Серое на сером

      Посуда. Помыть посуду, натаскать воды.       И пол. Пол бы тоже не лишне помыть.       А еще лучше - выскоблить.       Вон какой слой сора и пыли, притащенной с улицы земли и травинок! Словно не убирались тут целый месяц. А то и год!       Охохохо… Дома он и десятой доли такого не делал - всем занималась мама. А здесь… Что ж - надо же как-то отработать "ула ота". Отблагодарить.       Ну и свою полезность заодно доказать. Ценность.       Как это ни унизительно, измерять эту самую ценность каким-то там выскобленным полом и даже целым отмытым домом.       Впрочем, ну и самому же же приятней - хотя бы разуться можно будет.       Сами волки особо обувь не жаловали - плотные, загрубевшие подушечки на ногах позволяли им с равным комфортом расхаживать как по дому, так и по улице. А вот Мика своих онучей не снимал. Ни весь вчерашний день (не считая похода в "душ"), ни минувшую нервную ночь. Поначалу не думал о них вовсе, а когда спохватился - осознал, что всем в общем-то наплевать - обут он дома или нет.       Да и грязный, давно не скобленый пол особо не располагал к расхаживанию босиком. Все равно что по улице шастать - не многим лучше.       Нет, будучи типичным деревенским жителем, Мика частенько погуливал и без обуви - куда без этого? Если никуда не спешил и в пределах деревни.       По лесу-то на чувствительных подушечках особо не побегаешь.Напорешься босиком на сучок или гнилую щепку - мало не покажется.       Но и вечно же в обуви не походишь - тем более в доме. Ноги потеют, затекают, хочется уже наконец стянуть опостылевшие тряпки, просушить разношенные, размякшие от влаги соломенные лапти. Просушить у печки, да дать взопревшим лапам отдых.       В общем поводов для большой уборки - хоть отбавляй. Вот только задача по масштабу - аж и браться страшно. Но, как говорится, глаза - боятся, а руки - делают.       Вздохнув, Мика начал с мытья посуды.       Натаскал воды и попутно позволил себе перекусить тем немногим, что на волчьей кухне завалялось и еще не было смешано с мясом. В конце концов - должен же он тоже что-то кушать? Хорошему рабу нужны силы. А бежать за разрешением к матери Пима, которая, похоже тоже спит после плотного завтрака - был как-то глупо.       Любому понятно, что чтобы раб не сдох, его нужно кормить. И Мика позволил себе наскрести там-сям хоть немного подходящей пищи, не испорченной прикосновением мяса.       А потом, найдя в сенцах метлу, прошелся по комнате. Смёл сор, ошмётки-опилки и всякое такое в приличных размеров кучку.       На шуршание метлы из хозяйской комнаты выглянула волчица, сердито уставилась на замершего посреди комнаты зайца этаким удивленным и подозрительным взглядом - ты чего это тут удумал, что за суету развёл?       И вдруг оглушительно чихнула от поднятой пыли, разом утратив всю грозность и угрюмый вид.       Изобразила раздраженным жестом "продолжай мол" и ушла восвояси, борясь с очередным подкатывающим чихом.       А Мика продолжил.       Закончив подметать, он выбрал из груды тряпок, служивших ему постелью, ту что почище на вид, намочил и прошелся по полу ещё раз. И ещё. И снова.       Отмыть потемневшие доски особо не вышло, но вроде бы стало чуть почище. И почти перестало вонять пылью.       Что ж. Остается последнее и самое мучительное.       Дощатый, потемневший от времени пол был грубым.       Скоблить его лезвием кухонного ножа - то еще удовольствие. Скорее бы тут подошел рубанок или даже стамеска. Но ни того ни другого в его распоряжении, конечно же, не было.       Только огромный кухонный нож. Один из тех, что в его ладони больше походили бы на короткий меч.       И терпение. Много, много терпения.       Чем ещё он в текущем его положении может отблагодарить волчье семейство прямо сейчас? Как минимум хорошей, качественной уборкой!       