собственного голоса. — Любишь пионы? Дитер впервые за долгое время сменил положение и закинул ногу на ногу. Она набралась смелости и подняла глаза. Оказывается мужчина не смотрел на неё или, быть может, в последний момент отвел глаза, сказать она не могла, по крайней мере, в данный момент он крутил в пальцах бычок от сигареты. И в какой момент он успел закурить? Она совсем потерялась в размышлениях. — Не сказала бы, просто… — Просто что? Что она собиралась ответить? — Они так удачно вписываются в эту, эм, атмосферу. Я и подумала, что они такие красивые… Вообще я люблю лилии, хотя порой они так сильно пахнут, что болит голова. Но всегда можно открыть окно… Ведь так? — Определённо. Адель сделала глубокий вздох. Таким натянутым их диалог не был уже очень давно. Последнее время слова находились сами собой, между ними пылал огонь, а теперь они словно разговаривали через толстое стекло, какое бывает в переговорных тюрем между преступниками и навещающими. Посадят ли Дитера в тюрьму после того, как всё закончится? Будет ли она его навещать? — А тебе? Адель так быстро выпалила слова, что они сжались в непонятный комок и получилось скорее: «А тя?» Дитер приподнял бровь и ей пришлось повторить. — Какие цветы нравятся мне? — из его уст этот вопрос звучал ещё глупее. — Не знаю, не уверен, что мне вообще нравятся цветы. Адель кивнула. Что ж, так и запишем: «Штурмбанфюреру цветы не дарим». — Но розы, что ты подарил мне… — Боже мой, неужели ты серьёзно хочешь говорить о глупых цветах?! Он сказал это громко, пара за соседним столиком даже перестала шушукаться и с удивлением покосилась на них. Адель почувствовала как щеки заливает краска. — Прости, я не знала, что эта тема так тебе неприятна, — медленно произнесла она. Дитер теперь глядел на неё, на левом виске вздулась жилка, ноздри слегка раздувались. — Адель, — уже тише добавил он. — Я не понимаю, что происходит. Утром ты меня обнимаешь, а теперь за весь вечер почти не подняла глаз! Если тебя что-то беспокоит, если вдруг я сделал что-то не так, — майор фыркнул и стало понятно, что он считает это невозможным. — Скажи сразу, я не терплю таких игр. — «Таких» — это каких? — Ты понимаешь о чём я. В его глазах вспыхнула искра гнева, но он сумел взять себя в руки. — Прошу тебя, мы это уже проходили много и много раз. Просто скажи, что не так. Я же вижу, что-то произошло там, на этой встрече. Дело в твоей подружке? Этой Дрейфус? — его внимательные глаза недобро сощурились. — Нет, — протянула Адель, теперь назло стараясь не отводить взгляд. — Не совсем. Хотя и в ней тоже. — Дитер выжидающе склонил голову. — Ты должен понять как это выглядит со стороны. Я и ты, эти цветы, машина… — она умолкла, надеясь, что мужчина понял её и так, но тот молчал, явно желая, чтобы она завершила свою мысль до конца. Ох, не хотела она начинать этот разговор, ох как не хотела… — Не буду скрывать, её мнение всё ещё важно для меня, она не просто моя «подружка», она и Марсель очень дорогие мне люди, я не могу просто выкинуть их из жизни, — при упоминании киномеханика Дитер, не стесняясь, закатил глаза. Адель поняла, что пора уже подойти к сути: — Ты тоже мне очень-очень дорог, я не готова отказываться от тебя в угоду им, ни в коем случае, но ты должен понимать, как они отнесутся к нашим отношениям. — И как они отнесутся к нашим отношениям, Адель? — он спросил намеренно беззаботно, так, словно это всё было пустой болтовней. — Ты сам знаешь, — вслед за мужчиной начала вскипать Адель. — Дитер, прошу тебя, я не хочу сейчас капаться во всем этом, честно говоря, я даже не хочу продолжать этот разговор! У меня был плохой вечер, я