параллельные //

Открытое окно морозит ноги. Вряд ли сейчас это имеет какое-то значение. Они сидят друг напротив друга, наверное, впервые за долгое время. Руслан пялится в открытую. Буквально. Смотрит, изучает вживую, а не с экрана, неосознанно зеркалит позу, укладывая ладони в замке на стол. Даню это даже не бесит. Внутри будто бы не осталось силы злиться, только самую малость корёжит от абсурдности ситуации. Вот и встретились, приплыли. — Получается, мир? У Руслана все ещё щенячьи глаза. На секунду кажется, что Даня избегал контакта не из-за прожигающей грудь боли, а потому что противостоять его виноватому печальному взгляду практически невозможно. Он никогда не умел. Слава богу, что поговорили. Поговорили хоть и поверхностно, но спокойно, решились, что прятаться больше не стоит, но и общаться снова уже невозможно. Кашин не знает, почему так настаивал на этом. Может потому, что время бесследно ушло, и они уже разные люди, а разочаровываться снова не хочется. Тем более в том, что от них не зависит. А может и потому, что губы у Руслана обкусанные, а волосы, наверняка, мягкие, как и прежде. Когда-то зарываться в них пальцами было высшим благом. Приятно, хорошо, ещё и успокаивало не только Руслана, но и его самого. Теперь это осталось в прошлом. Он закрыл гештальт, глупая ссора разрешена, может быть, они даже будут списываться иногда. Может, даже фитанут через время. Когда пройдет... — Получается, — выдыхает Данила, давя слабую улыбку. Руслан... тихий? Совсем не похож на себя прежнего. И глаза у него тусклые, карие радужки полные грусти и чего-то невыраженного. Даня понимает. Правда понимает, потому что, не чувствуй он несколько иного, никогда бы не позволил такому случиться. Но оттолкнуть тогда было единственным решением. Оградить, убежать, минимизировать любой контакт. Потому что свербило от счастья Руслана с такой силой, что почти невозможно дышать: у него всегда был кто-то. У Дани не было никого, да и сейчас нет. Но если с Русланом эта тоска щемила сердце, а недосказанность висела в воздухе, то без него стало легче. С глаз долой — из сердца вон. Каждое упоминание приносило почти физическую боль. Она была столь ощутима, будто печень голыми руками вырвали, а взамен ничего не положили. Он злился, ругался, но плодов не приносило — каждый день как по накатанной сыпались новые и новые фрагменты, к которым он не был готов. В какой-то момент он ощутил тоску слишком остро. Надавило, и вот они здесь. Наверное, было бы проще, если бы Руслан не смотрел на него этими тоскливыми глазами. Ещё проще было бы, если бы Даня наступил себе на горло и бросился снова в омут с головой. Потерпеть не так сложно, он же терпел все это время, зато Руслан рядом, быстрые эндорфины несут прямо на блюдечке, а ещё бесконечное количество вдохновения, а ещё самый близкий человек вот здесь, рядышком. Это всегда было важно, даже сейчас, хоть Даня и отрицает всеми силами, что без него не вывозит. Вот сейчас они поставят точку, и Руслан уйдет. Уйдет навсегда, останется таким же безликим человеком, который изредка попадается на мероприятиях, коротко жмёт руку, а потом снова пропадает в толпе. И Даня соврет, если скажет, что хочет этого. — Ну, уже хорошо, — Руслан улыбается коротко, однако даже так Кашин улавливает ебучие изменения. Хочется треснуть себе по лицу, потому что наверняка Тушенцов писал ему, когда это случилось, когда половина лица перестала работать, и отчаяние вперемешку со страхом захлестнули с такой силой, что бежать оставалось только к самым близким. Кривая улыбка, шов на разбитой дружбе тоже кривой. А он пустил Руслана в свою квартиру. Даже сам пригласил на свою территорию, будто, появись