Тем более, что заняться в общем-то всё равно особо нечем.       Дикари дрыхнут, переваривая свой плотный "завтрак".       По хорошему, ему бы, конечно, тоже стоило бы подремать. А с другой стороны - не ползать же тут потом с этим ножиком в чьём-то присутствии? Нет, уборку лучше закончить до того, как обитатели дома проснутся.       Впрочем, намерение справиться с большой комнатой за один проход было по меньшей мере наивным. Отскоблить удалось едва ли пятачок два на три шага у самой двери. Доски чуть посветлели, стали почти гладкими… Но на их фоне все остальное пространство пола теперь стало казаться ещё более грязным и замызганным. Эх, управиться бы до заката, но где там!       Проснувшийся Пим показался из своей комнаты, сладко зевая и с любовью поглаживая свое внушительное пузико. Удивленно уставился на зайца, привалился к дверному косяку, с молчаливым любопытством разглядывая его занятие.       - Что? - Мика замер на полу со своим импровизированным скребком, словно воришка, застигнутый на месте преступления.       "Только не говори что грязный пол - неотъемлемая часть дикарских традиций и скоблить его тут нельзя".       Хотя, от тех, у кого принято входить без стука - всего можно ожидать.       - Чего делаешь? - поинтересовался волчонок после некоторой паузы.       - А на что похоже? - Мика вздохнул и вернулся к своему занятию.       - На то, что ты слегка того. - Пим покрутил у виска пальцем. - Фьюить!       Мика вздохнул: вот и вся благодарность!       Впрочем, может они просто и убираться-то толком не умеют? Дикари же…       - Так же лучше! - Сосредоточенно сопя, он продолжал скоблить.       - Ну… - Пим на мгновение задумался, но то ли не нашёл что сказать, то ли мысли волчонка привычно переключились на что-то более приятное и интересное.       На еду, разумеется.       Зевнув еще раз, волчонок отлип от дверного проёма и вразвалочку направился в кухню.       Вернулся с полной миской пирожков, один из которых еще на кухне отправился в пасть. Уселся на лавку подле стола и с отчетливой скукой во взгляде принялся созерцать как Мика медленно-медленно расширяет пятно посветлевших досок.       - Этак ты еще пару дней провозишься. - Спустя пару минут и пяток пирожков констатировал Пим.       - Зато чисто будет. - Не отрываясь от своего занятия, букрнул Мика.       - Да и так вроде неплохо. - Волчонок расправился с последним пирожком, с некоторым сожалением облизал засаленные пальцы и коротко рыгнул.       - А будет еще лучше! Ну, неужели не приятней? - Мика ненадолго прервался, утирая вспотевший лоб и кивнул на с таким трудом очищенное пространство.       - Ну… - Пим попытался задуматься, но неожиданно вспомнил. - Ой, мама же просила на рынок сходить.       На рынок, значит. Что ж - пол никуда не денется. Тем более и перерыв его измученным ладоням совсем не помешает.       Мика положил нож на лавку и послушно поднялся.       А Пим сунулся в комнату матери, обменялся с той парочкой фраз, вошел в комнату целиком и через пару мгновений вышел. С объемистым мешком в одной руке и пригоршней того, что видимо служило здесь монетами - в другой.       Небольшие, грубо нарубленные плитки, казалось, были сделаны словно наспех и совершенно небрежно, не сказать неряшливо. Куда там до монет королевской чеканки. Но зато и весили чуть не в два, а то и три раза больше типичной монеты Северного Милда.       И ладно бы только медяки! В ладошке волчонка отчетливо блеснуло и несколько серебряных прямоугольников. Причем не один, не два! Штук четыре по меньшей мере.       "Ну ничего себе!".       Не то чтобы богатство несметное, но для похода за продуктами как-то… чрезмерно роскошно. В Микиной деревне на эти деньги можно было питаться все лето, а то и осень. Роскошно и ни в чем себе не отказывая.       