Предать или предаться?

      Она лежала, обняв Дитера, уткнувшись носом ему в шею, слушая его мерное дыхание. Он не спал, прикрыв глаза, о чём-то думал. Адель тоже не могла уснуть, она всё ещё ощущала прикосновения Ланды, чувствовала горьковатый привкус его губ, безжалостных и холодных. И запах… Самым худшим был он. Она мыла себя, жёсткой мочалкой натирая кожу, почти царапая её, но всё равно явственно ощущая его удушающий след. Удивительно, как это она раньше не замечала, что от него исходит такая вонь? Быть может оттого, что сперва он не ощущался таким едким. Тихий, можно даже сказать приятный, щекотал ноздри лёгким ароматом парфюма и табачного дыма, но вчера всё изменилось. Адель будто приоткрыла крышку гроба, где лежал набальзамированный труп, почти не разлагающийся из-за формалина, красиво накрашенный, так, что поначалу даже не скажешь, что человек мёртв, всего лишь прилёг вздремнуть. Только вот стоит наклониться поближе, как сразу учуешь за этим маскарадным фасадом истинное нутро. Мёртвое не спасёшь, вонь не перекроешь никакими духами и антисептиками. Адель стало до того мерзко, что она крепче обняла Дитера, вжимаясь носом в его тонкую нежную кожу, стараясь вдохнуть в себя его запах, постараться перекрыть горечь, комом вставшую в горле. От майора тоже исходил запах табака, но совершенно иной, если бы можно было представить антипод запаху Ланды, то им стал аромат кожи Дитера. Быть может дело было в сигаретах, полковник предпочитал старомодную трубку, но от Дитера исходил чистый, ненавязчивый аромат мыла и ещё чего-то, свежего, смесь цитруса и солёного бриза, запах, который можно почувствовать только на берегу океана. Адель упивалась им, стараясь вобрать в себя каждую частичку, витающую в воздухе, словно это могло как-то отчистить её, смыть грязь, оставленную чужеродной кожей. Дитер повернул голову к ней, заглянул в глаза, глубоко, внимательно, и Адель неожиданно стало так стыдно перед ним, что она отвернулась и, плотнее укутавшись в одеяло, постаралась отодвинуться на самый край кровати, чтобы не осквернять его своим присутствием. Её демоны — лишь её. ***       Открыв глаза, он обнаружил, что девчонка уже встала и теперь стоит у окна, из-за штор которого пробивался пока ещё тусклый свет зари. Это было на неё не похоже, обычно она спала когда он одевался, чистил зубы, читал утреннюю почту, выходя лишь к завтраку. Что-то было не так, что-то изменилось, Дитер заметил это уже давно. В одночасье в Адель будто кто-то вселился, кто-то отравляющий её своим присутствием. Она почти не ела, оттого и так не пышущее здоровьем лицо совсем осунулось, а когда майор обнимал её, то чувствовал под пальцами проступающие кости. И главное, он не понимал, в чём дело. Адель всё твердила про премьеру, как она для неё важна, но он то знал, что она ненавидит всех тех, для кого организовывалось это празднество. Так могла ли эта неугомонная девица, что обвела вокруг пальца майора Гестапо, не испугалась самого министра пропаганды, решившая рискнуть всем, заключая договор с полковником Ландой, с кем боялись иметь дела даже офицеры, могла ли она настолько бояться какой-то жалкой премьеры? Ответ был очевиден. Дитер замер, стараясь лишним движением не потревожить её задумчивое оцепенение. Он знал, что эти драгоценные секунды были на вес золота, ведь как только Адель замечала на себе его взгляд, то сразу надевала маску наигранной доброжелательности. Его страшно это бесило. Сколько всего было пройдено, сколько разговоров, просьб, угроз, понимания, осознания, принятия, чтобы всё снова сошлось к тому, что она боялась показаться перед ним настоящей. Удивительно, сначала она так боялась показать своё тело, то было стеснение перед ним или всего лишь навязанный обществом стыд перед собственной наготой, но теперь Адель спокойно раздевалась, показывала грудь, разрешала трогать все участки кожи. Она была открыта перед ним, но вот её внутренний мир оставался надёжно запертым на крепкий замок. То, что так будоражило его, что он пытался взломать грубой силой, затем нежностью и вниманием — оказалось неприступной крепостью, перед которой он был бессилен. Хотя в один момент он и впрямь поверил, что уговорил