Одержимость

      Акеми не считала себя фаталисткой и не верила в судьбу, как и в фортуну, какое-то там предназначение и провидение. Не верила ни в одного Бога, ни в философию — к обоим явлениям относилась с нескрываемым скепсисом и даже долей раздражения. Однако с недавних пор она начала верить в великий закон причины и следствия. В последнее время карма отвешивала ей звонкие пощёчины, пробуждая воспоминания об ужасном поведении на протяжении всей жизни, и заставляла расплачиваться.       Всё началось с одной роковой встречи, которая произошла на открытии музея Ива Сен-Лорана в Париже. Тогда времена для Акеми были не самыми простыми: она сгорала от неразделённой влюблённости в лучшего друга, сгорала на работе под лучами фотовспышек и прицелами видеокамер. И когда Рэй, близкая подруга, вдруг повела её на выход, она не придала этому значения. Не придала и тогда, когда они оказались перед молодым человеком, представившемся как Ран Хайтани.       В тот злосчастный вечер Ран был одним из десятка других мужчин, которые одаривали её вниманием. Он казался поверхностным и простачком. Говорил об архитектуре, живописи, скульптуре, литературе, музыке и кино, но ни в одном виде искусства не разбирался. Использовал «модные» словечки, значение которых не знал, и чаще всего из его рта вылетало то, что никак не вязалось со здравым смыслом. И вдобавок ко всему этому, он постоянно переходил очерченные линии границ, останавливаясь в нескольких десятках сантиметров от неё.       Она мысленно окрестила его чудаком и забыла. Сколько сумасшедших, желающих получить от неё хотя бы крохи внимания, попадалось на улицах? Едва ли не сотни. Он просто стал одним из них.       Вот только было в нём что-то особенное. Например, ненормальное желание заполучить всё её внимание, настойчивость и… особенный статус. Хайтани оказался непростым «простачком». Это она поняла, когда стала часто видеть его на показах и закрытых вечеринках. И убедилась, когда впервые увидела загадочную татуировку на тонкой шее с ярко выраженным кадыком, эскиз которой иногда мелькал в новостях. Как правило, не очень позитивных и зачастую ужасающих.       Это должно было насторожить, отпугнуть. Но только не её. Акеми всегда знала, что хороших и «чистых» людей не существует. Душа каждого страдает либо от абсцесса, либо от некроза. Кто-то занимается самолечением, которое редко приводит к чему-то положительному, кто-то обращается за помощью к другим. Результат один — полного выздоровления нет. И никогда не будет, потому что идеальных людей не существует.       В мире нет ни одного места, где всё замечательно; где царит гармония, порядок и мир; где нет места для грязи, лжи и махинаций. В Японии политики и полицейские пожимают руки якудза, ведь иначе «она уйдёт в подполье», в Италии Ндрангета оказывает влияние на деятельность государственной администрации, а в Колумбии Пабло Эксобар успел побывать замещающим конгрессмена. О такой раковой опухоли, как коррупция, о редких и оттого таких громких политических и целевых убийствах, грязных закулисных играх и вовсе не приходится говорить.       Акеми сталкивалась с людьми, которые далеки от таких понятий, как доброта, душевность, открытость и искренность. Что уж говорить, она и сама была такой. Вместо доброты — холодный расчёт, вместо душевности — чёрствость, вместо открытости — холодный непробиваемый панцирь, вместо искренности — струящаяся нежным шёлком ложь.       Рану Хайтани просто не повезло, что его интерес остановился именно на ней, такой избалованной, бесчеловечной и поганой стерве. Разумеется, она не могла устоять перед его активными ухаживаниями. Некрепкий мост, ведущий к её замку, опустился спустя несколько месяцев. И Акеми сделала это не из-за вспыхнувших чувств и симпатии, не из-за желания узнать его поближе. Нет, её толкнула жгучая обида и желание отомстить, показать своему другу, кого он потерял, сколько эмоций и чувств, которые она могла подарить одному ему, он упустил.       Играться с ним было донельзя приятно. Акеми купалась во внимании и почти что слепом обожании, как в горячих источниках, несмотря на сильную занятость обоих. Дорогие подарки, необъятные букеты после каждого показа, роскошные рестораны, поездки по ночному городу и долгие прогулки, потому что ему хотелось увидеться. Это было сродни тысячи фейерверков — так же ярко, громко. Захватывало дух.       Акеми начала испытывать к нему непреодолимый интерес, когда впервые заметила, что он читал литературу, о которой она упоминала вскользь, если не смогла сдержать эмоции от прочитанного, и пытался разобраться в искусстве и том, что ей интересно, чтобы поддерживать разговор и не выглядеть на её фоне безграмотным гопником. Она сходила с ума, когда он ревновал. Его тихие обещания найти очередного тайного поклонника и прострелить ему колени опаляли ухо, когда он толкался в неё, выбивая все мысли о ком-либо, кроме него. Всё это подпитывало её ненасытное чувство важности.       В его руках, под прицелом глаз, выдающих всё обожание, Акеми чувствовала себя богиней, ощущающей в своих руках власть над ним. Кто откажется от контроля над таким влиятельным и харизматичным человеком, по внешнему виду которого становится ясно, что он никому не подчиняется? Кто по собственной воле отвернётся от раболепного преклонения? Она натягивала невидимую цепь себе на ладонь, с удовольствием наблюдая за тем, как шипы впивались в кожу на шее. И её совершенно не смущало, что часть сердца, которое давно покрылось чёрствостью, отравляющей всё живое в ней, рвалась к Себастьену, тому самому лучшему другу, внимание которого так хотелось привлечь.       Иногда Ран зверел. Это не выглядело, как в фильмах, где показывались крики, битьё стен, посуды и погромы. Он делал это устрашающе тихо и походил на притаившегося хищника, готовящегося напасть на свою добычу. В такие моменты фиалковые глаза темнели на несколько тонов, улыбка превращалась в надменную, а прикосновения становились едва ощутимыми. Это длилось на протяжении нескольких часов, а после его нутро просачивалось наружу. Тёмное. Звериное. Собственническое.       Он будто бы знал о её неоднозначных чувствах сразу к двум молодым людям, потому и пытался перетянуть всё внимание на себя. Показывал, что он лучше во всём; что он находился с ней здесь и сейчас; что он готов положить весь мир к её ногам, если она выберет его. Это срабатывало, как и изначальный замысел Рэй. Мысли о Себастьене, о неразделённой влюблённости меркли под давлением постоянного присутствия Рана.       Однако, как выяснилось позднее, он действительно всё знал. Знал и о её чувствах к Себастьену, и о том, что всё это время она пользовалась им, и о том, что первое время он казался ей надоедливым насекомым, которое хотелось прихлопнуть сложенным глянцевым журналом.       Акеми оступилась. Недооценить Рана Хайтани — непростительная ошибка, которая наверняка погубила огромное количество людей. И она едва не оказалась в их числе — повезло, что за ней закрепился статус одной из самых знаменитых моделей нового тысячелетия (хотя в дальнейшем этот статус вышел ей боком), и что он был неравнодушен к ней.       Всё, что Акеми о нём думала, оказалось заблуждением. Ран не являлся простачком, а был прагматиком, стратегом с холодной головой и кровью. Кукловодом. В нём не было ни слепого обожания, ни преклонения — лишь своеобразный интерес и азарт. И это на её шее был ошейник с шипами, а в его руках цепь. Это её власть оказалась мнимой, а вот его — вполне реальной. Это он дёргал за ниточки, а она только подчинялась его воле, даже не догадываясь о реальном положении дел.       Акеми поняла это слишком поздно. Он успел проникнуть ей под кожу и распространить по крови смертоносный яд, от которого мысли спутывались в один огромный клубок, а чувства перемешивались, словно краски на палитре. Ему хотелось добиться идеального цвета. Им оказался королевский фиолетовый, отражающий его победу. Она ощущала её горький привкус на кончике языка, когда Ран целовал её и гадко улыбался прямо в губы: у него-то вкус был слаще мёда.       Испытывать чувства сразу к двум мужчинам — отвратительно. Метаться от одного, который выстроил вокруг них огромные стены, заключающие в ловушку под названием «френдзона», к другому, который раскрывал для неё свои объятия, смотря с издёвкой и скрытым наслаждением от начавшегося увлекательного шоу, было похоже на пытку. Ей нужно было остановиться, взять небольшую передышку, чтобы разобраться с демонами в душе и голове, но губительное желание получить всё и сразу толкало в спину, направляя то к Себастьену, то к Рану.       Это не могло закончиться чем-то хорошим. В один момент, когда Акеми, лёжа на скомканных простынях после очередного горячего секса с Хайтани, смотрела в спину, разрисованную чудаковатыми чёрными узорами, она поняла, что нужно заканчивать. В ней не проснулась совесть, её не загрызла вина, а просто свалила с ног усталость.       