Видеть подобную роскошь в немытой дикарской пригоршне было… странно.       Живут в этакой халупе, немытые толком, нечесаные, а поди ж ты - серебро-то водится. Может и золотишко даже имеется. Мика бы уже и этому не особо то удивился. Отняли чужое, да транжирят.       Хотя с другой стороны - жрут ведь дикари тоже, мягко говоря - не мало. Вот на домик получше и не хватает.       Волчонок всучил Мике мешок и окинул взглядом с головы до ног. Непонятным таким взглядом - не то просто любопытным, не то словно бы даже… Приязненным?       Или то - лишь плод Микиного воображения, подсознательное стремление принимать желаемое за действительное?       Взглядом он с мелким "хозяином" особо не встречался, а если и встречался - то не шибко продолжительное время. Опасался - как бы не прочитал тот в этом его взгляде что-нибудь лишнее. Отводил глаза в сторону, делая вид что разглядывает что-то ещё. Как, впрочем и всегда, в большинстве случаев когда кто-нибудь на него таращился. Даже там, в оставшейся позади старой жизни.       Волчонок тем временем нацепил на свою просторную рубаху пояс. Затянул застежки, подтянул повыше - чтоб плотней подпирал увесистое пузико - и толкнул дверь в сенцы. Затем внешнюю. И, забавно виляя животом из стороны в сторону, вышел на свежий воздух.       Мика поспешил следом.       Замешкался на пороге, окинул окружающее домик пространство опасливым взглядом. Буераки, овражки, прокатанная телегами дорожка… Волчья деревня в отличие от Микиной стояла отнюдь не на ровном месте. Не считая площади у невольничьих сараев, чем ближе к нависавшей над ней горе, тем более изрытой и странно кочковатой выглядела местность. Словно небрежно брошенная на какой-то хлам тряпка, местность эта образовывала множество овражков, взгорков и небольших откосов. На которых иногда возвышались неказистые, грубой постройки волчьи избы. Дорожки деревни петляли меж всем этим причудливым хитросплетением, разбегаясь и снова сходясь к накатанной телегами колее. Дома в волчьей деревне стояли на приличном удалении друг от друга - куда большем, чем это было принято в Соловьиной Дубравке.       Околицы, лопухи, кустики. Неряшливо и не столь ухоженно на вид, как в Микиной деревушке, но и не столь уж отличающиеся от любой другой деревеньки.       И уже вроде и не так уж и страшно.       Не настолько во всяком случае, как в то, самое первое утро. И даже не так страшно, как под вечер - после всех их совместных приключений. Обычно, почти что.       Но все же, покидать чертову халупу было… Неуютненько.       Окружающий мир, словно бы ненадолго отступивший, отдалившийся, вновь угрожающе придвинулся. Навис, уставился на него десятками недобрых глаз, закапал слюной с сотен острых клыков. Мир, полный жадных, ненасытных желудков.       Бродящих вокруг и нет-нет, да и бросающих на Мику эти цепкие, липкие взгляды.       Нет, вроде бы уже не столь уж и цепкие и липкие, как ему казалось в то, самое первое его утро. Но всё равно - приятного мало.       И это чувство открытости и незащищенности на всех этих, с позволения сказать, "улицах" - заставило его нервно поёжиться.       Вроде и ошейник на нём, на месте. И даже целый "хозяин" вон рядом топает.       А всё равно - неуютненько! Знобко и зябко.       Хотя денёк в целом выдался прохладный. Как и вчерашний.       Мика топал за Пимом, глазел по сторонам, но как и всегда старательно избегал таращиться на кого-нибудь слишком явным образом.       Попадавшиеся навстречу другие "рюш" спешно уступали дорогу и опускали глаза в землю. Все, без исключения. Встреченные же волки - делились надвое. Тех, кто тоже уступал дорогу и сторонился - пусть и без суетливости и подобострастия, как невольники. И тех, кому уступал дорогу уже сам Пим.       