отдать ему ключ, но вдруг весь его договор оказался перечёркнут, смят и отброшен в дальний угол. Но почему? Что творилось в этой тёмной голове? Дитер вздохнул и прикрыл глаза. Надо успокоиться и подумать, прокрутить всё, что произошло за последнее время, быть может удастся отыскать какую-то одной ей ведомую причину. Единственное, что могло помочь ему распутать эту сложную загадку — люди, с которыми Адель проводила бóльшую часть времени. Её друзья из кинотеатра и директор галереи. Ах, да, как он мог забыть — и шпионы. Мужчина несколько раз начинал этот разговор, но каждый раз получал однозначный ответ: «Ничего не знаю, может и шпионы, а может и нет. Я просто хотела защитить свою подругу Бриджит от внимательного ока Гестапо, коим представителем являешься ты. Где они? Понятия не имею, это твоя работа разнюхивать и искать врагов в каждой подворотне, вот и занимайся». После этого любой разговор сходил на нет, а девчонка оставшийся день держалась холодно и отстранённо. Но майору каждый раз казалось подозрительным то, как легкомысленно, почти безразлично она говорила о том вечере, будто уже успела всё позабыть. Дни шли, а он почти не подбирался к разгадке и в первую очередь потому, что она всё же оставалась второстепенной, на главный план вышла его переписка с заговорщиками. Элита Вермахта, аристократия германской армии, чьи корни уходили далеко в военное прошлое их великих предков, плела заговор против Гитлера. Они, в отличие от СС, чьё существование обуславливалось фактом наличия самого режима, что изначально создавалось, как личная охрана фюрера и лишь при Гиммлере расцветшее в сильную, почти сравнимую с регулярными вооружёнными силами Германии, структуру, были не лишены мудрых людей, способных думать собственной головой. Они понимали, что война плавно движется к своему закату, после которого рассвет увидеть им не удастся, а в край спятивший на собственном уникальном предназначении и неуязвимости вождь, не станет слушать их доводы. Гитлер намерен идти до конца, даже если этот конец станет всеобщей могилой. Дитер знал, на что шёл, когда, отучившись в академии выбрал вступить в НСДАП. Карьера. Он не принадлежал к сливкам военной аристократии. Вернее его отец почти принадлежал. Дед Дитера имел обширные связи и был вхож в привилегированный класс, но сыночек не оправдал ожиданий, унеся в могилу лишь звание — пропил последнее, что осталось от наследия прошлого. Но Дитер желал другого пути, не хотел всю жизнь проходить в обер-фельдфебелях, на коленях ползать, лишь бы хоть как-то выслужиться перед Чинами. Нет, он был слишком горд и имел слишком большие амбиции, а вот в партии, в войсках СС, где подавляющее большинство составляли тупоголовые кретины, что ни дня не изучали военное дело, вот там было где развернуться. В такой среде легко выделиться, чем он и занялся. Его быстро заметили и предложили вступить в тайную полицию, Гестапо. Затем повышение, повышение, повышение… И вот наконец майор, штурмбаннфюрер, почётные награды, охрана самого министра — чего ещё желать? Только все эти медали, грамоты, благодарности — пустышка. Все знали, что их печатали на конвейерной ленте. В кругу военных ценилось иное — связи. К своему счастью, Дитер понял это рано, ещё юнкером, в кампусе академии он сдружился с той самой «элитой». Он чувствовал, что он один из них, что ему предназначено здесь быть. И отец, пристрастившейся к бутылке, не помешает ему заполучить власть. Его друзьям пришлось легче, они с самого рождения знали, кто они. Им не пришлось выбирать между долгой, унизительной карьерой в Вермахте и «недоармией» Гитлера, чья кампания лишь набирала обороты. Но Дитер выбрал правильный путь, правильную сторону, ведь теперь разница между этими двумя структурами была почти стёрта. Вермахт, СС — всё это Гитлер, а Гитлер — это весь мир. Но хотелось ли ему жить в таком мире? То, от чего он так старательно бежал, оказалось перед самым носом. Никаких моральных ориентиров, никаких клятв, никакой чести мундира — только кровь и безграничное царствование хаоса, в который их погрузила война. Он не был удивлён, а может в самых тёмных закромах, туда, куда иной раз сам боялся заглядывать, даже был рад