просто хочу надраться в хлам и уснуть рядом с тобой. На секунду показалось, что мужчина хотел что-то сказать, но сразу же передумал. Он улыбнулся кончиками губ и кивнул. — Как скажешь, ma chérie. Официант, счёт, пожалуйста. ***       Адель докурила сигарету ровно в тот момент, когда женщина средних лет наконец-то попрощалась со своим мужем, который, как она успела понять из разговора, лежал в больнице, лечась от осколочного ранения в бок. Она дождалась пока женщина отойдёт на приличное расстояние и лишь тогда бросила в приёмник несколько монет. Третий день настал. Она решила, как поступить со всеми своими метаниями, на какую тропинку поставить ногу. Только вот облегчение не наступило и уже и не наступит, Адель осознала это в то мгновение, когда придя в кинотеатр на встречу с ребятами, не услышала от Шошанны ни одного слова, не почувствовала ни одного подозрительного или разочарованного взгляда. То, из-за чего она так переживала в ресторане, из-за чего так глупо чуть не поссорилась с Дитером — не принесло ни грамма облегчения. Всё тело было натянуто, как тетива, вибрировало в ожидании. Есть она перестала вчера. Проснулась утром, умылась, пришла в столовую, где уже сидел облачённый в свою черную, как прозвала её Адель «дьявольскую», форму Дитер. Он читал газету, чуть сощурившись, и наклонившись вперёд. Она тихо усмехнулась, припомнив свои мысли об их будущем, где он носил очки, быть может они понадобятся ему раньше. — А вот и завтрак! Марта положила кусок омлета сначала майору, затем ей, одарив полуулыбкой. Они не видели смысла скрываться, чего таить — всем и так всё понятно. Стэфан ещё казался чуть огорошенным, а вот Марта ничуть не удивилась, только тихо хмыкала и улыбалась себе под нос, когда думала, что её никто не видит. Адель взяла вилку в одну руку, нож в другую и, отрезав кусок омлета, понесла ко рту. Он был горячий — вверх поднималась тонкая струйка пара, поэтому девушка чуть подула на него, чтобы остудить. И тут почувствовала, как желудок сводит судорога. Она неожиданно испытала такое омерзение к еде, будто она была чем-то отравлена. Адель резко отстранилась и кинула нож в тарелку. — Что-то не так, дорогая? — обернувшись на звон, обеспокоенно спросила Марта. — Нет, — неуверенно протянула Адель, сама не понимая, с чего вдруг испытала такое отвращение. — Если хочешь, могу принести бутерброды с маслом. Девушка быстро замотала головой. Нет, кусок в горло не лезет, и дело даже не в яйцах. Она при всём желании не смогла бы пропихнуть кусок в горло, ведь теперь судорога сжала и его. — Всё в порядке? — нахмурился Дитер, доедая последний кусок. — Да, не беспокойся, видимо наелась вчера, вот сегодня и не хочется ничего, — Адель постаралась придать лицу смиренное выражение. Она дождалась пока майор окончит трапезу, затем чмокнула на прощание в щеку и дождалась пока за ним захлопнется дверь. Адель прижалась лбом к холодному косяку. Волнение постепенно переходило в страх, а за ним, угрожающе расправив плечи, стоял ужас. Господи, как только она сможет вынести следующие дни? Это же просто невозможно! Голову сдавило тисками, а низ живота скрутило в очередном приступе, словно все внутренности в одно мгновение скрутило в большой горячий узел. Она успела добежать до туалета и рухнула перед ним на колени, поцарапав коленку о пол. Вместе с рвотой, казалось выходили и зловонные мысли, надоедливой пластинкой заевшие в голове. Закончив, Адель умыла лицо ледяной водой и, уперевшись руками на раковину, взглянула в своё отражение в зеркале. Заглянула в самую глубь потемневших глаз. Сможет ли она выполнить всё то, что задумала? Правильно ли