И кто из них кто - угадать заранее было почти невозможно.       Например, одному здоровенному дылде уступал дорогу волчонок, а следом сторонился и Мика. А вот другой встречный - не менее здоровенный детина - внезапно отступал с их пути сам. Да не просто смещался вбок, а этак... словно бы почтительно, уважительно отступал, сутулился. Чуть ли не кланялся.       Старушенция, годившаяся Пиму в прабабки - тоже почтительно отступила. Да, возраст волки явно не чтили. Да и к женскому полу относились в целом с куда меньшим вниманием и пиететом, чем это было принято в Микиной деревушке.       Отдельно удивительно было увидеть как сам Пим отступил и посторонился перед совсем уж мелким мальчишкой - года на три помладше него самого. И на голову ниже ростом. Зато - разодетого побогаче и ощутимо жирнее. С этаким объемистым, тяжеленным даже на вид пузом, размеренно колыхавшимся от каждого его шага. Не просто чем-то туго набитым, а именно - жирным. Мягко и пружинисто покачивающимся, виляющим из стороны в сторону от каждого его шага. И даже немножечко вверх и вниз.       Мика и представить себе не мог, что кто-то в столь юном возрасте мог успеть отрастить… подобный мамон. Это ж сколько нужно жрать-то? С утра до ночи обжираться, не меньше!       А важный карапуз, гордо выпятив свое "достижение" на всеобщее обозрение, натужно сопя, протопал мимо. Одарил Мику ленивым скучающим взглядом и тот вновь поспешно потупился, отвел глаза вниз. Но разумеется не удержался и проводил мелкого взглядом в широкую жирную спину. И не менее широкое "все остальное".       В целом он уже даже немного привык, что большинство обитателей этой части деревни были мягко говоря более чем упитаны. А частенько и вовсе - неприкрыто, без всяких смягчений - откровенно жирны. С изрядным таким слоем сала по всему телу. И внушительными, тяжеленными пузами. Но видеть это всё вблизи, да ещё на совсем мелких ещё мальчишках - было по-прежнему удивительно, дальше некуда.       За какие-то пару дней в этом странном месте Мика увидел толстых больше чем за всю свою жизнь.       Женщины-дикарки, кстати, в этом плане были куда как скромнее. Тоже, конечно же, попадались и упитанные и жирные. Но в среднем волчицы были заметно стройнее большинства дикарей-мужчин. И животы поменьше и слой жира вокруг..       За редким, очень редким исключением.       Те, кому "не повезло" с телесной солидностью, словно бы стыдясь этого, прятались в просторные, нарочито балахонистые одежды Да ещё накидывали сверху платок, передник или еще какую тряпицу.       Словно и впрямь пытаясь скрыть, замаскировать свои "недостатки".       Те же, кому "повезло" больше - напротив, в противоположность дородным бабам Соловьиной Дубравки, не пытались замаскировать свое "достоинство", а наоборот - всячески подчеркивали свои животы, выставляли их на показ.       А вот ближе к окраинам - удивительное дело! - обитали все больше худые, поджарые волки. В каких-то видавших виды обносках, кое-кто даже в откровенной рванине, выдававшей в них бедноту-голодранцев. Эти уже поглядывали на всех липкими, голодными взглядами. Ощупывали, озирали, словно бы даже облизывали. Мысленно, разумеется, про себя. Неприятные, в общем, такие взгляды. Недобрые.       Впрочем, стоило им столкнуться с ответным взглядом - голодранцы тотчас отворачивались, отводили глаза даже от зайца.       Но едва отворачивался сам Мика - сразу же вновь безошибочно ощущал это их липкое, пристальное внимание. Каждой шерстинкой своей спины.       К счастью держалась волчья беднота в основном обособленно и поодаль. Словно бы даже с опаской сторонясь более упитанных сородичей. А если и оказывались нос к носу с кем-то из более "солидных" - тотчас спешили подобострастно и льстиво пригнуться, поклониться, скукожиться.       