услышать, что не одного его донимают эти страшные помыслы. А что если?.. Как солдат, как офицер, он не должен был даже думать о том, что главнокомандующий может ошибаться. Его слово — закон. А преступить закон — значит опорочить само своё имя, звание, всю жизнь, отданную на благо Родины. Предать. Но разве не предаст он, если откажется в самый смутный и сложный для страны этап закрыть глаза на весь тот кромешный ад, что творился прямо перед глазами? Расстрел мирного населения, воровство, насилие, пьянство, разгул, бесчинства в лагерях, смерти — неужели знание всего этого, и главное — бездействие, не порочит его ещё больше? «Валькирия». Он был не один. Убить всех тех, кто в ответе за это, договориться с Союзниками, помочь Германии выйти из этого порочного круга войн и унижений. Наконец обрести свободу. Любой ценой. Пружины кровати скрипнули — девчонка легла обратно. Ещё секунду он чувствовал, как она укладывается, затем на грудь легли холодные руки. Почти любой. Они долго решали как привести план в действие. Убить в ставке? Слишком опасно, столько охраны и проверок нет нигде. Да и слишком непредсказуемо, кто именно может оказаться на совещании, а убить следовало всех разом, чтобы никто не успел прибрать власть в свои руки. Вот бы собрать их в одном месте, да так, чтобы знать наверняка, что они проведут там достаточно времени. Вот бы кто-то из заговорщиков мог пройти на такое мероприятие незамеченным. Вот бы кто-то был совсем рядом и мог подложить бомбу. Вот бы. ***       С самого утра кинотеатр бурлил людьми: строители, декораторы, грузчики — каждый что-то обсуждал, что-то нёс, кого-то поправлял. Отовсюду неслись крики, а иногда даже и нецензурная брань. Словом, последние дни перед премьерой заставили всех сойти с ума. Адель, опешившая от этого хаоса, попыталась протиснуться между тучным мужчиной в сером рабочем костюме, в руках которого находилась увесистая папка с планом расстановки столов, и парой мальчишек лет пятнадцать, что помогали повесить алый флаг свастики прямо над входной дверью. Но когда ей почти это удалось, сзади послышался какой-то невнятный шум, затем чей-то громкий голос приказал: «Всем разойтись! Освободить вход, через минуту прибудет министр!» «Этого кретина ещё не хватало!» — сокрушённо подумала Адель, всё же успев в последний момент проскочить к лестнице. Шошанна нашлась в проекторной, склонившись над бобинами, что-то записывала в толстую тетрадь. Адель скинула плащ на один из стульев и с размаху уселась на соседний. — Как дела? Девушка подняла на неё быстрый взгляд, затем опустила глаза на выведенные чуть кривоватым почерком строки. — Ничего не понимаю, по моим подсчётам у нас должно быть в два раза больше плёнки, куда она могла подеваться? Адель повела плечами и задумчиво оглядела комнату, словно в каком-нибудь из углов могли запропаститься пара ящиков с сотнями фильмов. — Может они на чердаке, смотрела за тем старым шкафом? — Шошанна что-то промямлила, затем чиркнула в тетради и вновь принялась шевелить губами, ведя подсчёт. — В любом случае, всё не так страшно, у наших друзей полно материала, так что в конечном итоге, всё состоится. — Я не хочу зависеть от них, у них своя игра, а у меня своя. Да, финал общий, но если вдруг что-то пойдёт не так, я хочу быть уверена, что всё случится, — сухо отозвалась девушка. Адель постучала пальцами по столу, в комнате повисло молчание, только карандаш порхал над листком бумаги. Вскоре Шошанна не выдержала и с глубоким вздохом уселась на соседний стул. Адель глянула на неё из-под упавших на лицо волос и вдруг заметила, что та тоже глядит на неё. — Можно я кое-что скажу? Адель приподняла брови и чуть улыбнулась, мол: «Валяй». — Мне кажется, ты не хочешь приводить наш план в исполнение, — она выпалила это быстро, будто уже давно сдерживалась и наконец решилась. Адель перестала стучать по столу и поджала губы. Ещё неделю назад она, пожалуй, могла бы согласиться. Она не знала, что делать со всеми чувствами, совершенно незнакомыми, колючими и жестоко честными. Но теперь в голове прояснилось. У неё был план, как закончить партию в свою пользу. — Может поговорим о том, почему ты так решила? — она без страха заглянула