это? Честно ли это по отношению к майору? Кто бы дал ответ… — Всё хорошо? — за её плечом в отражении Адель увидела обеспокоенное лицо Марты, высунувшееся из-за двери. — Я принесла тебе чистое полотенце. — Спасибо, — устала поблагодарила она, утирая капли со щёк. Марта всё ещё стояла и наблюдала за ней. Глубоко посаженные глаза смотрели на неё внимательно, с неким подозрением, будто женщина никак не могла выкинуть одну только ей ведомую мысль. Адель закончила вытираться и откинула полотенце в сторону, затем с тихим стоном повернулась к Марте. — Ты случайно не?.. Адель хмыкнула и зачесала волосы назад. — Хочешь спросить не беременна ли я? — Марта пожала губы и потупила взгляд. — Надеюсь, что нет. Ребёнка мне и не хватало. Это всё стресс, скоро премьера — я места себе не нахожу. Женщина недоверчиво оглядела её с ног до головы, на что Адель ободряюще улыбнулась, стараясь и впрямь поверить в свои же слова.       Монетки с тихим звоном упали куда-то внутрь аппарата. Адель набрала номер, который уже успела запомнить наизусть, и прислонила трубку телефона-автомата к уху. Она долго, может даже чересчур, обманывала себя тем совершенно наивным представлением, что у неё действительно есть выбор. Его не было с самого начала, а полковник играется с ней, хотя она всеми силами старается этого не замечать. Эти три дня были ей даны лишь для того, чтобы созреть окончательно, Ланда уже сорвал то, что ему причитается, но чтобы вкусить добычу, надо её замариновать, ведь так она раскроется в полной мере. — Слушаю. — Добрый вечер, Герман, это Адель Дитмар, могу я услышать штандартенфюрера? — её голос спокоен и тих. Сценарий уже написан, осталось лишь произнести свои реплики и уже доиграть эту чёртову сцену до конца. — Боюсь, фройляйн, что штандартенфюрер отсутствует. Сейчас он на совещании. Адель втянула в себя грязный, наполненный частичками песка и пыли, воздух. Жаль, придётся оттянуть неизбежное. Но в тот момент, когда она уже собиралась разочарованно повесить трубку, на том конце вновь раздался безучастный голос радиста: — Полковник сказал, что вы позвоните и просил передать, что вы можете подъехать в главный офис. Есть куда записать адрес?       Автобус неторопливо, будто нехотя, сбавил скорость и, выпустив из выхлопной трубы облачко чёрного дыма, остановился. Адель спрыгнула с подножки и перебежала улицу. Рядом с величественным зданием из белого камня с двенадцатью стройными колоннами Адель заприметила небольшой садик, куда с радостью и направилась. Вся эта Парижская помпезность всё же не была ей близка, куда больше глаз радовал простор полей и лесов, раскинувшихся у предгорья Альп. А рядом с этими монументальными «дворцами» она ощущала себя жалко и как-то глупо, словно недостаточно хороша, даже для того, чтобы созерцать их величие и неприступность. Адель села на скамейку близ сирени, чьи некогда красивые, испещрённые множеством дивно пахнувших цветков ветки теперь были покрыты ржавчиной и клонились к земле. Она неспроста выбрала именно это место, ведь с него открывался вид на центральный вход из которого, она нисколько в этом не сомневалась, должен был с минуты на минуту выйти Ланда. Девушка откинулась назад и запрокинула голову. Сейчас она была удивительно спокойна, не было больше чудовищного страха, скалящего зубы, не чувствовалась опустошающая неизбежность происходящего. Казалось, что так всегда и будет, что птицы будут петь свои высокие и заливистые трели, что люди будут бежать на работу, встречаться с друзьями, ходить в кино, держась за руки, и целоваться на задних рядах. Это всё будет, оно никуда не денется, с ней или без неё. Солнце