Один из таких, спеша убраться с дороги в упор не замечающего его "солидного" и с пузом, поспешно попятился задом прямо на них. И едва не налетел на Пима.       Был он заметно повыше ростом, пошире в плечах и в целом смотрелся куда как покрепче да и взрослее волчонка. Но ничто из этого не сыграло ему на пользу.       - Ум вак хечах, шалаи! - Грубо и даже вроде бы надменно выругался Пим. Ничуть не смущяась, что расклад сил самым очевидным образом был совершенно точно не в его пользу. И того, что прохожий был явным образом ощутимо постарше.       Рослый и жилистый парень-волк, одетый в какую-то давно нестираную рванину, сердито вскинулся, обернулся этак со злым прищуром, уставился на волчонка и вдруг словно бы разом сдулся, скукожился. Опустил взгляд и ступил прочь, в сторону.       Униженно пробурчал что-то вроде извинения и, умудрившись пригнуться ещё ниже, окончательно убрался, отступил с их дороги.       - Хушлам дан, осипурд! - Словно какое-то презрительное ругательство выдал Пим в его сторону и, словно ничего особенного и не случилось, совершенно спокойно двинулся дальше. Абсолютно не обращая на тощего ни капли внимания.       А вот Мика к такому типочку спиной бы поворачиваться побоялся. Вон как щурится им вслед!       На зайца так и вовсе - с неприкрытой, нескрываемой злобой. Не сказать даже ненавистью.       Перепуганный Мика поспешил за волчонком, нервно ёжась и не решаясь обернуться еще раз - вдруг тот тощий всё ещё смотрит?       - Шалаи? - поспешно догнав Пима, переспросил заяц, намекая что не прочь получить очередной небольшой рассказ о здешней жизни.       - Ага. По-вашенски это… - Пим ненадолго задумался, припоминая нужное слово.- Тощий, наверное.       "Тощий".       Надо же, как оригинально!       И звучит из его уст, словно какое-то ругательство. Словно быть тощим - какой-то жуткий позор, унизительные недостаток или даже увечье.       - Вак хечах, рюшпа цла! - рявкнули за спиной.       Испуганно обернувшись, Мика успел увидеть, как разминувшись с ними неприятный тип грубым и явно намеренным толчком сшиб с ног довольно крупного барана с корзиной.       Потеряв равновесие, бедолага шмякнулся на задницу, корзина плюхнулась в грязь и из неё рассыпались какие-то свертки. А баран, испуганно потупив взгляд, сжался, втянул голову в плечи и забормотал что-то на волчьем. Словно бы тоже униженно извиняясь.       Сорвав злость на случайной жертве, тощий словно бы чуть успокоился. Но, проходя мимо перепуганного парня, все еще раздраженно пнул один из его свёрточков. Скривился и зашипел от боли - в бумажном кульке оказалось явно что-то твёрдое и неожиданно тяжелое. Но, замахнувшись на сжавшегося ещё больше барашка - шалаи всё же не ударил. Сплюнул в сердцах и пошёл себе дальше, бормоча под нос какие-то свои волчьи ругательства.       Мда. Как ни относились к этим самым "тощим" другие волки - любой из рабов все же был куда беззащитней и бесправней даже волчьей голытьбы.       Впрочем - ничего удивительного. Хотя и портить чужую собственность - судя по внезапной сдержанности облезлого - так себе затея.       - Эй, не отставай там! - Пим скользнул равнодушным взглядом по разыгравшейся позади сценке, и уставился на Мику. - Потеряешься ещё, ищи тебя потом!       Нет, Мика теряться не хотел.       Не здесь, среди всей этой пестрой, опасно густеющей вокруг них толпы. И потому поспешил следом. Возможно даже с немного избыточной расторопностью.       По мере приближения к рынку, стекающиеся с окрестных улочек извилистые дорожки выносили на базарную площадь все больше и больше обитателей волчьей деревни. В основном, конечно, волчиц.       