в глаза Шошанны. — Спрашивай, я отвечу честно. — Ты спишь с ним? Повисло недолгое молчание. Сразу в лоб? Шошанна не любила мяться. Оно и к лучшему, лучше решить всё на берегу. — Да. Ответ дался легко, зачем скрывать то, что и так очевидно? Для кого дальше разыгрывать этот спектакль? Через пару дней их жизни изменятся навсегда, весь мир перевернётся с ног на голову, он уже начал своё движение, так что её честность, какой бы неприглядной она ни была, уже не сможет изменить это. Шошанна застыла, затем сделала медленный вдох-выдох. Адель продолжала открыто смотреть ей в глаза, честным, нисколько не затуманенным взглядом. Это её жизни и её выбор, она шла вперёд, сжигая за собой все мосты. — Почему? Как ты могла? Ты… — лицо Шошанны скривилось, Адель даже показалось, что на её глазах вот-вот выступят слёзы, но та лишь быстро покачала головой, зарываясь рукой в волосы. — Неужели тебе не противно? Адель рассмеялась, тихо, почти не слышно. Противно ли ей? Да ей тошно, она не может нормально дышать, все внутренности словно ошпарило кипятком, она не спит, не ест, а отчего? От того, что не представляет жизнь без этого человека, без его саркастичной улыбки, без бесконечных холодных взглядов, без его тонких пальцев у неё на шее. Она лучше умрёт, чем позволит судьбе отобрать у неё его. Так что, да, ей противно, ведь Адель умирала от этих чувств, они душили её, забирали последние кусочки прогнившей, как у Ланды, души. — Я люблю его, Шошанна. Хочешь верь, хочешь нет. Считай меня предательницей, думай, что я лживая потаскуха — это неважно. Он — самое дорогое, что у меня есть. И я хочу закончить эту войну ради него, чтобы она не опорочила последнее, что у меня осталось. В глазах девушки отражался свет лампочки над их головами, но даже он не смог бы осветить черноту, проявившуюся из самых глубин. Шошанна медленно встала, между бровей пролегла морщинка. Адель не оставалось ничего другого, как тоже подняться на ноги и, приподняв подбородок, остановиться напротив. Две судьбы, две жизни, что были растоптаны, два мира, две войны, что каждая вела в своей душе. — Они убили твоего отца, изрубили брата в клочья, мать сошла с ума. Ты сама едва выжила. И что ты, Адель Дитмар, говоришь мне, что любишь майора Гестапо? — она холодно засмеялась, закрывая ладонями лицо. Отсмеявшись, она глянула на неё. Между пальцев мелькнул безумный взгляд: — Я никогда не поверю, что ты могла так поступить. Ты — не Адель. Она вновь пожала плечами. Да, Шошанна права, в ней всё меньше и меньше Адель. — Это ты придумала всё это, не я, не Марсель — ТЫ! А сейчас ты говоришь, что любишь одного из них?! Этого просто не может быть, нет-нет-нет… Ты спятила, они тебе что-то подмешали, это не правда… Шошанна в порыве чувств пнула коробку с бобинами ногой и те, громко стуча, раскатились по полу. Адель растянула губы в улыбке, попытавшись вложить в неё всё сожаление, всю боль и сомнения. Ей нечего было сказать, ведь это всё было правдой. Она спятила, ей подмешали яд, она обезумела. Но лучше уж быть сумасшедшей, чем жить в мире, состоящем из ненависти, крови и зла. Она лучше умрёт, зная, что возможно и другое. Шошанна обмякла и глухо плюхнулась на стул. Она не могла осознать, что эта запретная привязанность, стоила Адель гораздо большего. Она убивала её изнутри, но не предаться означало прогнуться под этот мир, позволить Ланде одержать победу, растоптать весь свет, что таился внутри. Пусть она сгорит в нём, но зато останется честна и верна себе. — Я сделаю то, что обещала. Мои чувства ни на что не повлияют. Вы — мои лучшие друзья, но если вы решите отказаться от нашей дружбы — я пойму. Но я буду рядом с вами до самого конца. Клянусь. Шошанна обняла себя руками и помотала головой, затем судорожно втянула воздух. — Я хочу тебе верить. ***       Она постучала пальцем по сигарете, скидывая на землю серый пепел, который уже успел съесть больше половины табака, пока она тупо глядела на рабочих, что меняли буквы на вывеске кинотеатра. Как и она когда-то. Иронично, всё началось здесь — всё и закончится. Что было бы, если бы она не вызвалась заменить Шошанну? Стояла бы сейчас здесь, снедаемая сомнениями и болью? Жаждала бы очутиться в