будет настойчиво пробиваться сквозь листья, стараясь прикоснуться тёплыми лучами к коже, пусть не её, но кого-то другого. Пусть для него эта жизнь станет счастливее, пусть он не будет мучаться от бесконечных сомнений, пусть в его жизни всё будет просто и ясно, как этот погожий день. Пусть он никогда не знает воин и разочарований. Пусть он не узнает её имени, пусть не узнает судьбы, а если и узнает, то пусть не осуждает. Она сделала свой выбор, правильный или нет — эти понятия уже исказились. Но это её путь, её дорога, и она прорублена сквозь сердце и осыпана кусочками души. Адель почувствовала, как из глаза скатилась слеза. Как удивительно, она так много плакала, будто за все те года, когда крепилась, когда стискивала зубы, не позволяя ни одному чувству проникнуть в наглухо запертые двери эмоций. Слёзы стали очищением, её молчаливым пикетом против безразличия. И разве могли люди, по-настоящему живые, не пустые равнодушные роботы, начать весь тот ужас? Глядя на пушистые облака, плывущие в голубом небе, на густые кроны деревьев, на блеск воды в лужице, где, весело прыгая, умывались воробьи. Разве возможно сбрасывать бомбы на города, где люди ведут детей в садик, где студенты, громко переговариваясь, пытаются найти ответы на неразрешимые вопросы мироздания, на стариков, что доживают последние годы, как их внуки, радуясь появившейся в небе радуге? Как человек «разумный» смог снизойти до такой низшей, недостойной, порочащей его имя войны? Со стороны здания послышались голоса, Адель напоследок вдохнула в себя далёкий аромат цветущих деревьев и повернулась на звук. Сначала из открывшихся дверей вышли два солдата, солидных, в чёрных кителях, прям как у Дитера, от чего Адель охватила неясная грусть, затем незнакомый ей офицер, а быть может и генерал, учитывая обилие наград на груди, сразу за ним, чинно выхаживая, показался Ланда, а потом… Потом весь мир остановился. Звуки птиц и шуршащих шинам автомобилей исчезли. Зрение странно сузилось, как будто она смотрела концовку фильма, где лицо главного героя приближают, фиксируя внимание лишь на нём. Из дверей, смеясь и почёсывая гладко выбритый подбородок, вышел мужчина. Худой, в несуразно большом для него пиджаке, будто с чужого плеча, он был мелок и жалок совсем не тот властный и жестокий тиран, которого в красках рисовал Геббельс. Адольф Гитлер оказался обычным, средних лет, не отличающимся от любого другого лица внешностью, с бегающими глазками и жиденькими волосами, зализанными на один бок. Адель проводила его фигуру, такую странно ссутуленную, словно он был уже дряхлым стариком. Они ведь с Ландой почти ровесники, но от полковника так и веяло уверенностью и здоровьем, в то время как фюрер, вождь, глава, почти Бог, представлял собой мелкого чиновничка, которому в пору руководить небольшим сельскохозяйственным предприятием, но не как не третьим Рейхом. Адель была до глубины души поражена этим открытием, не могла не отдать должное мастерству Йозефа Геббельса, который смог превратить из ничего не представляющего из себя мужичка, великого и ужасного правителя. Она поднялась, всё ещё не отрывая от фюрера глаз. Надо было спешить, пока полковник не сел в машину, но она не могла заставить себя подойти. Внутри поднялось отвращение, как будто она смотрела на сгнивший кусок мяса, отравляющий воздух одним своим присутствием. Адель смогла побороть тошноту лишь когда его макушка скрылась в салоне автомобиля. — Штандартенфюрер! — позвала она, не решаясь приблизиться. Охрана быстро повернулась к ней, один из солдат схватился за кобуру. Полковник, прощающийся с генералом, обернулся и, заметив