они где-то ещё, случилось бы что-то непоправимое. На деле, честно говоря, хотелось снова испытать себя: как впишется Руслан в его совершенно новую квартиру, которая его ещё ни разу не видела, которая не успела, просто не имела возможности пропитаться воспоминаниями? И квартира принимала Руслана, как родного. — Ты изменился, — внезапно озвучивает Руслан то, что сам Даня не решался. — Стал будто лучшей версией себя. — Ага, — Даня вяло кивает. — Моложе, красивее... Че-то там ещё. Руслан смеётся тихо, но этот звук как будто будит давние воспоминания. Непрошенные и нежные, где они, пьяные и счастливые, вели глупые разговоры, привалившись плечом друг другу. Вспоминает и то, как тогда, в туре, засыпали в обнимку на одной кровати, как просыпался от того, что Руслан закинул на него и руки, и ноги, как после концерта долго стояли, держась за руки и пытаясь унять дрожь от эйфории. Это было невероятно. Это всегда оставляло отпечаток, их дружба, давняя и нежная, почти не имела границ. Чего только стоили поцелуи и касания, которых, вообще-то, они никому другому не позволяли. Даня поднимает глаза и некстати натыкается взглядом на Руслана. Нервного, взвинченного, раз в минуту дергающегося от тиков. И кусающего свои губы. Пиздец, пытка ёбаная. Сознание некстати подкидывает позабытые ощущения: прохладный летний вечер, лёгкая голова, помутневший взгляд и теплые губы на собственных губах. Тогда это кружило голову каждый раз, и не важно, что он был в разных состояниях алкогольного опьянения. Руки Руслана путались в волосах, забирались под куртку, обхватывали шею, чтобы быть ближе. Тогда они никогда не обсуждали эти моменты. Достаточно было просто того, что они есть, и никто не пытался объяснить, почему так случалось. Сердце каждый раз падало в пятки, стоило ощутить дыхание Руслана на своих губах. Он никогда не целовал однотипно: или приближался осторожно, дразня, не позволяя коснуться, или набрасывался, жадно забирая в свой плен, будто в самом деле Даня мог ему отказать. И каждый раз дыхания не хватало ни на что, кроме этих поцелуев. Карие радужки смотрели прямо в душу, выжигали на сердце свой портрет. Даня влюбился тогда, когда впервые увидел Руслана таким на балконе: открытым, свежим, полумертвым, но отчаянно рвущимся к жизни. И сейчас он такой же, только пропитан их общей болью. Сами всё похерили, долбоебы. Его любимые моменты, конечно, из памяти так никуда и не ушли, несмотря на то, что починить ничего уже нельзя. Иногда Дане даже казалось, что он сам, нарочно, воспроизводил в голове их раз за разом, чтобы точно не забыть ни малейшей детали. «Прохладный ветер разбавляет жар летнего дня. Почти не темнеет – белые ночи. Откатав очередной концерт тура, их ждал неприятный сюрприз. На самом выходе из клуба их встретили два здоровых бугая, преградили путь и резко предъявили за гон на Ваню Фейса, требуя извинений. Руслан пересрал знатно. Разнеженный атмосферой концерта, он выходил на расслабоне, двигался неторопливо и время от времени переговаривался с Данилой, а потому к подобной встрече был совсем не готов. Всё случилось очень быстро, словно большая адреналиновая лавина. Вот Даня закрывает его своим телом, вот Руслан в панике хватается за его руку, вот голоса становятся громче, возникают за спиной, ока они оба идут к автобусу. Выдохнуть получилось только когда за спиной закрылась дверь в номере Ани и Ромы, где они собрались, чтобы отметить (проще говоря, накидаться в слюни). Для разгона пиво, потом пару самодельных шотов, и вот через час, прихватив бокалы с коньяком, Руслан и Даня вываливаются из душного номера на балкон, чтобы покурить и подышать воздухом. – Ебать Ромыч там намешал, – Даня