объятиях офицера СС? Была бы готова к смерти? А готова ли теперь? Возможно ли вообще быть готовым? Как принять смерть, свою или чужую? Это невозможно. И почему же так? Смерть — единственное, что было всегда, всё их существование шло рука об руку с ней, но отчего же она так пугает? Адель закрыла глаза, пытаясь представить каково это. Ничего. Ни тьмы, ни боли, ни воспоминаний. То, что было до рождения и что неминуемо придёт после. Нет, она не могла представить, что кто-то может пойти на это добровольно. Герои войны, что закрывали своей грудью товарищей от свистящих пуль, влетающие на самолёте в колонну техники, подрывающие себя на гранате, лишь бы только унести вместе с собой ещё пару человек — все они просто сумасшедшие! Нет другого объяснения, как они могли решиться. Она представила себе мёртвого Гитлера, громадную тушу Геринга, свисающий из кровавого рта язык Геббельса. Она хотела этого, но даже это не могло убедить её пойти на смерть. А потом между их мёртвыми лицами втиснулось другое. Бледное и красивое. Только неестественно расслабленное, от чего сразу становилось ясно, его обладатель тоже без сомнения умер. Дитер. В центр груди словно попала стрела, лёгкие сжались, а ослабевшие пальцы выпустили то, что осталось от так и не закуренной сигареты. Нельзя пойти на смерть из-за ненависти. Только из-за любви.       Она вернулась в главный зал, оглядела безразличным взглядом уже почти готовые декорации. Всё выглядело роскошно, но как-то бездушно. Слабо верилось, что это действительно был их кинотеатр. Старое доброе место, где каждый находил себе отдушину и сбегал от ужасов реального мира. Теперь из него будто унесли нечто важное, какую-то часть, без которой сердце прекратило биться. Адель хотелось убежать, не наблюдать за тем, как Шошанна о чём-то тихо беседует с Марселем, не видеть, как Геббельс скалится, безумными глазами взирая на своё творение, не представлять, как это место тонет в пламени, вырвавшемся из жерла их вулкана возмездия. И когда она почти решилась, до её локтя осторожно дотронулась чья-то рука. — Адель… Тибо постарел. Из жизнерадостного толстопузого лукавца он превратился в иссохшее подобие. Глаза ввалились, кожа, словно тонкий пергамент, сморщилась вокруг глаз и на лбу, но самым страшным был голос. Тихий и безжизненный. Лишённый всякого намёка на радость. — Тибо, что случилось? — Адель обеспокоенно поддержала того за руки. — Вам плохо? Мужчина коротко улыбнулся и устало помотал головой. Затем, заглянув за её плечо, кивнул головой на кабинет Шошанны. — Мне нужно с вами поговорить. Они закрыли за собой дверь на защёлку. Такие предосторожности были ни к чему — все были до того заняты, что вряд ли бы заметили их отсутствие, а в кабинете не осталось ничего, сколько бы то ни было важного. Но Адель показалось, что хоть такое подобие анонимности поможет Тибо чувствовать себя спокойнее. Тибо помедлил всего на мгновение, тяжело вздохнул и, уступив ей место за столом, сел напротив. Его плечи опустились, за ними поникла и голова. Адель не понимала, что с ним творится, в голову стали прокрадываться тёмные мысли о том, что их рассекретили, что отряд СС-овцев уже обыскивает «Galerie lumière», а может давным-давно схватили и теперь с пристрастием допрашивают Ублюдков. Она нервно почесала запястье, всё же не решаясь потревожить Тибо, тому явно с трудом давалось начать разговор. Наконец мужчина напоследок повёл плечами, выпрямляясь, и заглянул прямо ей в глаза. — Я должен признаться вам, Адель. В страшном преступлении, что не даёт мне покоя уже много лет. Но прежде чем я расскажу, то, что должен… — его губы задрожали, затем по левой щеке пошла дрожь. — Мне так жаль… Адель, я прошу вас, не судите меня, я сам наказал себя и наказываю каждый день. Я просыпаюсь с мыслью о том, что сделал, и засыпаю под её крики… — Тибо закрыл глаза и Адель увидела, что по его щекам катятся слёзы. — Тибо, — она выдохнула его имя, уже порываясь встать, но мужчина поднял руку, останавливая её. — Нет, постойте, я должен вам рассказать, — он утёр рукавом лицо. — Только вам и могу. Мне кажется, вы меня поймёте, а если и нет, то должны знать. Мне нужно облегчить душу, а в Боге я разочаровался