Одних или в сопровождении других рабов, молодых и чуть старше, а то и вовсе старух. Покупательницы бродили между прилавков, торговались, сбивая цену и как и любые другие типичные хозяюшки - оживленно делясь друг с дружкой последними сплетнями.       Попадались меж них и волки-мужчины и вездесущие местные мальчишки, отправленные подобно Пиму, за покупками. Но женский пол в этом месте определенно преобладал.       И вот что удивительно - большинство здешних жителей, если не считать внушительной толщины, ростом от типичного жителя Милда если и отличались, то не слишком уж в большую сторону. Вообще, можно сказать, не отличались. А вот те, огромные, которые так напугали Мику в первый день плена - возвышались над ними всеми, словно взрослые над толпой малолетних детишек.       Высотой с пару Микиных ростов, шириной раз этак в пять или шесть большей. И конечно же с огромными, противоестественно огромными брюхами. Живые махины неспешно рассекали толпу, словно острые прибрежные скалы - податливое море.       Словно какой-то другой, отдельный вид волков.       Настолько разительно отличавшийся от простых размерами, что Мика терялся в догадках как это вообще возможно.       На фоне некоторых, шевелившихся вдалеке громадин - даже пугающие размеры отца Пима уже не казались столь уж необъятными, как раньше.       Этакие волки среди волков.       Нет, не так. Волки - когда с большой прямо буквы. Потому что большие. С большой буквы - Большие.       Да, определенно так их он и будет мысленно называть - Большие.       Громадины неспешно прогуливались там сям и даже другие волки их, казалось, слегка побаивались. Вон как с дороги расступаются. Не то чтобы с явным страхом, и подобострастием, но тем не менее - с отчетливой, явной опаской.       Хотя, чему тут удивляться - наступит такое чудище на ногу - и прощай пальцы.       Шныряли в толпе и тощие, пронырливые шалаи.       Суетливо, ловко и юрко, избегая столкновений, словно бы струясь меж степенной публики. Высматривали кого-то в толпе, переругивались друг с дружкой, устраивали шумные свары. А между делом то и дело пытались стянуть что-нибудь с лотка отвернувшегося торговца. Или впарить настороженным, недоверчиво глядевшим прохожим какой-нибудь странный хлам. Типа одного единственного сапога, пары к которому явно не имелось.       Влились в эту пеструю толпу и они с Пимом.       Волчонок уверенно прокладывал путь и ничуть не смущаясь своих малых лет, то и дело довольно грубо протискивался меж всех этих юных дев и почтенных матрон словно маленький пушистый таран. Огибал мужчин покрупнее, грубо и бесцеремонно отпихивал в сторону зазевавшихся тощих. Мика же изо всех сил старался держаться поближе, торопливо шмыгал в образовавшиеся прорехи, и старательно, очень старательно избегая с кем-либо сталкиваться. Или хотя бы даже просто - случайно задеть чью-то одежду.       Волки, волки кругом! На расстоянии шага, а то и поближе.       Большие, маленькие. Неприлично, невозможно огромные!       Тощие, словно сошедшие с первых страниц детских книжек. И необъятно жирные, какими их нередко изображали в этих же книжках на последних страницах.       Мику распирали десятки вопросов: почему тощие - тощие? Почему тощим быть плохо? Почему здоровенные - так разительно отличаются ростом от всех остальных? Почему…       Но нет - приставать к этим к волчонку сейчас, в царившем вокруг шуме - только время попусту тратить. Да еще и когда каждый третий - то на ногу наступить норовит, то внезапно свернуть прямо у тебя под носом. Или, чего доброго, отвесить тумака нерасторопному рюшу. Попробуй тут ни с кем не столкнуться, не наступить на чью-нибудь ногу! Не до разговоров уже!       И главное - прут прям навстречу, словно в упор не видят. Словно через пустое место! И попробуй не отскочить, не уступить им дорогу!       