дышит через нос, приваливаясь к широким перилам. Бокал оставляет на них же, осторожно поправляет, чтобы тот не скатился и не упал на асфальт. – Да, полный пиздец, – Руслан прихлебывает коньяк из своего стакана, взгляд у него уже поплывший, но на ногах держится уверенно, хоть это радует. Совершенно внезапно его умиротворенное лицо чиллового пацана меняется, на губах расцветает хитрая, кокетливая улыбка, и он приближается, обхватывает Данино предплечье, шутливо подмигивая. – А нихуёво ты там меня от спортиков спас, да? Рыцарь-хуицарь, – Руслан смеется, щекой прижимается к плечу, смотрит своими большими глазищами и улыбается. Выдержать подобное почти нереально, гипнотизирует пиздец, и Кашин, чтобы не сорваться, давит улыбку. – Ну а как? Кинуть тебя что ли и бежать? Хуйню не неси, Русь. Руслану ласковые прозвища всегда нравились, даже если это просто уменьшительно-ласкательное от его имени. Он весь оживлялся, трепетал, выглядел самым счастливым человеком на планете и льнул к рукам, будь то объятия или просто мимолетные касания. Сейчас это оказало несколько… иной эффект. Он стрельнул взглядом снизу вверх, выпрямился, отстраняясь от теплой руки и, глотнув еще коньяка, оттеснил их вглубь балкона, туда, куда не выходило окно. – Прям так? – Тушенцов выставляет одну руку у плеча Дани, упирает ее в стену и наклоняется совсем немного, чтобы можно было сохранять интимный полушепот. – Данила, да вы герой. – А то, – пульс шкалит. Руслан слишком близко. Каждый божий день после подобной пьянки Даня зарекается не напиваться и контролировать себя, если нечто подобное вдруг снова повторится. Но беда в том, что практический каждый раз он пьяный ровно настолько, чтобы, в случае чего, суметь отказаться. Никогда не отказывался (более того, отчаянно боялся, что однажды такой вечер не настанет). – Сексуально, – неожиданно комментирует Руслан, вскользь проводя по губам влажным языком. – Реально? – Ага. Они сверлят друг друга взглядом ещё какое-то время, а потом Руслан внезапно дергается вперед и кокетливо кусает его за нижнюю губу. Кашин давит тихий вздох. Отблагодарил. Секунда. Их губы сталкиваются, Тушенцов тянет его за края капюшона на себя, мычит тихо, с наслаждением прикрывая глаза. Даня еле дышит, напор ебейший, Руслан никогда не мелочится, когда его захлестывают эмоции. В своей страсти он тоже впадает из крайности в крайность. Из комнаты приглушенно доносится музыка, Аня с Ромой что-то обсуждают и смеются, и шанс, что в любую секунду один из них выйдет на писки сбежавших друзей, рос с каждой секундой. А они самозабвенно целовались, руки беспорядочно шарили по одежде, и тишину балкона прерывали только короткие вздохи между поцелуями. Руслан пускает в ход язык. Целуется он и так влажно, но ощущение горячего языка во рту дурманит. Голова, легкая от алкоголя, пустеет. Внутри Дани просыпается голод, и он, тяжело выдохнув, оттесняет Руслана к перилам, крепко прижимая его за бедра. Тушенцов стонет, закидывает ладони ему на плечи и тянет на себя. Спина стукается о холодное железо перил, Руслан так восхитительно мычит ему в рот, так приятно тянет за волосы, и Даня было тянется ниже, чтобы коснуться губами шеи, но сзади слышится оглушительный треск. Они замирают, Даня перегибается за плечо Руслана, тот поворачивается следом. В следующую секунду они оба оглушительно смеются, едва не свалившись вниз. Хватаются за перила, друг за друга…» Даня отмирает. Руслан перед ним кусает свои блядские губы, и живот скручивает нехорошим предчувствием. Блять, нет. Руслан, пожалуйста, хватит. Не надо. Стоп. — Жаль, — произносит он тихо. — Жаль, что все так вышло. Даню дёргает. Он поднимается на ноги и отворачивается, пересаживается