сполна. Вы позволите взвалить на вас такой груз? Адель удивлённо захлопала глазами. Вся ситуация её пугала, но вместе с тем и интриговала. Что такого мог совершить Тибо, что теперь так убивается? Пожалуй, любопытство было её благословением и вместе с тем и проклятием. Почти все неурядицы проистекали именно из него, но противостоять этому порыву было выше сил, поэтому Адель, успевшая позабыть собственные беды, ведь так легко заглушать их чужими переживаниями, наклонилась вперёд и мягко улыбнулась: — Конечно, я вас слушаю и поверьте, кто-кто, а я точно не буду осуждать. Тибо возвёл глаза к потолку, словно пытался загнать так и не пролившиеся слёзы обратно, и глубоко вздохнул. — Всё началось тридцать лет назад. В Риме. Я тогда уже начал тяготеть к искусству, моя коллекция полнилась и вот, в один прекрасный вечер, — он провёл языком по верхним зубам, будто пробуя слова на вкус. — Меня пригласили на выступление одной очень известной актрисы. Перформанс. Я понятия не имел, что означает это слово, но всё же согласился. Я так часто думаю, что бы случилось, если бы я отказался… И Бог мне судья, не знаю, что оказалось бы хуже… Так вот, на том самом вечере я познакомился с ней. Адриана Руссо. И нет, она не была той самой актрисой, как вы, должно быть, подумали. Она была её помощницей. И фотографом. Я не запомнил, как звали актрису, о чём было выступление, только она. Её глаза. Её стать. Её тихая улыбка, будто она боялась, что её поймают. Тибо блаженно прикрыл глаза и его губы сами растянулись в ухмылке. — Я влюбился. По уши. Знаете, сейчас даже смешно вспоминать об этом… Адель, иногда вы мне её напоминаете, — он открыл глаза и очень внимательно оглядел её. — Но потом я понимаю, что вы другая. Но то, как порой вы смотрите… укоряете, заставляете чувствовать себя дураком… Я весь вечер не мог оторвать от неё глаз. А она даже не замечала меня, и впрямь — я всего лишь начинающий коллекционер, без имени, без статуса и самое главное — без денег. Но поверьте, я знал, что эта женщина будет моей. Не буду утомлять вас долгими рассказами о том, как я её добивался, в конце концов всё же добился. И вот мы уже женаты, она беременна и мы отправляемся в Париж. Тибо ненадолго замолк, его взгляд сделался стеклянным, он смотрел куда-то внутрь себя, в самые потаённые части. Адель боялась пошевелиться, старалась даже не дышать — лишь бы не спугнуть его. История порождала в голове картинки, как в фильме. Вот молодая высокая брюнетка, одетая скромно, но со вкусом, как и подобает итальянке, идёт по улице рука об руку с Тибо, чьи роскошные кудри зализаны назад, а над губой виднеется тонкая линия аккуратно уложенных усов. Они смеются, они счастливы. Но что-то нависло над ними, будто грозовая туча, вот-вот готовая разразиться молниями и стеной дождя. — Мы поселились в квартире моей матери, которая к тому времени уже ушла в мир иной, — он быстро перекрестился, Адель незаметно ухмыльнулась тому, как быстро он позабыл своё отношение к религии. Старые привычки всегда берут верх. — Больше всего моя Адри́ любила посещать Лувр, вы должны понимать, что мы люди искусства, для нас не было ничего лучше, чем проводить каждую свободную минуту в очередном музее или на выставке. — Ах, Тибо, — Адель свела брови к переносице и печально вздохнула. — Ей нравился «Леонид»? Тибо быстро закивал, затем печально опустил глаза. Адель начинала понимать к чему всё шло, и эта мысль больно ввинчивалась в самое сердце. — Больше всего на свете. Даже не могу сказать почему, но эта картина завораживала её. А я даже не удосужился узнать… Быть может её вдохновляла история, а может зачаровывало исполнение. Мы уже не узнаем. Тем временем мне надо было кормить семью. Скоро родится наш ребёнок, а у меня не было ни гроша! Постепенно я стал уходить от искусства в дела бизнеса, бесконечные встречи, попытки продать ту или иную картину, организовать презентацию очередного начинающего скульптора или художника. Мы стали отдаляться. Я никогда себя не прощу за это. Но в тот момент я не видел ничего дальше собственно эго, а оно кричало, что я неудачник, что если не смогу разбогатеть и купить каждое платье, каждую брошку, на которую только посмотрит моя