От таких качелей голова шла кругом, а эмоциональная лабильность начала утомлять всех. Сочетание красоты и обаяния — ключ к большинству дверей, закрытых для остальных. Красивым, харизматичным и умным можно простить многое: и неосторожные высказывания, и грубость, и всплески раздражения, хандры. Но у всего есть предел. Терпение не может быть безграничным, каким бы человек не был талантливым, гениальным, ответственным. Дизайнеры хватались за голову от заскоков Акеми, срывающей одну примерку за другой, а креативные директоры домов моды начинали задумываться над тем, чтобы найти более уравновешенную модель. Количество предложений дать интервью или попозировать перед объективом фотокамеры для очередной обложки журнала таяло на глазах: никто не хотел быть увязанным в скандал из-за неосторожного высказывания, вырвавшегося на эмоциях, и выслушивать в свою сторону тонну отборного дерьма. Те немногочисленные близкие люди, которым и без этого следовало ставить памятник при жизни за безграничное терпение, начинали отдаляться.       А вот Ран забавлялся. Если она устраивала пожар (истерила и психовала), то он тушил его бензином или подкидывал сухой соломы в виде острых фраз, на которые ей было невозможно не отреагировать. Если что-то в её голове щёлкало, отчего она молниеносно закрывалась в себе и начинала увядать прямо на глазах, он окружал вниманием и заботился. И при этом он каким-то магическим образом умудрялся продолжать играть с ней в горячо-холодно, в эти ненавистные кошки-мышки.       Ошейник на её шее становился всё туже. Она приходила к нему и без натяжения поводка.       Для Акеми недолгое погружение в одиночество и работу — лучше Фенибута. Она и погрязла сразу в двух составляющих в попытках сохранить за собой статус успешной модели, для которой нет никаких преград, чтобы стать одной из лучших, а не неуравновешенной девчонки с проблемами контроля гнева, как у Наоми Кэмпбелл. В короткие перерывы между съёмками и показами она пыталась прислушаться к себе, чтобы сделать выбор, о котором потом не пришлось бы пожалеть.       В ней была одна дурь, из которой нельзя подчерпнуть чего-то стоящего. Она выращена из огромного количества внимания, обожания и едва ли не поклонения с самого рождения; из чрезмерной заботы и потакания всем прихотям, словно Акеми являлась единственной принцессой, претендующей на корону. Ей было необходимо приземлиться с небес на землю, превратиться в жуткое месиво и собрать себя по маленьким частям заново. И, наконец, понять, что каждое действие имеет свои последствия, нередко оказывающимися не такими, как ожидается; что за всё в этом мире приходиться платить, а бумеранг всё-таки существует и может неплохо так огреть по затылку.       Какая ирония, что подобную услугу оказали те, из-за кого всё и началось.       Долгожданное и вызывающее трепет начало Недели моды в Париже омрачилось тем, что Себастьен сам пришёл к ней и мягко дал понять, что у них ничего не выйдет. Он сделал это так тактично, что Акеми не сразу поняла, что это, по сути, был отказ. Ночь перед показом омрачилась, но на нормальное осмысление ситуации и печаль не хватало времени. Акеми большую часть времени проводила с дизайнерами, добавляя последние штрихи к нарядам и репетируя-репетируя-репетируя, несмотря на недосыпы и ужасающую боль в ногах.       Когда всё закончилось, её настолько оглушил успех, обрушившийся после нескольких удачных показов, что мысли о Себастьене отошли куда-то далеко-далеко. Он больше не мелькал перед глазами, хотя находился рядом, и стал частью бесцветной толпы. Его отказ больше не сверкал как смертный приговор, а стал частью пройденного пути.       А вот Ран выделялся. Блаженная улыбка трогала его губы, когда будто бы отрешённый и затуманенный взгляд мягко скользил по ней, не упуская ни одной детали. Его харизма и поистине королевская стать очаровывала. Он сильнее въедался не только в саму Акеми, но и в её жизнь. Под его умелыми руками она расцветала, словно сакура, а простое существование заиграло яркими красками, среди которых оказался тот самый королевский фиолетовый — его любимый цвет.       Они решили задержаться в Париже ещё на несколько дней, чтобы провести время вдвоём. Это казалось сладким сном. Они просыпались ближе к полудню, нежились в кровати до самого обеда, наслаждались едой из ресторана, отмеченной звездой Мишлен, а вечером выбирались на прогулки по ночному городу. Букеты её любимых розовых и белых пионов стояли едва ли не на каждом шагу, и Акеми, мечтательно смотря на нежные лепестки и улыбаясь, как настоящая идиотка, чувствовала себя на своём месте, которое находилось рядом с Раном.       Он стал вторым, кто отверг её. И первым, кто разбил ей сердце неугодной правдой.       Акеми открылась, сделала свой выбор в пользу него и столкнулась с чем-то поистине страшным. Его улыбка перестала быть блаженной и превратилась в издевательскую и презрительную; отрешённый и затуманенный взгляд казался острее бритвы, стал пренебрежительным и свирепым. Голос упал на несколько тонов, приобрёл бесстрастные и властные оттенки, но не потерял мягкости. Он будто бы изменился по щелчку пальцев. Аура беспечности и извечной расслабленности, граничащей с леностью, сменилась чем-то тяжёлым. И она испугалась. Испугалась до дрожи в теле и голосе.       «Что, не вышло сесть на аэродроме назначения и решила остановиться на запасном?»       «Наигралась, да?»       «Думала, что можешь пользоваться мной? Думала, что имела на это право? Что это ничем не закончится и последствия обойдут стороной?»       В тот вечер флегматичный Ран впервые сорвался. Крики сотрясали стены номера. Каждое его слово било прямо в цель, каждая фраза, пропитанная яростью и разочарованием, вскрывала гнойники в её душе, выпуская всю мерзость наружу. Он ловко надавливал на каждую кровоточащую рану, а после посыпал их солью, чтобы было больнее.       Ран кричал, и кричал, и кричал. Потом вдруг успокаивался, делал короткую передышку, чтобы собраться с мыслями, и начинал проходиться по её изъянам с новой силой.       «Надменная, избалованная девчонка с непомерным высокомерием».       «Тебе абсолютно плевать на чувства других людей. Ты считаешь себя центром всех вселенных, а на деле являешься маленькой дрянью, которую все целуют в прекрасную задницу. Но с таким отношением к людям тебе никогда, слышишь, никогда не удастся удержаться на нагретом месте. И всё это почитание не сможет продолжаться вечно. В конце концов ты потеряешь то небольшое уважение к себе от окружающих, если не поменяешь своё поведение».       «Я надеюсь, что однажды ты поймёшь важную вещь: в этом мире ты никто и ничто. Жалкая букашка, пока что успешно пытающаяся прожить достойную жизнь. Но рано или поздно она макнёт тебя в такое дерьмо, что ты будешь радоваться, если выберешься на сушу. Если. Выберешься».       В ней не было ни злости, ни желания оспорить всё, что он сказал. Акеми не могла вымолвить ни слова — только хватала ртом воздух и смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых сквозили непонимание и страх. Она не понимала причин для такой бурной реакции на её признание; не понимала, что было не так. И Ран, видя это, объяснил.       «Мне хочется, чтобы ты влюбилась в кого-то с такой силой, что пошла бы голова кругом, а потом узнала, что для этого человека ты — запасной вариант; что тобой лишь воспользовались, вертели как хотели и при первой возможности бросили, словно ненужную вещь. Может, тогда ты поймёшь».       Сказка началась быстро. И так же быстро закончилась с его твёрдым: «Убирайся». Их странные отношения, вспыхнувшие так резко и ослепительно ярко, были затушены им.       Акеми находилась в диком смятении. В памяти не осталось воспоминаний, как она добралась до другого отеля, чтобы провести бессонную ночь в безуспешных попытках осознать, что вообще произошло. Ей удалось заснуть, когда через незашторенное окно проглядывался рассвет, а пробуждение выдалось невероятно тяжёлым. Боль в висках была почти что нестерпимой, и постоянные вибрации телефона рядом с головой казались настоящей пыткой. Количество новостных уведомлений, сообщений и пропущенных звонков напугало. Сперва закрались мысли, что умер кто-то известный или из её родственников, но всё оказалось куда банальнее.       Стены были не такими уж и толстыми, а постояльцы соседних номеров оказались весьма любопытными. Отрывки громкого монолога Рана отчётливо слышались на записанном видео, утекшем в сеть. Фотографии, где она, абсолютно потерянная, стояла сначала у выхода одного отеля, а потом уже у другого, всплывали едва ли не в каждом новостном канале. Заголовки статей сначала вгоняли в ужас, а потом раздражали до неприятных ощущений в груди.       «Неделя моды в Париже закончилась громким скандалом». «Таинственный незнакомец, который был неоднократно замечен с набирающей популярность моделью Акеми Сато, раскрыл всей Авеню Георга V тайны её личности». «Попытки Акеми Сато усидеть на двух стульях закончились падением и отшибленным задом». «Любовный треугольник распался. Акеми Сато осталась ни с чем». «Акеми Сато оказалась типичной девчонкой, родившейся с золотой ложкой во рту». «Причины успеха популярной японской модели Акеми Сато: деньги родителей, постель или собственный труд?». «Спасает ли красота, если внутри уродство? Разбор на примере Акеми Сато».       Ран Хайтани одним движением сбросил её с обрыва, наблюдая за свободным падением свысока. А приземлилась она аккурат в систему загробного мира, где томилась во втором круге ада, терзаемая ветром и разбивающая кости о скалы. Ей казалось, что от постоянных звонков и сообщений, от отвратительных заголовков и комментариев, пропитанных желчью, в один момент взорвётся и без того страдающая голова.       