Адель, мягко кивнул, показывая, что её не стоит опасаться. Пока не стоило. — Моя дорогая фройляйн! — он по-кошачьи плавно приблизился и, приобняв, оставил на щеке лёгкий поцелуй. — Так и знал, что протянете до последнего. Адель отстранилась, не скрывая своего отвращения, и кивнула на садик: — Пройдёмся? Они сделали два полных круга по посыпанной гравием дорожке, прежде чем Ланда начал разговор: — И как вам пришёлся по душе наш всеми любимый фюрер? — он поднял на неё весело блестящие глаза. — Он скучен и жалок, — выплюнула Адель. — Ох, моя дорогая, мне льстит, что вы не боитесь говорить такие слова в моём обществе, но всё же, вам стоит поубавить пыл, — но полковник заулыбался ещё шире, показывая, что его порядком веселит её откровенность. — Ну что ж, не приступить ли нам к самой главной части? Я вижу, что вам приятно проводить со мной время, но всё же не могу изменить себе и не отведать мой любимый штрудель. Как наверняка говорит ваш друг: ланч. Адель пнула камушек носком туфли и кивнула. Пора. Он прав, время не тот ресурс, которым она может разбрасываться. — Я принимаю ваше предложение, — мужчина притворно поднял брови и уже было открыл рот, чтобы произнести удивлённую тираду, но Адель не дала тому перебить её: — Но у меня есть к вам одна просьба, как у друга к другу. Ланда закрыл рот, клацнув зубами, как акула. На его лице пробежала хитрое выражение, а в глазах загорелся торжествующий огонёк. — Я неимоверно счастлив, что вы наконец признали наши отношения, я всё ждал, когда вы поймёте, что я отношусь к вам со всей душой. «Которой у тебя нет, подонок», — подумала Адель, хмурясь, даже не пытаясь играть в его дьявольскую игру. — И что же нужно моей маленькой Аделаиде? — Снотворное, самое сильное, которое только сможете найти. Мужчина остановился и внимательно посмотрел на неё из-под густых бровей. Адель легко выдержала взгляд, понимая, что тот не откажет себе в удовольствии понаблюдать за её действиями. У полковника была лишь одна слабость — излишняя театральность, желание превратить весь мир в своё кровавое представление. А она марионетка, которая неожиданно научилась ходить без его помощи. — У вас бессонница? — его голос пропитан искренней заботой. — Мне так жаль, что вашу очаровательную головку по ночам тревожат неспокойные мысли. Неужели майор совсем не старается? Адель почувствовала, как в груди разжигается злость. Он снова нащупал рычаг, снова надавил на самое больное, нисколько не заботясь, не испытывая жалости. Подлый, скользкий, двуличный гад! — Это не для меня, благодарю за заботу, — чётко произнося каждое слово проговорила Адель, внимательно вглядываясь в лицо собеседника. — Так вы поможете? Ганс отрицательно помотал головой лишь для того, чтобы через секунду разразиться оглушающим смехом и приобнять её за плечи. — Разумеется, моя милая фройляйн, даже не переживайте! Для вас — всё что угодно. — Даже ваша отрубленная голова? — выворачиваясь из цепких пальцев глухо проговорила Адель. Лада на мгновение опешил, но затем на губах вновь заиграла улыбка. Он наклонился вперёд, обдавая её тёплым дыханием: — А вы строптива. Майору повезло, я даже завидую… — его взгляд упал вниз на её скривлённые в отвращении губы. — Но у меня есть маленькое желание, всего лишь одна небольшая просьба. Уважите старика? Адель сглотнула, пытаясь отстраниться, но руки майора крепко ухватились за её спину, прижимая к нему. — И чего же вы хотите, штандартенфюрер? — показательно учтиво и по-деловому обратилась она к хитрецу. — О, ничего невыполнимого. Поцелуй. Адель удивлённо вскинулась. Она не ослышалась? Но Ланда самодовольно кивнул. Тогда она, быстро