на диван. Блядство. Пусть Руслан уйдет. Нельзя, чтобы он заметил вообще хоть что-то. Потому что нельзя так. Нельзя встретить спустя долгое время своего друга, и ощутить, как тебя кроет. Кроет от чувств, возбуждения, нежности и ебучего страха, который окутывает с ног до головы. Кашин откидывает голову на спинку дивана. Руслана слишком много. Спустя долгое время без всякого присутствия, теперь один только факт его нахождения в квартире сводит с ума. — Жаль. Но это уже случилось. Мы разные люди. За спиной слышатся шаги. Даня устало прикрывает глаза. Блять. Дышать. Не забывай дышать. Может, он пройдет мимо, в коридор, оденется, и уйдет. Может, он не станет останавливаться, не станет смотреть на Даню, может... Секунда спокойствия, и ему в волосы опускаются длинные пальцы. Даня задыхается. Плечи напрягаются слишком сильно для столь бытовой ситуации. Нет, какая, нахуй, бытовая ситуация? Его бывший друг, который только-только материализовался в квартире, запускает пальцы ему в волосы. Это совсем не бытовая ситуация. Руслан медленно скользит пальцами вперёд, до лба, опускается к вискам, а от них за уши. Только делу это не помогает. В штанах становится тесно: голова всегда была у Дани слишком чувствительной. Чересчур чувствительной. — Прости, ладно? — вздыхает он. Тихо, почти интимно, как на зло. — Я знаю, что был нужен тебе тогда. Наверное, сейчас уже поздно че-то объяснять, просто мы оба были не в том состоянии, чтобы поговорить. Я не хотел, чтобы так вышло. Даня не слышит ничего. В ушах стучит, мыслей в голове слишком много. В отличие от Руслана, либидо у него высокое, а рядом с тем, кого так отчаянно хочется, вообще шкалит мама не горюй. Пальцы Руслана, холодные и мягкие, контрастируют с его разгоряченной кожей. Дыхание сбивается. Соображать сложно, ощущаются только пальцы Руслана в волосах и собственное бешено бьющееся сердце. Пиздец. Руслан замирает ровно в тот момент, когда сердце бьётся о грудную клетку особенно сильно. Даня силится понять, что происходит вокруг, но реальность уплывает, а пальцы вдруг исчезают также внезапно, как и появились. Уходит — догадывается Кашин. Отпускает ровно на секунду, чтобы вдохнуть побольше воздуха и приоткрыть глаза. Зря. Руслан никуда не уходит. Руслан обходит диван и оказывается лицом к лицу. Его глаза блестят нехорошим блеском, и чтобы понять причину не нужно быть гением. — Ты так и не завел себе никого, да? — спрашивает Руслан, присаживаясь сначала на корточки, а потом мягко опускает колени на пол. Ладонь накрывает Данино колено: сюр. — Не знаю, как ты так можешь. Тебя ведёт от прикосновений. — Что ты делаешь? — голос подводит. Даня не может пошевелиться, только смотрит на эту невероятную картину: Тушенцов между его ног. — Собираюсь тебе помочь. Не переживай, это абсолютно ничего не значит. Отступать некуда: под ним диван, перед ним Руслан, вид у которого абсолютно невозмутимый, но безумно разгоряченный. И прежде, чем Данила успевает возразить Руслан опускает ладонь поверх мягких спортивных брюк. Прямо на член. Наверное, Даня умер и попал в рай, потому что иначе объяснить происходящее нельзя. Позвал к себе бывшего друга, помирились, но не до конца, а теперь он трогает тебя за член. Сюжет из анекдота. Только вот не смешно, потому что Руслан тянет спортивки вниз вместе с бельем, а он, почему-то, поддается, приподнимает бедра и ждёт. Холодные пальцы обхватывают вставший член, и кончить можно только от того, как Руслан смотрит своими невероятными глазами. Как же он, сука, пожалеет о том, что сейчас происходит. Фаланги плавно скользят вверх, потом вниз, а карие глаза неотрывно смотрят на него. В лицо, чтобы считывать все эмоции