Первые дни были тяжёлыми. Смятение сменялось ненавистью к Хайтани, ненависть — непониманием. Злость оттесняла обида, обиду — грусть и тоска. И так сотни раз на дню. Акеми чувствовала себя истерзанной, и волны осуждения, накрывающие с головой, совсем не помогали собраться и дать хотя бы один внятный комментарий. Да и была ли необходимость в словах? Пользователи Всемирной паутины проявили инициативу и самостоятельно разобрали её личность по каждому пунктику, которые прописывались во вшивых статейках о психологии и диктовались блогерами платформы TikTok без соответствующего образования.       Среди потока грязи отыскивались и положительные комментарии. Кто-то просто посылал лучи поддержки и выражал надежду на то, что она поработает с психологом и разберётся в своих чувствах; кто-то пытался защищать и объяснять, что иногда в кромешной темноте человек может запнуться, оступиться или вовсе заблудиться; кто-то и вовсе обвинял Рана в лицемерии, ведь и сам был далёк от идеала порядочного человека. Ему тоже неплохо прилетело. Заинтересованные люди по одной татуировке на шее нарыли на него столько информации, сколько она не смогла узнать при личном общении.       В один момент информационный шум стал нестерпимым. Общественное порицание и заступничество смешивались в бесформенную массу. Поддержка близких выводила из себя. Количество папарацци, пытающихся выловить её хоть где-нибудь, и журналистов, задающих бестактные вопросы, от которых к горлу подкатывал комок, зашкаливало.       Желание взять передышку переросло в необходимость. Мать, являющаяся её менеджером и PR-агентом по совместительству, сначала упрямствовала. В первую очередь она думала о рисках, потерях каких-то возможностей, а в последнюю — о состоянии собственной дочери. И если бы не отец, то Акеми наверняка бы пропала.       В начале ноября состоялась её последняя съёмка в Нандзэн-дзи. Потерянный взгляд, сквозь который пробивалась печаль. Тёмные круги под глазами, которые не стали перекрывать консилером. Обкусанные до крови губы, местами покрывшиеся толстыми корками. Тёмные шёлковые кимоно и закрытые платья от Такаши Мицуи — начинающего модельера, который пробивал себе дорогу в мир высокой моды. Акеми походила на разбитую вдову. Вот только короткая фраза — детская и сильная одновременно — выразила, что она была не вдовой, а просто заблудившейся в своих эмоциях, желаниях и влюблённостях.       «Мы не выбираем, что нам чувствовать».       А потом Акеми исчезла с радаров. Покинула Японию, обошла стороной Европу и очутилась в тихоокеанском штате США — Калифорнии. Отец, проживающий со своей новой семьёй в огромном двухэтажном доме, расположенном посреди кипарисовой рощи на скалистом побережье океана, встретил её с распростёртыми объятиями.       Первое время требовались одиночество, тишина и спокойствие. Гостевая спальня в самой отдалённой части дома стала убежищем. Через панорамные окна она часами смотрела на творения природы и мощь стихии, слушала музыку для медитации и пыталась самостоятельно пройти через пять шагов принятия.       Несколько дней Акеми топталась на стадии отрицания. Как можно поверить в то, что тебя отвергли, когда привыкла к постоянному восхвалению? Но подтверждением этого стало одно большое сообщение от Себастьена, в котором он написал, что её вины в случившемся нет, и выразил надежду, что она в скором времени вернётся. И многозначительное молчание Рана.       Вторая стадия напоминала мощное извержение гейзера. Под удар гнева попадали все, на ком останавливалось внимание. От матери, которая просто боготворила «очаровательного молодого человека», до журналистов, которые могли залезть в любую помойку, в любую корзину с грязным бельём, лишь бы найти зацепку для сенсации. А если их не было, то в работу вступало богатое воображение.       Но сильнее всего досталось, конечно же, виновнику всех её бед. Как же Акеми его ненавидела. Когда ярость достигала своего предела, ей приходилось едва ли не бить себя по рукам, чтобы не схватить телефон и по памяти набрать его номер. Ей так много хотелось ему сказать. Хотелось растоптать его, унизить, уничтожить, как это сделал он. Хотелось сделать то, что не вышло в номере: накричать в ответ, сказать, что он и сам недалеко ушёл от неё, вычеркнуть его из жизни и телефона, поставить точку.       Эти желания подавлялись, когда она проводила по несколько часов в зале, прогуливалась по лужайке позади дома или спускалась по скалистому берегу к океану, чтобы насладиться шумом и лаской воды. Прохлада и свежесть остужали пыл и упорядочивали мысли. Желание разжечь новый скандал унёс с собой приятный ветер. Оно затерялось где-то за горизонтом и больше не возвращалось.       Внутренний торг напоминал пытку. Акеми с самого детства боялась темноты, поэтому заглянуть вглубь своей души, напоминающей настоящие потёмки, не решалась долго. Из вскрытых Раном гнойников всё ещё просачивался яд. Это было больно. Так больно, что она выла в подушку, как побитая жизнью собака, царапала кожу до крови и в бессилии била кулаками по матрасу.       На этом всё принятие и закончилось бы, если бы не мачеха, которая оставила на её прикроватной тумбочке номер проверенного психотерапевта. Пробный звонок, знакомство и подписанное соглашение о конфиденциальности. Первая встреча, первый вопрос — и Акеми ревела весь оставшийся сеанс. Во вторую встречу ей удалось продержаться полчаса; в третью, когда речь мельком коснулась любовных интересов, — пятнадцать минут. Во время рассказов она чувствовала себя ненормальной: настроение сменялось после нескольких предложений; хотелось то плакать, то кричать, то смеяться.        Специалист попался хороший, грамотный. Он выписал ей нормотимики и медленно, мягко, совсем незаметно подталкивал её к тому, чтобы она проанализировала своё поведение, поразмышляла над чужими словами, оставившими глубокие шрамы.       Под действием препаратов тревога немного притупилась. Перспектива заглянуть вглубь себя перестала казаться чем-то пугающим. Одним вечером Акеми решилась. Дотрагиваться до струн чёрного заслона — непробиваемой, казалось бы, стены, защищающей всю ту мерзость в ней, — было волнительно. Каждое неосторожное движение причиняло дискомфорт. Но она продолжала, пытаясь найти ответы на все вопросы, которые возросли после того, как Ран разбросал семена сомнений в её превосходстве.       Размышления над его словами поглощали. Где бы Акеми ни находилась, чем бы ни занималась (прогулка, медитация, принятие душа и даже подготовка ко сну), она думала-думала-думала, проводила анализ, подводила какие-то итоги и снова думала. Иногда ловила себя на лжи и начинала заново.       Являлась ли она надменной, избалованной девчонкой с непомерным высокомерием? Да, да и да.       Было ли ей плевать на чувства других людей? Считала ли она себя главной или хотя бы значимой в жизни каждого человека, который был с ней знаком? Целовали ли её в зад? И снова трижды «да».       Она — маленький жучок в этом огромном мире? Абсолютно верно. Ей казалось, что это Ран — букашка под каблуком её туфельки от Saint Laurent. Но на самом деле она копошилась где-то рядышком. Такая же жалкая и беспомощная перед внешними обстоятельствами.       Жизнь макнула её в дерьмо, выбраться из которого — та ещё задачка? Последствия и правда захлестнули её с головой? Всё произошло именно так, как Ран и обещал.       Хайтани оказался сотни раз прав, а его терпению и выдержке можно только позавидовать. Признать эту истину оказалось удивительно легко, как и превратить в пыль всю злобу и обиду, нацеленную на него. Гораздо сложнее было принять, что она своими руками оттолкнула тех, кто стойко выносил её непростой характер, и разрушила поднимающуюся карьеру.       Акеми отгоняла от себя все мысли, начинающиеся с: «А что было бы, если бы…» Но торги всё равно становились ожесточённее. Каждый вечер она клялась себе, что изменится. В голове выстраивались планы по возвращению в прежнюю жизнь, прогонялись извинения перед теми, кто столкнулся с её омерзительной натурой.       И вдруг всё рассыпалось. Акеми снова и снова, как обезумевшая, пыталась собрать себя по частям и каждый раз терпела неудачи. Бороться не хотелось. Да и смысл в этой борьбе, если результаты не виднелись даже на широком горизонте? Ярость, жалость к себе, слёзы — всё это перестало беспокоить. Больше не было ни планов, ни целей, ни желания. Весь запал потух. Осталась только пустота, раздирающая внутренности.       Это — предпоследняя стадия.       Сеансы с психотерапевтом напоминали игры в молчанку и становились всё более редким событием, потому что выход на улицу, в открытый мир приравнивался к каторге. Калифорнийское солнце, Тихий океан, скалистые берега, кипарисовая роща — ничто не могло вдохнуть в неё тягу к существованию. Ведь она, жизнь и сама Акеми, очень круто изменилась, словно рука Творца дрогнула, выводя неосторожные кривые линии. И в попытках исправить ошибку он растирал её по всему холсту, делая только хуже.       Акеми много спала и практически ничего не ела. Если к ней заглядывали отец или мачеха, она смотрела в стену и тихо просила их уйти; если перед глазами маячил потрёпанный игрушечный кот, «лечащий все болезни», она приподнимала одеяло, приглашая маленькую сестрёнку поспать вместе. На этом контакты с людьми ограничивались.       Временами, когда мозг хотя бы немного работал, Акеми чувствовала себя Беллой из «Сумерек». Земля вращалась, один месяц сменял другой, всё вокруг менялось, а она так и продолжала неподвижно лежать в постели. Это не было днём сурка. Это было похоже на тяжёлую депрессию, которая утягивала её в своё болото. И ей казалось, что она вот-вот почувствует, как вода сомкнётся над ней.       