любимая, то моя жизнь закончится. Каким же я был идиотом! Тибо больно ударил себя по коленям. Шлепок разрезал тишину и Адель вздрогнула, обнаружив, что слушает с открытым ртом. — Адри пыталась направить меня на путь истинный. Нас роднило творчество, только вот я был всего лишь наблюдателем, быть может помощником, но она была творцом. Её фотографии должны были украшать первые страницы модных журналов! Она была фантастически одарена способностью улавливать незаметное, то, на что никто другой не обратил бы внимания. Но она была удивительна не столько этим, сколько тем, что в ней не было гордыни. Она не желала быть знаменитой, как все остальные, не хотела, чтобы её работы стали популярными, скорее наоборот, даже мне она показывала лишь самую малость, как я понял уже потом… а я глупец полагал, что хорошо знаю её. Тот день я не забуду никогда. Срок уже подходил, она всё чаще сидела в нашей квартире, запертая в четырёх стенах, без доступа к тому, без чего не могла жить. Я покупал ей книги и различные иллюстрации, чтобы хоть так скрасить её день, но, разумеется, это не помогало. Только представьте: новый город, ни подруг, ни семьи, ни возможности творить. Она стала срываться на меня, ведь я стал единственной связью с окружающим миром, но вечно пропадал. Тогда я в очередной раз пришёл домой после мероприятия, скажу честно, я был пьян. Это не оправдание, я никогда не стану обелять себя, я просто хочу, чтобы вы поняли, почему я сделал то, что сделал. Так вот, я был пьян, а она начала кричать, несмотря на спокойный характер, её южная кровь всё же давала о себе знать, — Тибо неожиданно громко рассмеялся, как-то безумно сверкая белками глаз. — Мы орали друг на друга с час, затем я не выдержал и пошёл к себе. У меня были проблемы со сном и я принимал очень сильное успокоительное. И вот, я не нашёл ничего лучше, чем налить добрую половину бутылька в чай и отнести ей. Адель закрыл глаза рукой и тихо застонала. Бедный Тибо… Бедная Адри… — Я-я был так зол, — голос мужчины вновь начал срываться. — Я просто хотел, чтобы она пришла в себя, просто хотел помочь… Я не думал… Я н-не знал… — Тибо, я прошу вас, не надо, — Адель поднялась и подошла к другу. — Не надо рассказывать, я всё поняла. — Нет, Адель, я обязан, — он яростно сжал зубы. — Кто я такой, если не могу даже говорить о своём преступлении. Я жалок, я глуп, я недостоин жить, после того, что совершил! Она выпила чай… Затем мы легли в кровать… А через час… — он задохнулся рыданиями, но сжав кулаки, через силу продолжил: — Она разбудила меня и сказала, что ей плохо. Я даже не сразу понял в чём дело. Схватил её в охапку и повёз в больницу. По пути отошли воды и… Кровь… Адель, было столько крови! Весь салон был в крови, я не смог отмыть его и продал автомобиль и… Боже… Она… Она умерла сразу, как её положили на каталку. Я помню её взгляд, дикий, как у затравленного зверя, безумная агония… Она посмотрела на меня… Она всё поняла… Адри… Он вцепился руками в волосы и потянул назад. Вдруг вся его голова как-то странно сморщилась, Адель отшатнулась, и зажала рот от шока и омерзения, ведь Тибо заживо снял с себя скальп! Но через секунду она поняла, что это не скальп, а все его густые и странно не тронутые сединой волосы — всего лишь парик, который теперь лежал у его ног бесформенной тряпкой. На его месте в свете лампы заблестела лысина и несколько редких прядок волос, свисающих по бокам от осунувшегося, перекошенного яростью и болью, лица. Адель медленно отняла ладонь ото рта и опустила глаза, не в силах видеть Тибо таким. — Посмотрите на меня, — прохрипел мужчина и крепко схватил её за ладонь. — Посмотрите на то, что я с собой сделал. Адель отвернулась и запротестовала, но Тибо притянул её к себе, заставляя взглянуть на него. — Я убил её, но мой сын выжил. Француа не знает о том, что случилось, никто не знает. По крайней мере я так думал до того, как получил письмо от полковника Ланды. Его лицо побледнело. Теперь, без пышной шевелюры, он утратил весь лоск. Адель вдруг поняла, что не сможет смотреть на него другими глазами, не в том смысле, что она винила его, просто весь тот образ, который уже сложился у неё о директоре галереи, вечно в