наклонившись вперёд, чмокнула полковника в щёку. Губы царапнула лёгкая щетина. Мужчина тихо, как-то угрожающе рассмеялся. — Нет-нет, Адель, я хочу настоящий поцелуй. Мы же с вами уже не дети… — Да чёрта с два! — не выдержала девушка изо всех сил брыкаясь в руках Ганса. Ланда отпустил её, позволяя отойти на несколько шагов. — Что ж — право ваше, — он развёл руками. — Только боюсь, что с лекарствами, а в особенности со снотворным сейчас туго, все запасы раскиданы по больницам — а в большинстве закончились даже там. Мне очень жаль. Он вздохнул и поджал губы. Адель закрыла глаза, мысленно рисуя перед собой лицо Дитера. Высокие скулы, острый взгляд, тонкие губы, родинка на щеке, длинная шея… «Ох, Дитер, знал бы ты как мне жаль…» Она, не открывая глаз, приблизилась к мужчине, что издал победный смешок. — Только прошу вас, не воспринимайте на свой счёт. Вы мне противны, я презираю вас как никого другого, вы — сам дьявол воплоти. — Ну хватит, Адель, вы меня смущаете! — Ланда обхватил её плечи и передвинул чуть левее. — Вот так, хочу лучше видеть ваше лицо. Ей пришлось открыть глаза, но смотрела она сквозь полковника, она представила, что это не он сейчас стоит и смотрит на неё свысока, насмешливо скаля кривые зубы, а Дитер. Она встала на цыпочки и накрыла губы мужчины своими. Они был жёсткими, сухими и холодными, как у трупа. Ланда намеренно не брал инициативу, давая Адель распробовать, прочувствовать всю гамму чувств унижения, которому он её подвергал. Ей пришлось пересилить новый рвотный позыв и обхватить его лицо руками, притягивая ближе. Теперь она не закрывала глаз, а холодно взирала на своего мучителя, что упивался властью, наблюдая за тем, как ей приходится ублажать его. Адель напоследок сжала губы и уже хотела отстраниться, как вдруг рука мужчины переместилась с поясницы на затылок и притянула обратно. Она замычала и упёрлась руками в его грудь, но Ланда неожиданно жёстко толкнул её на себя и впился болезненным поцелуем в пульсирующие губы. Он сминал их, кусал, жевал, раздвигал языком и снова кусал. Адель перестала сопротивляться, просто застыла, окаменела как статуя, ожидая, когда эта пытка прекратится. Но полковнику всё было мало, он не мог насытиться, продолжая вжиматься в её тело и больно стискивать волосы на затылке. Он очертил контур её верхних зубов, затем спустился к языку, безвольно болтающемуся во рту. Адель чувствовала себя половой тряпкой, которой помыли пол, затем с силой выжали, а потом ещё раз прошлись по всем поверхностям. Грязно и мерзко, запах одеколона, тошнотворно приторный, окутал её, проникая везде, впитываясь в саму плоть. Когда же это закончится? Когда он отпустит её? Когда поймёт, что осквернил всё, что мог? Но секунды всё тянулись, медленной вереницей скользя по цепочке времени. Адель, показалось, что прошла целая вечность, прежде, чем полковник, тяжело дыша, весь раскрасневшийся и взмокший, наконец отстранился и утёр губы рукавом кителя. — Ну вот, — его голос охрип и сделался ниже. — Ничего страшного, а вы боялись. Адель, следуя его примеру, утёрла рот, тщательно, будто хотела стереть вкус их поцелуя вместе с кожей. — Мы в расчёте? Её голос оставался холодным и отчуждённым. Скорее бы очутиться дома. Рядом с её майором… — Полагаю, что да, — всё ещё не переведя дыхания, ответил Ланда, утирая пот со лба белым платком. — Я сделаю, что обещал, а вы, выполните, свою часть уговора. И мы с вами, к моему несчастью, больше не увидим друг друга. — Прощайте. Штандартенфюрер. Адель развернулась, так и не удостоив того взглядом. Не хотела видеть эту самодовольную рожу. — Ганс, я же просил… — донеслось в спину.