Ровно до тех пор, пока отец, такой же флегматичный, как и он, не вышел из себя. Следом начал обрушаться ценный опыт. Акеми впервые приняла ледяной душ прямо в одежде, получила по лицу (он не придумал ничего лучше, чем дать ей лёгкую пощёчину, когда не сработала первая затея) и грязно выругалась при нём. Он, консерватор и противник сквернословия, обрадовался как ребёнок, когда увидел от неё реакцию.       Близкие вытягивали её из топи. И весьма успешно, потому что в скором времени Акеми снова начала посещать психотерапевта. Их встречи стали разнообразнее: к долгим разговорам прибавились домашние задания (прочитать какой-то материал, посмотреть фильм, интервью или чью-то лекцию, описать возникающие чувства и эмоции в заметках на телефоне). К нормотимикам прибавились и антидепрессанты.       Акеми никогда не чувствовала себя такой… спокойной.       Реальность не была ужасной — просто стала другой. И Акеми возвращалась в неё неспеша, позволяя себе привыкнуть. В жизнь постепенно внедрялись общение с семьёй и друзьями, которые не отвернулись от неё, социальные сети и новости, в которых её имя произносилось всё реже и реже. Поднимались куда более серьёзные темы и поводы для скандалов: лучшее Met Gala в истории, арест Харви Вайнштейна, обвинения против Элизабет Холмс и ещё тысячи других инфоповодов. Всем просто стало не до неё. И впервые за всю жизнь она радовалась этому.

***

      Закрытые вечеринки после Недели моды всегда вызывали особый трепет. Возможность познакомиться и пообщаться со знаменитостями, обрасти связями, принять десятки комплиментов, вкусить изысканные закуски после длительных голодовок, попробовать самые редкие и дорогие вина и шампанское — всё это кружило голову получше наркотиков, которые появлялись на ещё более закрытых вечеринках, проходящих, как правило, на частных островах. Вот только эпичное возвращение в Париже не принесло Акеми ожидаемого удовольствия. Мощное и долгожданное событие в индустрии моды больше не вызывало той радости, которую ей удалось ощутить год назад, а город и вовсе ассоциировался с разбитым сердцем и нагонял тоски.       Когда среди сотни людей, смешавшихся в бесформенное чёрно-белое пятно, взгляд наткнулся на него, яркую кляксу на фоне серых красок, Акеми почувствовала пугающую слабость во всём теле, словно кто-то перерезал ниточки, с помощью которых ею управляли. Первые несколько секунд казалось, что это обман зрения, иллюзия, насмешка влюблённого сознания, потерявшего всякую устойчивость и разыгравшегося от скуки. Но чем дольше она всматривалась в знакомые черты лица, тем сильнее колотилось сердце от осознания, что они снова встретились.       Судьба решила либо поиздеваться над ней, либо мучить за прошлые грехи до самого конца.       Когда Акеми заметила, что длинные пальцы по-собственнически сжимали тонкую талию, утянутую корсетом, у неё спёрло дыхание. Невидимый кинжал ревности замер в нескольких сантиметрах от сердца. Она вовремя перехватила его за лезвие, когда осознала, что не имела права на это разрушающее чувство. Ран Хайтани — вольная птица. Разумеется, он не смог бы томиться в одиночестве, ведь для него внимание такое же топливо, как и для неё. Разумеется, он не смог бы устоять перед какой-нибудь богиней, ведь его всегда тянуло к красоте. Разумеется, он не должен был хранить верность. Не после того, как она жестоко обошлась с его чувствами.       Стало ли от этого менее больно? Ни капельки.       Когда их взгляды столкнулись, Акеми почувствовала нарастающую тревогу. Ран без особого интереса задержался на ней, а после вернул всё внимание своей спутнице. Второй кинжал — уже обиды — она перехватила без труда. Она больше не королева, он — не её почитатель.       Они просто два незнакомца, которые многое знают друг о друге. Ни больше и ни меньше.       Акеми не позволяла вспыльчивости и капризности, заложенной в неё ещё в утробе матери, взять верх. Никаких сцен ревности, никаких проявлений взрывных эмоций. Надменный взор на всю компанию, во главе которой, конечно же, стоял он, гордая осанка, приподнятый подбородок. Она прошла мимо него и поднялась по лестнице так грациозно и величественно, как никогда за всю карьеру не дефилировала, втайне желая, чтобы он заметил.       Напряжение спало, когда вечерняя прохлада коснулась обнажённой кожи. Акеми заняла пустующий столик возле резной изгороди и устало вытянула ноги. Лёгкие так и требовали вдохнуть что-то кроме воздуха, но в сумочке не оказалось сигарет. Вспомнила, что решила освободиться от никотина в своей жизни, боясь за состояние зубов, кожи и в последнюю очередь лёгких. Сама лишила себя последних радостей жизни, и сама же теперь из-за этого страдала.        Взгляд скользил по смазанным лицам, пытаясь найти хоть одно знакомое, чтобы развлечь себя наблюдениями. И не смогла сдержать насмешливой улыбки, когда он наткнулся на обладателя роскошных светлых кудрей и знакомое сучье лицо. Раньше Акеми ощущала невыносимый трепет, когда видела Себастьена. Теперь же он вызывал в ней отвращение. Он оказался глупой собачкой, которую завели ради забавы. Преданный своей хозяйке, даже если она била его за непослушание, неспособный защитить ни себя, ни близких.       Бесхребетное, трусливое и скользкое существо, как миксин. И что она в нём только нашла? Или влюблённость ослепляет так сильно, что истинная сущность и недостатки человека размываются до неузнаваемости?       С глаз долой, из сердца вон. Акеми отвернулась. Ночной Париж привлекал её больше какого-то парня, для которого она не имела значения; для которого в принципе никто не имел значения, кроме одной ненаглядной.       Привлекло какое-то движение на периферии взгляда. И лучше бы это просто был обман зрения и один из возможных симптомов шизофрении или бредом преследования, чем сам Ран Хайтани, который медленно и не менее грациозно, чем сама Акеми, прошёлся мимо её столика. Она вжалась в мягкость кресла, наблюдая за тем, как тонкие пальцы — ох уж эти пальцы, которые нередко сводили её с ума! — игрались с пачкой сигарет, пока сам он смотрел на парочку, вызывающую лишь тошнотворные позывы.       Религиозным человеком Акеми не была, но в тот миг молилась кому только можно, чтобы он прошёл мимо, не сел напротив неё, не начал разговор. Ведь, как ей казалось, разговаривать им больше не о чем. Всё, что между ними было, похоронено на глубине двух метров, а сквозь могильную землю жизнь не пробивалась.       Но Хайтани, Ран Хайтани, игнорировал всех богов и все мольбы, делая то, что хотелось его искорёженной душе. Он изящным движением руки бросил пачку на середину стола и сел напротив. Носок его ботинка ткнулся в её. Акеми слабо вздрогнула, но одёргивать ногу не стала.       — Это она подсыпала тебе стекло в туфли? — флегматично поинтересовался он, словно вопрос был задан из чистой вежливости.       — Ага, — не менее флегматично ответила она, даже не глядя в его сторону. — Мне-то казалось, что он отверг меня из-за моего дрянного характера, а оказалось, что я просто недостаточно стервозна.       Маска на его лице дала трещину. Сквозь неё Акеми увидела слабую улыбку. Он мог бы улыбаться шире, мог бы порадовать её слух мягким, обволакивающим смехом. Мог бы, если бы она всё не испортила.       — О чём ты говорила с Коджи?       По коже пробежались мурашки — и далеко не от ветра. Перед глазами встали худощавая фигура, облачённая в дорогущий костюм, и нагловато-умиротворённое лицо — такое до жути красивое и вместе с тем отвратительное. В ушах слышался этот обманчиво-нежный голос, который — Акеми знала — в любой момент мог напитаться ядом. Она ощущала отвращение, желание убить и страх, въедающийся в кожу и оставляющий после себя липкую плёнку, от одного воспоминания об этом человеке. Не человеке — монстре, который сорвался с цепи.       «Кого я вижу. Значит, журналисты не соврали — Акеми Сато таки вернулась на подиум. Признаюсь, удивлён. Мне-то казалось, что после такого унижения ты уже не выберешься, львёнок. Хвалю».       Акеми поморщилась от этого противного голоса, в котором сквозило наигранное восхищение и вполне искренняя насмешка, в голове. От прозвища, которое он едва ли не выплюнул, пытаясь задеть старую, временами ноющую рану, у неё появилась дрожь в руках. Она позволяла называть себя так только одному человеку. И этот человек сидел напротив, смотрел на неё испытующим и холодным взглядом, какой пробивался сквозь бледную дымку безразличия или огненное зарево страсти и похоти лишь тогда, когда он приходил в ледяную ярость или решал свои рабочие вопросы, выходящие из-под его контроля.       «Не понимаю, что ты нашла в этой размазне».       Себастьен раззадорил зверя своими смешными попытками уйти в суровость и узнать о состоянии их общей подруги Рэй. И ушёл, когда Акеми — настоящая цистерна с бензином — вклинилась меж двух огней, желая присоединиться к его расспросам. Оставил их наедине, когда увидел в ней надежду на спасение своей шкуры и свалил к своей возлюбленной. Знал, что Коджи не составит труда причинить ей боль, и всё равно оставил.       Ран никогда бы так не поступил. Даже после болезненного разрыва их странных отношений, даже после того, как они прошлись по чувствам друг друга, он заботился о её безопасности.       «И какой же сукой нужно быть, чтобы и этот сопляк, и Хайтани, которому вообще на всё плевать, сбежали от тебя?»       — Акеми? — переспросил он с явным нажимом, подгонял с ответом, сгорая от нетерпения. Повторил вопрос, едва ли не отчеканив его, ещё требовательнее: — О чём ты говорила с Коджи?       — Ни о чём таком, просто обменялись любезностями, — ответила она, непринуждённо пожав плечами.       Знала, что Ран распознавал враньё лучше детектора лжи, но всё же рискнула. И прогадала. Остатки его драгоценного терпения обратились в прах. Взгляд ожесточился, черты лица стали напоминать невероятной остроты лезвия катаны.       — Акеми…       Это было последнее предупреждение. Акеми вздохнула и подавила в себе желание закатить глаза, вспоминая, что это он любил исключительно в случаях, когда она находилась под или над ним. Он не успел перехватить руку, которая потянулась к его пачке, но отчего-то улыбнулся — с каким-то предвкушением, азартом. Она поняла это, когда внутри не оказалось зажигалки. Посмотрела на него с немым вопросом и столкнулась с неприкрытой насмешкой, которая грозилась перетечь в скрытое издевательство.       — Кажется, где-то потерял.       — В карманах поищи, — подсказала она.       Всё у него было — Акеми это точно знала. Разве что желание искать отсутствовало, потому что Ран ненавидел, когда она курила. Сам мог дымить, как первые серии паровозов, но её в этом совсем не поддерживал. «Хочу чувствовать твой запах, а не запах ходячей пепельницы. И не хочу, чтобы ты себя травила. Это тебе не нужно», — терпеливо объяснял он после горячих возмущений. А потом сходил с ума, когда она обливалась парфюмированной водой от Тома Форда «Cherry Smoke».       Ран выдавил из себя виноватую улыбку — такую наигранную, что Акеми не сдержалась и всё-таки закатила глаза, — и пожал плечами так же, как она, когда нагло соврала ему про Коджи. И он бы продолжал эту пытку, если бы она не заступила за черту своей гордости и не сказала жалобное «пожалуйста». Сдался. Он придвинулся к центру стола и незамысловатым жестом руки пригласил её прикурить.       То есть приглашал добровольно шагнуть в подготовленную им ловушку. Заманивал в свои сети. Вот только она помнила, что Ран был не один; помнила его руку на чьей-то талии. Хотел заставить её посмотреть на своё скотское поведение и почувствовать то, что чувствовал он? Хотел отомстить?       Акеми решила подыграть. Приближаться к нему — слишком волнительно, находиться в жалких сантиметрах от его губ и не иметь возможности поцеловать — сродни пытке. Но она выдержала это испытание. Выдержала и его фирменную улыбку, от которой подкашивались ноги, и цепкий, лукавый взор его глаз, напоминающих распустившиеся лавандовые бутоны фаленопсиса, который лениво скользил по лицу и спускался ниже, пока не достиг её руки, предусмотрительно скрывавшей то, что находилось ниже декольте. Он едва слышно цокнул языком и, когда она выдохнула дым ему в лицо, резко отстранился.       Удовольствие от своей выходки Ран получил. А вот ответ на свой вопрос — нет, поэтому он кивнул головой, немо повторяя то, что спрашивал уже дважды. Акеми не хотелось впутывать его в свои разборки с Коджи. Понимала, что не имеет на это право. Но ещё она понимала, что если Хайтани в хорошем настроении и окажется благосклонен, то сможет помочь. Видела, как он жёстко осаждал эту невоспитанную и не поддающуюся дрессировке псину, которая больно кусалась в жажде почувствовать на языке кровь и плоть, чужие страдания и злость. Видела, как он одним молчаливым взглядом вводил его в состояние животного страха.       — Я спросила у него, где Рэй. Она не брала трубки и не отвечала на сообщения последние несколько месяцев, пропустила Неделю моды, которые, вообще-то всегда посещала, особенно если я или это недоразумение, — Акеми кивнула головой в сторону Себастьена и заметила, как уголки губ Рана дёрнулись вверх, — участвуем. Он сказал, что болеет, что у неё ослаб иммунитет, но из-за чего — не знает.       Она запнулась, вспоминая, что ощущала, когда услышала такой ответ. По-хорошему, ей следовало принять его и закрыть рот, чтобы не навлечь на себя беду. Вот только она нашла причины, по которым у неё были проблемы с самоконтролем, психикой и в общении с людьми, нашла пути их решения, а инстинкт самосохранения — нет. Пришлось раскопать покрытые пылью наглость и грубость, чтобы заглушить тревогу, добраться до правды и попытаться самой вытащить подругу, раз уж Себастьен не способен бороться.       — Разумеется, я не поверила в это, но на всякий случай назвала возможные причины для ослабления иммунитета: постоянные стрессы, переутомления, пристрастия к алкоголю из-за него, ну и, конечно же, упомянула систематические побои. Но это так, мелочь.       Ран покачал головой, словно не ожидал от неё другого, и отвернулся в сторону ночного города. Сигарета между его пальцами практически истлела, но он не обращал внимание, будто унёсся в другое место, а перед ней осталась лишь оболочка некогда живого человека.       — Сначала эта сволочь включила дурачка, потом попыталась перенести всю вину на меня, мол, это я вдруг куда-то исчезла, на связь не выходила, из-за чего она чуть не сошла с ума, а потом поняла, что такая подруга ей не нужна.       Как же ей хотелось найти Коджи и всё-таки ударить его по лицу. От накатившей злости Акеми сжала свободную руку в кулак, чтобы привести себя в чувства. Другой затушила сигарету, не докурив и до половины, и брезгливо откинула окурок в пепельницу. Во рту — будто кошки нагадили. Доносящаяся вонь никотина вызывала желание содрать кожу, лишь бы больше не чувствовать её.       — Я сглупила, — честно призналась она, хотя до сих пор ненавидела признаваться в своих ошибках. Ран приподнял брови в удивлении и вернул своё внимание. — Он меня предупредил, что…       «Ты больше не под защитой, Хайтани, сука. И если я захочу, то твоя карьера или, например, возможность ходить окончится в эту ночь. Поэтому не гневи ками, Акеми, и подбирай выражения».       — Короче говоря, он мне пригрозил, а я… Я со злости сказала, что при желании подниму связи и, если потребуется, закажу его убийство.       — И много у тебя таких связей? — с насмешкой поинтересовался он и подпёр щеку двумя пальцами в ожидании её искромётного ответа.       — Вот именно в этом месте я и сглупила. Нужно было молча развернуться и уйти, когда он начал мямлить свои угрозы, но это же я, — признала Акеми, тяжело вздохнув, и потупила взгляд. — Конечно, я не буду ходить и спрашивать, нет ли ни у кого номера какого-нибудь киллера. Но… Я не хочу оставлять это просто так. Эта скотина должна ответить за каждый синяк на её теле, за каждый шрам. А если он её убил…       — Не убил. Я бы узнал, — Ран без зазрения совести перебил её и прервал разгорающуюся тираду. — Но, когда мы виделись в последний раз на одном вечере, выглядела она и правда не очень. Наорала на меня, обвинила в том, что ты куда-то пропала, влепила мне пощёчину. Коджи испугался, извинился передо мной, а потом они быстро уехали.       — Ну нет, после такого она точно не жилец, — обречённо прошептала Акеми и прикрыла глаза. Хотелось разрыдаться прямо на этой террасе, но проявлять слабость в обществе гиен, так ещё и при присутствии Хайтани — себе дороже. И она выдохнула. — Ран, можно кое о чём тебя попросить?       — Уверена, что ты можешь просить меня о помощи?       Его слова — выстрел в голову. Именно этого Акеми и боялась; именно поэтому и хотела, чтобы он прошёл мимо, не ворошил прошлое, которое осталось вечным и пугающим тёмным пятном в воспоминаниях. Издевательства, высмеивания, болезненные подколы — это лишь малая часть его арсенала. В других тайниках были припасены обида и злоба, ведущие к нечеловеческой беспощадности.       Всё это она, бесспорно, заслужила. И понимала, что будь на его месте — сравняла бы себя с землёй при первом пересечении взглядов. Вот только он до устрашения терпелив и имел такое самообладание, что это вызывало в ней восторг. Но теперь это выходило ей боком. Такие люди обычно выжидают подходящий момент, а после терзают жертву до последнего; терзают так, чтобы отбить каждую минуту томительного ожидания.       Акеми сжала зубы до скрипа. Остатки гордости покрывались сотнями трещин под давлением её туфель, хрустели и царапали подошву, оставляя уродливые следы, когда она прошлась по ней.       — Уверена, потому что помощи прошу не для себя, — без капли сомнений ответила она. Сталь голоса красиво переливалась — настолько, что Ран продолжал слушать её с придыханием. — Я понимаю, что не могу просить у тебя помощи, как и, в общем-то, мило разговаривать с тобой на террасе элитного зала почти в самом центре Парижа. Вот только Рэй тебе ничего не сделала, кроме той пощёчины, которую точно отвесила под влиянием нервного истощения из-за Коджи и отчаяния. — Она приблизилась к нему и понизила голос до шёпота, чтобы никто не услышал деликатную информацию. — Он её истязает, обращается хуже, чем с животными в цирке, избивает по поводу и без и наверняка насилует. И если тебе, Хайтани, этого недостаточно, чтобы засунуть свои обиды на меня куда поглубже и помочь беззащитной девушке, которую вот-вот убьют, то ты ничуть не лучше этого мудака.       Ран выглядел донельзя расслабленным, но абсолютно пустым. Красивая статуя, не выражающая ровным счётом ничего. И Акеми готовилась к тому, что будет больно.       — Допустим, я и правда ничуть не лучше Коджи. Что дальше?       Желудок скрутило до лёгкой боли, до слабой морщинки между сведёнными к переносице бровями, до тихого вздоха. Акеми откинулась на спинку и, не глядя в его сторону, ответила:       — Тогда проваливай и больше не попадайся мне на глаза, если не хочешь, чтобы меня вырвало на тебя.       