приподнятом настроении, с улыбкой до ушей, колкий на язык, в чём-то простодушный, но неизменно элегантный, всё это в одно мгновение рухнуло. Перед ней сидел потерянный, слабый, глубоко раненный человек. Адель наклонилась и взяла парик в руки. Тибо поднял на неё большие печальные глаза. — Мне так жаль, Адель. Я вас предал. Но я не мог допустить, чтобы Француа узнал, что случилось с его матерью на самом деле. Она поджала губы, затем стряхнула с волос пыль и опустила на голову мужчине. Поправила съехавшую набок прядь. И крепко обняла его. — Адель… Она прижалась к нему всем телом, зажмурилась, как могла сильно, и выдохнула: — Мне так жаль. Мужчина помедлил затем положил руки ей на спину и прислонился своей щекой к её. Адель вдруг явственно ощутила насколько им обоим нужно было это мгновение и как они нуждались в этом. Он был потерян и разбит, давние воспоминания захлестнули с новой силой. Рана открылась, швы уже иссохли, они не смогли сдержать то, что копилось внутри годами. А Ланда, старый «добрый» Ланда, игрок, шут, рассказчик — он потянул за нить и развязал то, что должно было оставаться закрытым. И ради чего? Ради картины? Ради похвалы Геббельса? Нет, ему плевать на них всех, начиная с Тибо, заканчивая Гитлером. Ганса интересует собственная партия, игра, где только он один понимает правила и с удовольствием наблюдает за тем, как причудливые зверушки попадают прямиком в его капканы. Он получает от этого удовольствие, его наркотик, он звереет, когда чувствует запах крови и страха. Она тряхнула головой. К чёрту полковника. Сейчас она была нужна Тибо, а Тибо ей. Они оба проиграли. — Я тоже должна вам признаться, — Адель не переставала жмуриться, так, что перед глазами начали плясать разноцветные точки. — У меня роман с майором Хельштромом. Но я должна его убить. А он — убить меня. И я боюсь того выбора, что сделает каждый из нас. Я не знаю, что выберу я и что будет правильнее. Тибо провёл рукой по её спине и осторожно коснулся затылка. В этом жесте было что-то по-отечески тёплое, будто на мгновение её отец коснулся её волос, провёл по ним своей шершавой ладонью. — Вы всё знаете, вы уже сделали выбор. — Но какой? — Адель с надеждой отнялась от его плеча и взглянула в полные светлой грусти глаза. Тибо коснулся кончиками пальцем её лба: — Не здесь, — он перевёл руку на её грудь. — А тут. Вы всё давно решили. Адель хмыкнула и отодвинулась от мужчины. Решила? Она уже всё знает? Хотелось бы верить. — Спасибо, Тибо. — Вам спасибо, Адель. Мне правда очень жаль, и если вдруг это загладит мою вину или по крайней мере сможет вам как-то помочь, — он залез подрагивающими пальцами во внутренний карман пиджака. — «Леонид» слишком ценен для меня, поэтому как только он привлёк внимание, я заказал дубликат. Он уже готов и предстанет на премьере во всей красе, а вот оригинал я оставил у своего друга, вы его знаете, Антуан Дель Боско. — Антуан? Тот самый, к которому мы ездили на охоту? Но разве он не?.. Тибо потихоньку возвращал себе прежнее самообладание и даже позволил тихо рассмеяться. — Да-да, тот самый. Только вот доктор Геббельс не учёл тот факт, что Антуан родственник моей Адри и память о его двоюродной сестре гораздо ценнее какой-то премьеры. Он наконец нащупал в кармане то, что искал, и протянул Адель небольшой, сложенный в два раза, листок бумаги. — Если вдруг когда-то вам захочется взять её себе, просто отдайте эту записку Антуану, он обещал мне хранить картину до тех пор, пока кто-то не отдаст ему это. Адель неуверенно взяла листок в свои руки. Всё это звучало как-то слишком горько, будто Тибо прощался с ней навсегда. — А вы? Что вы будете делать? — Мы с Француа уезжаем, поезд завтра утром. Нам здесь делать нечего, война скоро закончится, я верю в то, что вы сможете победить полковника, Адель. — Как будто война держится только на нём, — глухо прошептала она, убирая конверт в карман плаща. — А разве это не так? Ланда — самый умный и хитрый человек, которого я только знал. Если окажется, что именно он развязал эту бойню, я не удивлюсь. До свидания, Адель, даже если его и не будет. Адель напоследок прижала Тибо к себе и оставила на его колючей щеке лёгкий поцелуй. — До свидания, Тибо.