и ощущения. Даня кусает щеку изнутри и давит тихий стон. Плавит нещадно, инстинкт самосохранения машет ручкой и прыгает вниз. Кольцо из пальцев смыкается, движется медленно, большой палец проходится по головке. Руслан вдруг поддается вперёд и касается тонкой кожи щекой. По спине пробегают мурашки. В голове набатом стучит сердечный ритм, а сквозь него дыхание, сбитое, неровное, прерывистое. Тушенцов точно создание сатаны, мелкий суккуб, призванный развращать, потому что невозможно минуту назад сверлить Кашина щенячьими глазами, а после стоять на коленях и бесстыдно тереться щекой о вставший член. Его дыхание совсем рядом, щекочет провоцирует. Медленно голова Руслана поворачивается, и он, словно под гипнозом, оставляет короткое касание губ совсем рядом с уздечкой. Отрывается, а следом коротко щекочет языком под головкой. С губ срывается тихий вздох: блять. Тушенцов улыбается уголком губ, провокатор, дышит, чуть приоткрыв рот, снова щекочет дыханием. Его язык мягко проходится вокруг головки, ползет выше, щекочет уретру языком, а потом плавно скользит вниз. Глаза у Руслана щенячьи-щенячьи, выглядят почему-то такими преданными, будто в самом деле готов принадлежать и прибегать по первому зову. Как было раньше. Как было всегда. Даня не выдерживает и откидывает голову назад. Смотреть невыносимо: слишком горячо. Щеки пылают от возбуждения и стыда, приходится прикрыть лицо рукой, но Руслан упрямо тянет его за рукав, чтобы видеть. Прижимает ладонь к колену, соскальзывает ею на диван. А глаза кричат: не прикрывайся, смотри на меня. У Кашина мутнеет перед глазами. Комната плывет, и он нехотя опускает взгляд, чтобы зацепиться хоть за какой-то реальный объект. Руслан, уловив его взгляд, накрывает головку губами. Она проскальзывает за щеку и упирается в нее изнутри, Тушенцов двигает головой, имитируя толчки. Даня стонет, жмурясь и поджимая пальцы на ногах. Тело пробирает мелкая дрожь, он готов кончить прямо сейчас, но Руслан пережимает член, не позволяя. А потом проталкивает его глубже и втягивает щеки, расслабляет горло, но продолжает смотреть в глаза. Даня цепляется дрожащими пальцами за обивку дивана, но хвататься не за что, поэтому ладонь следует по ближайшей траектории: в волосы Тушенцова. Он пропускает между пальцев темные пряди и легко сжимает их, возвращая себе ощущение реальности. Легко надавливая на макушку, он принуждает взять глубже, Руслан гладит его по ногам, призывая расслабиться, и сам легко проталкивает член в горло. Наверное, ощущения не должны быть такими острыми: у Руслана все-таки некоторое время назад отказала половина лица, и этот досадный дефект, возможно, действительно ухудшал процесс. Но Даня не чувствовал, что что-нибудь не так. Ведь это Руслан, к сожалению, тот же самый Руслан, что несколько лет назад был самым искренним и преданным другом, самый добрый и настоящий, самый невероятный, красивый, с неуместным, но очень горячим флиртом… Тушенцов сосет мокро, с влажными звуками, кажется, мыслей Кашина не разделяет, но ловит глазами контакт и закатывает их, когда член проникает особенно глубоко. Пальцы в темных волосах сжимаются сильнее, Даня смотрит, словно под гипнозом, и не может насытиться. Хорошо. Чертовски хорошо. Когда из горла Руслана вырывается стон, и вибрациями проходится вверх, к кромке губ, Кашин крупно вздрагивает. Ещё чуть-чуть, совсем чуть-чуть. — Блять… Оргазм настигает оглушительно, резко, стоит только Руслану выпустить член из плена губ и шлёпнуть им по языку. Даня не успевает ничего сделать или сказать, да и не смог бы: семя попадает на губы и язык, Тушенцов облизывается, сыто поднимая глаза. Данила прикрывает лицо руками и вздыхает. Пиздец.