Акеми стоически вытерпела его испепеляющий взор и едва не сломалась на несколько кусочков, когда он, не проронив ни слова, поднялся и покинул террасу. Это произошло так неожиданно и быстро, что она не успела запечатлеть в памяти последнее выражение его лица, незначительные — на первый взгляд — жесты. Тело пробила дрожь, а кости заломило с такой силой, что казалось, будто они вот-вот покроются резными разломами.       Ей хотелось разочароваться в нём так же, как и в Себастьене, вот только на это не хватило духа. Их пути случайным образом сошлись, какое-то время тянулись по касательной, а потом разминулись. Это неприятно и даже больно, но абсолютно нормально.       Он не должен помогать. Его не должно волновать, что она, в своё время прошедшая по нему, как по подиуму, там думала.       Но Ран всё равно вернулся. Это стало понятно по обволакивающему запаху парфюма, что молниеносно въедался в лёгкие. На щелчок пояса пиджака наверняка из последних коллекций Prada или Dolce&Gabbana Акеми даже не обернулась. Когда её кожи коснулся шёлк подкладки, она усилием воли заставила себя перестать улыбаться. Подумаешь, снова пришёл к ней, словно одержимый. Подумаешь, укрыл своим пиджаком, а сам остался в одной прозрачной рубашке — настоящее решето, сквозь которое проскальзывала вечерняя свежесть.       — Засунь руку в правый карман моего пиджака и достань то, что там лежит.       Акеми не сдержала тихого смешка.       — Мы что, будем повторять сцену из «Бесславных ублюдков»? — хриплым от пролитых слёз и тихого скулежа голосом поинтересовалась она. — Мне следует положить ножку тебе на колено?       — Это ты сделаешь в более приватной обстановке, — с равнодушием ответил Ран, как будто и не намекал на что-то интимное, на что-то… обнадёживающее.       — И в конце ты меня придушишь? — не унималась Акеми, но всё-таки сделала так, как он сказал.       — Хотелось бы. — Она фыркнула. В это охотно верилось. — Но нет.       Кончики пальцев наткнулись на что-то, что походило на бумагу. Акеми аккуратно подцепила её, подрагивающими пальцами разгладила вмятины и внимательно всмотрелась в кривые иероглифы. Ей с трудом удалось распознать название и местоположение клиники; чуть ниже были выведены цифры — номер. Она непонимающе посмотрела на Рана, который, словив её взгляд, тут же отвернулся.       — Это место, где лежит Рэй. Пневмония. — Он на какое-то время замолчал. Задумчиво смотрел куда-то вдоль, потирая подбородок и иногда хмурясь. Потом едва ли не шёпотом сказал: — На обратной стороне номер одного человека. Возможно, он согласится помочь с её проблемой, если позвонишь ему и назначишь встречу, на которой расскажешь всё, что он творил с ней.       — Это тот парень со шрамом на лице и гетерохромией? — Ран нехотя кивнул. — Она ему нравилась.       — Ничего не изменилось.       Акеми выдавила из себя улыбку, которая вышла поломано-горькой. Ей хотелось спросить: «А между нами?» — но в последний момент передумала. Осколки гордости уже начинали собираться во что-то новое, полноценное. Неделимое и прочное.       — Чего ты хочешь взамен? — вместо благодарности спросила она. С неприкрытым вызовом, наглостью, плескавшейся в радужке глаз.       Как будто бы она правда что-то могла ему дать.       Он мастерски выбил и вызов, и наглость одним словом:       — Тебя, — ответил, не задумываясь. Ответил, даже не смотря в её сторону, словно испытывал настоящее отвращение, но ничего не мог поделать с нестерпимым вожделением. Повторил для убедительности: — Я хочу тебя.       Это было сродни самому разрушительному цунами. Можно бежать с любой скоростью, забираться на любую вершину, но вода всё равно снесёт и поглотит без остатка. Акеми чувствовала, что задыхалась; чувствовала, что вот-вот погибнет от разрушительной стихии. И всё же продолжала держать лицо и бесконечно долго думала, глядя Рану в глаза и пытаясь дотронуться до того, что покоилось в его глубинах. Не получалось. Самообладание и способность нормально мыслить терялись, когда речь заходила о нём.       Но кое-что она всё-таки помнила.       — Уверен, что потянешь сразу двух?       — Что? — Тихий голос контрастировал с таким ярким непониманием и удивлением, что смешались в уродливое пятно. Впрочем, его привычное расслабленно-насмешливое выражение лица быстро вернулось. — О чём ты?       — Ты был с кем-то.       В памяти не было ни одного воспоминания, где фигурировала такая широкая улыбка в его исполнении. Увидишь её — и сразу же поймёшь, что из рта вылетела какая-то умилительная или веселящая глупость. Увидишь её — и тут же пропадёшь.       — Боюсь, Риндо не оценит идею разделить свою невесту на двоих.       «Дура. Законченная идиотка», — корила Акеми себя. Так глупо подставилась. Дала ему повод для лишних насмешек, удобрила почву для постоянно растущего самолюбия. И всё же долго истязать себя не стала: пусть и сказанной глупостью, но она узнала, что у него никого не было. По крайней мере, та девушка — всего лишь невеста его брата.       — Так что? Сможешь расплатиться? — спросил он так, словно речь шла о счёте в магазине, а не о ней.       Ран возвращался к ней. Медленно, будто бы нехотя, но возвращался. Привычные полупрозрачные намёки, которые резко могли стать такими ясными и чёткими, что это пугало. Привычная леность. Привычная дымка в глазах, скрывающая всё, о чём он думал и что чувствовал.       Красивый до безумия, уверенный в себе до лёгкого укола зависти, гордый до царственности. И похоже, что только её.       — Почему?       Он поморщился от такого простого и одновременно сложного, разрывающего всё изнутри, вопроса. Скривился так, словно знал ответ, который ему не нравился.       — Тянет, — будто бы через силу признался он. Рука сжалась в кулак, витиеватые русла вен растянулись синими узорами на аристократической бледности кожи. Едва слышимый вздох сорвался с его приоткрытых губ. — Сильно.       Жалость пробивалась сквозь опьяняющий триумф. Ран Хайтани — мечта практически каждой девушки. До невозможности привлекателен, остроумен, не лишён манер, богат. Человек и слова, и действия. Потрясающий любовник, способный вознести девушку до самых небес и наблюдать за проделанной работой с удовольствием и без одной мысли в чём-то упрекнуть её; способный расшибиться в лепёшку, но преподнести к ногам своей возлюбленной весь мир, если она только попросит об этом.       У него были все шансы встретить милую и кроткую девушку, которая ждала бы его каждый вечер за столом, где остывал ужин, выслушивала жалобы, соглашаясь со всем, что он говорил, нежилась с ним в постели, а по утрам завязывала галстук и провожала на работу робким поцелуем в щёку. Но ему не повезло — он влюбился в Акеми, всё такую же избалованную, но уже менее бесчеловечную и поганую модель, у которой сначала шла работа и карьера, а уже потом всё остальное. Влюбился, как мальчишка, и не мог ничего с этим сделать.       Акеми понимала, что далека от идеальной девушки; после необходимого мучительного затворничества, во время которого ей пришлось остаться наедине с собой и собственными пороками, понимала, что терпеть её порой невыносимо. Она дала ему возможность хорошенько подумать над тем, будут ли стоить все потраченные нервы тех счастливых мгновений; стоит ли ему погружаться в её омут с головой и позволить заковать себя в цепи.       Если бы кто-то узнал о том, что сама Акеми Сато решила отступить от желаемого, то вряд ли бы поверил. Но она наступила на горло своим чувствам и была готова растоптать их, если бы услышала его «нет». В конце концов, он и так сделал для неё слишком много: подарил радостные воспоминания, разбил её на мелкие осколки, чтобы она пробудилась от кошмарного сна и разобралась в себе, показал и доказал, что у неё существовала совесть и чувство вины. Он мог бы дать ей больше, но уж точно не должен.       «Мы не выбираем, что нам чувствовать», — повторил Ран её слова и дал тем самым ответ. Несколько секунд они сидели молча, глядя друг другу в глаза, и переживали этот момент по-разному. Он — с виду — спокойно, с нотками равнодушия. У неё же в груди взрывались сотни фейерверков, а удовлетворение растекалось кипящей лавой, сжигая её изнутри.       Акеми в последний раз взглянула на Себастьена, не чувствуя к нему уже ровным счётом ничего, и укоризненно покачала головой — она едва не потеряла того, кто был рядом и готов примчаться на помощь в любое время суток; кто боготворил её, возносил до самых небес.       Предложение покинуть вечер сорвалось с губ легко. Она не боялась того, что им придётся пробираться сквозь сошедших с ума журналистов и папарацци, потому что знала, что Ран вытащит её из цепких лап; не боялась громких заголовков и обсуждений, потому что она больше не одна. С ним она вообще не чувствовала страха.       Обыкновенные извинения царапали глотку в отчаянном сопротивлении. Искреннее «прости» не сорвалось с губ, ни когда они ехали до гостиницы, в которой он остановился, ни когда поднимались в номер, ни когда обнажились друг перед другом в ванной. Она пыталась заставить себя сказать одно слово, но не могла. А он и не требовал, будто всё прекрасно понимал.       — Ты изменилась, — послышалось позади вскоре после того, как шум воды из душевой стих. Акеми обернулась, перехватила его взгляд, который всё ещё оставался холодным и пробирающим до мурашек, в зеркале. — Стала спокойнее.       — Час назад я рассказывала тебе, как пригрозила Коджи убийством, — напомнила она. — Это для тебя «спокойнее»?       — Раньше тебя нужно было удерживать, чтобы ты не вцепилась ему в лицо. Сейчас ты и сама прекрасно справляешься. В чём же твой секрет?       — Если бы я сейчас была кошкой, у меня бы началась девятая жизнь — в карьере, разумеется. Я слишком долго работала над восстановлением репутации, чтобы из-за какого-то подонка всё потерять... Чувствовала себя той самой маленькой девчонкой, которая впервые попала на кастинг. Пришлось начинать с самого начала. Одна спокойная съёмка здесь, интервью в несколько минут там — и в информационном поле снова стало появляться моё имя. От студии к студии вились слушки, что я стала сдержаннее. Репутация скандалистки и настоящей суки очистилась не полностью, но значительно посветлела как раз к тому времени, когда началась активная подготовка к показу Saint Laurent. Хорошо, что успела к Неделе моды.       — Неужели взялась за бедовую голову и сама справилась? Не поделишься секретом успеха? — с интересом, но не без иронии спросил Ран, поворачиваясь к ней. Она облизнулась, когда увидела его обнажённый торс и закреплённое на нём полотенце, что держалось на честном слове. — Не отвлекайся.       — Пф, нет конечно. На третьей стадии принятия — торга — стало совсем невыносимо, и я пошла к психотерапевту. — Акеми начала сливать воду из ванной. И не успела потянуться к лейке, как он оказался рядом, чтобы помочь вымыть ей голову. — Спасибо, дорогой. Так вот, прошла все стадии принятия, позанималась с психотерапевтом, попила разных таблеточек и витамины, отдохнула на побережье Тихого океана. Никогда не чувствовала себя такой живой и приземлённой.       Ран включил воду и присел на бортик. Слушал молча и, видимо, с интересом, раз боялся спугнуть её своими вопросами. Оно и понятно — им редко удавалось поговорить по душам, а делиться своими переживаниями было чем-то непозволительным.       — Первые месяцы было нелегко, — честно призналась она, глядя на мерцающие огни Эйфелевой башни. Плечи ссутулились под тяжестью неприятных воспоминаний. — У меня как будто бы с глаз слетели разноцветные очки. До этого всё было таким ярким, а стало холодным и тусклым. Серым. Но зато сейчас я иногда могу тормозить себя перед тем, как совершить какой-то поступок в порыве эмоций. И перепады настроения перестали быть такими частыми и сильными.       — Пьёшь таблетки, значит. Поэтому отказалась от любимого шампанского? — Она кивнула, насколько позволяли его руки, массажирующие кожу головы. — Получается, ты у нас осознанная.       Тихий смешок сорвался с её губ.       — Ага. Теперь буду верещать, как ненормальная, когда ты начнёшь нарушать мои границы, и называть тебя больным и непроработанным, если вдруг начнёшь ворчать, когда я буду нарушать твои. А, и конечно же, буду рекомендовать тебе обратиться к психотерапевту во время ссор, — ответила она. — Не переживай, Хайтани, я не дам тебе соскучиться.       — Кто бы сомневался.       Ран завозился в поисках нужной баночки и спустя несколько недовольных вздохов и одной подсказки нашёл нужную. Пальцы, покрытые кондиционером, с предельной осторожностью проходились по её волосам, случайно (или же нет?) касались кожи, посылая по ней армии мурашек. А голова под давлением крепкой хватки повернулась в его сторону. Кончики их носов соприкасались, а он, казалось, пытался заглянуть в душу. И Акеми второй раз за всё их общение испытала лёгкий испуг: он был непривычно тихим и серьёзным. Никаких масок, ничего. Полностью обнажён.       — Я не жалею о том, что сказал в нашу последнюю встречу. Тебя было необходимо привести в чувства и спустить с небес на землю.       — Я понимаю, Ран, — спокойно согласилась она, растеряв всю игривость. — Наверное, мне стоит поблагодарить тебя, ведь это ты снял те самые разноцветные очки. Сказал то, что никто не осмелился бы — правду. А она зачастую не бывает приятной, так что всё окей.       Ещё мгновение назад Ран напоминал натянутую до предела струну, готовую лопнуть от одной неправильной фразы, но после её слов стал мягче. На губах заиграла привычная улыбка, ладонь мягко заскользила по её щеке, словно награждая за проделанный путь, окончившийся успехом. Такой ответ его, несомненно, удовлетворял. И Акеми ждала в качестве поощрения чего-то большего, чем простое прикосновение, пусть и такое интимное.       Большой палец игриво зацепил нижнюю губу. Намёк? Акеми решила, что да. Убедилась в этом, когда Ран начал медленно — даже излишне! — приближаться к её лицу, смотря то на губы, то на глаза. Она, словно завороженная, тянулась к нему в ответ. И когда их горячее дыхание смешалось, когда терпеть становилось невыносимо, он резко ушёл в сторону и выхватил лейку из ослабшей руки. Её окатило тёплой водой и прежде, чем из рта начали вырываться проклятия, он потянул длинные волосы и вновь запустил в них пальцы.       «Издевается. Мстит», — догадалась Акеми. И поток ругани так и остался гаснуть внутри, ведь такие мелочи казались забавными. Он мог отомстить и по-другому, гораздо жёстче и больнее. Так, чтобы она больше не восстановилась; так, чтобы она, настоящая звезда, потухла на чёрном небосклоне.       Акеми почувствовала себя настоящей принцессой, когда очутилась у него на руках, которые через секунды заворачивали её в мягкое полотенце. Их идиллию нарушил рингтон телефона. Ран коротко чмокнул её в плечо и оставил наедине со своими разбушевавшимися эмоциями. В момент, как будто бы по щелчку пальцев, она растерялась. Ещё год назад казалось, что весь мир разрушен, а её никто не ждал; полгода — что она совершила непоправимую ошибку, запутавшись в себе, и больше никогда с ним не встретится. Но вот, она стояла такая красивая, домашняя, спокойная в ванной и наблюдала за ним, бродящим по комнате и тихо разговаривающим по телефону.       Вот уж правда, судьба сопутствует смелым. Акеми переборола свой страх темноты, окунулась в себя, пугающе чёрную и безжизненную, и сумела отыскать хоть что-то светлое и работать с этим. По ощущениям, она прошла через настоящий ад, её перемололи собственные пороки и страхи, но даже после этого ей удалось собраться и выстроить себя заново. Труд вознаграждается; тяжёлый — вдвойне.       Наградой стал Ран Хайтани — человек, который заставил её влюбиться, возненавидеть и заново влюбиться. Необычный, влюблённый и оттого сохраняющий в себе кроху безрассудства.       Едва уловимые звуки шагов заглушались натяжным скрипом паркета. Акеми решительно брала в свои руки то, что теперь принадлежало ей по праву. Полотенце откинуто на кресло, стоящее возле поистине королевских размеров кровати, телефон выхвачен из рук Рана — с его молчаливого разрешения, разумеется, — и отложен на прикроватную тумбочку. В его взгляде читался неприкрытый интерес; слегка прикушенная губа громко говорила о томительном ожидании и о том, что увиденное ему нравилось. Как и всегда.       Он подал руку, словно оседлать его было непростой задачей, переплёл их пальцы в крепкий замок. Ночной мрак разбивался о свет настольной лампы. Её отсвет красиво подчёркивал его фигуру, полулежащую на кровати, подсвечивал контуры чудаковатой татуировки, по которой она в задумчивости проводила пальцем.       — Сколько бы раз ты не показывал мне полный эскиз и фотографии со своим братом, где вы стоите так, чтобы две половинки сложились во что-то цельное, мне никогда не понять, что это, — прошептала она, по-птичьи склонив голову. — И если сзади ещё как-то можно разглядеть змею, то как здесь рассмотреть бабочку… Что вы курили, когда придумали это?       — Мы тогда сидели в колонии, где особо не покуришь, знаешь ли. Зато там полно свободного времени и талантливых людей, которые развивали свои способности в любую минуту, не занятую исполнением ебанутых правил или работой. Нами всё один парнишка восхищался, рисунки постоянно показывал, чтобы впечатлить или ещё что-то. Несколько приглянулось, мы и попросили их в подарок. Ночью с Риндо что-то дорабатывали, чтобы внести свою лепту. Как только вышли — сразу пошли набивать.       — Ненормальные. В пятнадцать-шестнадцать лет набить такое… С ума сойти можно. Не представляю, как это было больно, — вслух рассуждала она, поглаживая его плечо.       — Надо же, ты запомнила, — он усмехнулся. Его рука опасной змеёй проползла от острой коленки до поясницы, кончики пальцев едва осязаемо пробежались по позвоночнику, запуская по телу приятную дрожь. Она прижалась своей грудью к его в попытках спрятаться от этой щекотки. — Мне-то казалось, что ты никогда не слушала.       Акеми закатила глаза, выдохнув ему в губы. Рука крепко обхватила заднюю часть тонкой шеи, которую он наверняка мог бы свернуть одним движением. Такой жест — предупреждение.       — Ещё рано закатывать глаза, львёнок.       От одного ласкового прозвища хотелось замурлыкать, прижаться ещё ближе, спрятать лицо у него в шее, коротко выдохнув, и лизнуть солоноватую кожу, под которой пульсировала сонная артерия. Но Ран держал крепко, словно она в любой момент могла раствориться, оставляя после себя пустоту и призрачные ощущения присутствия. Смотрел пристально, будто хотел запечатлеть образ на всю оставшуюся жизнь.       — Тебя невозможно не слушать, Хайтани, — честно ответила Акеми после короткого выдоха.       От одной его довольной улыбки сердце сбивалось с чёткого ритма. Ран не спешил, доводил до исступления одними блуждающими жадными взорами и едва ощущаемыми прикосновениями, на которые тело реагировало моментально, как по чьему-то приказу. А Акеми приходилось довольствоваться тем, что он давал, потому что руки были связаны невидимыми путами, и давать невербальные знаки, что она желала большего. Разумеется, он их считывал, но продолжал мстить, открыто игнорируя.       — Скучала? — томно спросил он.       — Честно говоря, мне было не до тоски, — призналась Акеми и виновато закусила губу. Посмотрела на него, пытаясь найти в нём обиду или недовольство, но ничего из этого не было.       «Чёртова загадка», — подумала она про себя. Ран практически всегда был с ней честен и достаточно прямолинеен, но какие-то темы ловко обходил. В том числе, и то, что происходило у него на душе. Произнести «Я тебя люблю» для него сродни пытке и синоним слову «несерьёзность», но вот выбить из колеи одной, казалось бы, незначительной фразой, приоткрывающей могучие ворота к его чувствам, было потрясающим развлечением, что приносило неописуемое удовольствие.       — А вот я скучал.       Акеми не должна была удивляться такому признанию, без труда слетевшего с губ — всё-таки немного привыкла к манере его общения, — но всё равно застыла в попытках осмыслить услышанное. Проделанной работой он, несомненно, гордился. Победная улыбка расплылась на его лице, в то время как на её отображалась абсолютная растерянность. И она лишь усилилась, когда Ран одним движением руки притянул её, дезориентированную, к себе.       Они совсем не изменились, как и их реакция друг на друга. Его губы всё такие же мягкие и тонкие; целовать их — одно удовольствие, которое хотелось растягивать подольше, игнорируя сбитое дыхание и боль. Они сохранили в себе всё те же контрасты: нежность сменялась жёсткостью, жёсткость — показным безразличием и почти что полной подчинённостью, с которой нужно быть осторожнее, ведь непредсказуемость тоже была их неотъемлемой частью. Две сильные личности, не желающие отступать и подчиняться. Постель — это их поле битвы.       Акеми с громким, надрывным треском проигрывала. Бороться с таким профессионалом и до этого было тяжело, а теперь и вовсе казалось чем-то невозможным. И не казалось необходимым — по крайней мере, хотя бы в их первую совместную ночь после длительной разлуки.       У неё не было желания обвести его вокруг пальца и подчинить, не было стремлений что-то доказать. Хотелось простого тепла и ласки. Хотелось почувствовать не публичного и вызывающего головокружение внимания, а интимную заинтересованность, влечение, которому сложно сопротивляться. И она получала всё: и прерывистые выдохи, согревающие губы, в перерывах между десятками поцелуев, и уверенные прикосновения к обнажённой коже, что будто бы светилась изнутри и нагревалась с каждой секундой всё сильнее, и его желание быть ближе.       Без лишних предисловий и с нескрываемым энтузиазмом Акеми сорвала с него полотенце и проигнорировала издевательский смешок. Тесный контакт кожи с кожей отключал всю язвительность и заставлял бабочек восстать из мёртвых, запорхать крыльями так, что становилось физически плохо. Горячая плоть прижималась к ней и вынуждала желать большего. Она стремилась получить желаемое в ту же секунду, льнула к нему всем телом, припадала губами к его шее, оставляя на ней розоватые следы, зарывалась пальцами во влажные после душа волосы.       — Ты куда-то спешишь? — ехидно поинтересовался он и зашипел после того, как Акеми прикусила кожу над ключицей. — Мне бы хотелось растянуть этот момент.       — В отличие от тебя, я долгое время томилась без капли внимания от противоположного пола, — проворчала она. — Так что да, я спешу. А если ты вдруг решишь «растянуть этот момент», то сразу предупрежу: можешь снова столкнуться с капризной и истеричной сукой.       — Это твоя вторая личность, альтер-эго или просто не успела что-то проработать с психотерапевтом? — Акеми усмехнулась, но не отвлеклась. — У меня никого не было.       Ран определённо умел выбивать почву из-под ног. Подобное заявление было серьёзным и не терпящим игнорирования. Но Акеми всё равно замялась: дыхание затаилось, пока пальцы нервно играли с его серёжкой; заломы на наволочке оказались такими привлекательными, что она предпочитала любоваться ими, лишь бы не смотреть в его пленительные омуты, что могли утянуть за собой с головой.       Сомнения брали верх. И Ран без труда заметил это.       — Ты что, не веришь мне? — с наигранным изумлением и осуждением спросил он.       — Хайтани, — протянула Акеми, наслаждаясь тем, как прелестно звучала его фамилия, — я столько раз страдала от твоего либидо, пробивающего все допустимые границы нормы, что никогда не поверю в такую чушь.       — Так уж и страдала? — Его брови приподнялись в насмешке. — Вот в это действительно невозможно поверить.        — Ты отвлекаешь.       — А ты меняешь тему, но я сделаю вид, что не заметил этого.       Что-то сильное толкало её в спину, вынуждая полностью лечь на него и прижаться своей щекой к его. Кожа у него была нежной и очень-очень мягкой. Об неё хотелось ластиться, её хотелось целовать. Атмосфера между ними вмиг изменилась. Стало волнительно до напряжения в теле. Акеми насторожилась, нашла в себе силы, чтобы посмотреть на него, и тут же пожалела. Его взгляд, казалось, потемнел на несколько тонов, а в расширенном зрачке можно было потеряться, как в открытом космосе. Она без капли страха сделала это, и все сомнения отступили. Он не мог смотреть на кого-то так же, как смотрел в тот миг на неё. Она не верила в это.       Ран всегда казался худощавым и лишённым выдающейся силы. Вот только ему не составило труда одним резким движением подмять Акеми под себя и закрыть обзор на весь мир — он сузился только до одного него. Затуманенный взор едва смог различить контуры ханафуды и плавные линии чернил до тех пор, пока неожиданный толчок, выбивающий весь дух, не заставил прикрыть глаза.       С этого началось настоящее сумасшествие. Номер сузился до крошечных размеров, а после и вовсе исчез, оставляя только двоих обитателей. Виды менялись с пугающей скоростью. Не успевала Акеми понять, что над ней кружился потолок, как через мгновение она уже тупо пялилась в стену, опираясь на неё руками, чтобы не свалиться куда-то вниз, в бескрайнюю пустоту, когда толчки становились слишком неистовыми. Иногда она видела перед собой сосредоточенное раскрасневшееся лицо, в которое цеплялась пальцами и губами в порывах расцеловать его, оставить как можно больше ярких отметин, кричавших о том, что Ран находился на своём законном месте — рядом с ней. Она шептала ему на ухо, словно одержимая, что он принадлежал только ей, пока он бесконечно утверждал, что всегда будет бороться за неё.       Их утягивало в настоящий водоворот из страстей и животной похоти; они вгрызались друг в друга в слепом чувстве ненасытности и ревности и терзали так, что крики сотрясали весь этаж. В недолгих перерывах молча зализывали оставленные раны, смотрели друг другу в глаза и всё прекрасно понимали.       Те чувства, которые казались чем-то глубоким и вечным, превратились в «мимолётный интерес». То, что казалось мимолётным интересом, превратилось во что-то глубокое и вечное. И если бы Акеми вдруг захотела выкорчевать Рана из своей жизни, то потерпела бы поражение. Он впустил в неё свои корни, засел в такой глубине, до которой не дотянуться никому, даже ей.       Удовольствие разлилось по телу, как в финале их очередной бойни в постели, и опьянило не хуже, чем текила, когда она поняла, что в эту весьма привлекательную ловушку попала не одна. Ран тоже оказался не так осмотрителен или же просто позволил высокомерию и желанию затмить трезвый разум, который обязательно подсказал бы путь обхода.       Так или иначе, теперь они были связаны. Осознание этого спутывало сознание, заставляло снова и снова бросаться друг на друга в жалких попытках передать всё ликование. Во время них рассудок темнился, но даже в таком состоянии никто не делал опрометчивых заявлений.       — Теперь веришь, что у меня никого не было? — спросил Ран сиплым от стонов и криков голосом.       Акеми нашла силы только на то, чтобы доползти до его груди и уложить на неё голову. Их ладони быстро нашли друг друга, пальцы переплелись в красивый замок, который они долгое время рассматривали в тишине.       — Ран, я… — Она прочистила горло и предприняла ещё одну попытку сказать что-то внятное: — Я выбрала тебя год назад, когда была не в себе, и убедилась в правильности выбора сегодня, когда половина моих проблем уже разрешилась, но… Ведь всякое может быть, правда?       Он внимательно смотрел на неё, практически не моргая, словно ожидал услышать то, чего слышать не хотелось. На вопрос едва заметно кивнул.       — Я просто боюсь, что однажды нам станет скучно друг с другом и эта скука… сожрёт нас. — Ран несдержанно хохотнул. — Не смейся. Посмотри как-нибудь «Горькую луну» и поймёшь, о чём я. Так вот, если вдруг это случится… Я не хотела бы, чтобы мы прекратили наше общение. Любое.       Свободная рука погладила её сухую и слегка стянутую от слёз щеку. На его губах вдруг растянулась снисходительная улыбка, словно он услышал наивное утверждение от маленького ребёнка, ещё не увидевшего настоящий ад жизни.       — Не переживай, львёнок, я не оставлю тебя. — Его ладонь крепко, до лёгкой боли сжала её, а глаза заблестели, не предвещая ничего хорошего. — Никогда.       Акеми сжала её в ответ и довольно улыбнулась. Именно такой ответ она и ждала.