Хотя, казалось бы - места то вроде хватает, обойти ведь не сложно. Но нет - прут!       Словно какой-то идиотский, унизительный ритуал, всенародная волчья забава - постоянное выяснение, кто и кому должен уступить дорогу.       И Мика, конечно же, уклонялся, уворачивался, уступал.       И волкам и волчицам. И самым мелким мальчишкам-дикарям. И девчонкам, отличавшихся от этих мальчишек разве что чуть более пышными прическами. Да изредка более-менее женской одеждой. Но таких было не густо. Большинство молодых волчиц щеголяли в штанах. И даже не всегда носили длинные волосы.       Если грудь толком не отросла - поди ещё догадайся, пацан перед тобой или девчонка.       Вот уж и впрямь - дикари.       Девчонки в штанах! Подумать только!       Мика в очередной раз привычно скользнул прочь, убираясь с пути кого-то крупного. Извернулся, отклонился… и все же слегка врезался, налетел. Просто потому, что этот "кто-то" - оказавшийся пёстрой расцветки псом - повторил его маневр с зеркальной точностью. Тоже уступил путь.       И в итоге вновь оказался с зайцем нос к носу.       Но запас разделяющего их расстояния - увы и ах - был уже полностью истрачен ими на предыдущий маневр.       Но самое поразительное - отпихнув Мику с дороги, пёс этот пробурчал ему вслед что-то на волчьем!       Не на нормальном, родном, понятном им обоим. На волчьем!       "Дульда пурда кхут". Или что-то подобное.       Глупая волчья еда? Серьезно?!       "Сам такой!"       Мика так растерялся, что даже позабыл извиниться.       И, наверное, изумленно таращился бы вслед грубияну еще какое-то время, если бы не спохватился и не испугался потерять Пима из виду.       Толпа в этой части рынка густела и он поспешил вновь сократить расстояние. Заюлил, завилял, но всё же догнал.       С другой стороны - хотя бы все эти цепкие липкие взгляды внутри волчьей толпы почти не ощущались. Всем вокруг словно вдруг резко стало плевать, кто тут есть кто. Волк ты или нет. Всех кто в ошейнике, не замечали словно бы даже с удвоенным старанием. Лишь бы под ноги не лезли.       Продавцы бдительно следили за товаром, настороженно зыркали на хитроглазых шалаи, до хрипа торговались с респектабельными покупателями. А покупатели в свою очередь - не замечали вокруг ничего, кроме продавцов и прилавков.       И на Мику всем наконец-то было восхитительно чхать.       До чего же прекрасное чувство! Когда тебя просто …не замечают.       Сразу словно и дышится даже свободней.       Ну а во всем всем остальном - обычный такой рынок. Как и любой достаточно крупной деревне. Если, конечно, не считать того, что значительная часть всей этой толпы - окольцованы чьим-то ошейником. Оловянным или кожаным, медным или деревянным. А те, что помельче - даже чем-то похожим на офицерские эполеты.       Мика проводил удивленным взглядом прошмыгнувшего мимо бельчонка, к ошейнику которого странным образом крепилась как раз такая деревяха, накрывавшая оба плеча. Словно забыл вытащить из одежды огромную грубую вешалку. Только вместо крючка - сам ошейник.       Хм. А ведь изящно придумано! Точно ведь никто не проглотит - с такой-то оглоблей впридачу! Ну если, конечно, ошейник этот не разломает. Для тех, здоровенных - это вряд ли проблема. Но вот украдкой, по-быстрому - проглотить кого-то из мелких невольников уже вроде как и не выйдет. Не с этакой же оглоблей!       Надо бы и себе что-то этакое сообразить. Так, на всякий случай. Может быть даже и металлическое.       И чтоб запиралось не просто застежкой, а каким-нибудь хитрым замочком!       Мика хмыкнул и поспешил дальше.       Забавно, однако. Так непривычно и странно видеть среди оживших страхов своего детства… Всех остальных. Нормальных.       С мешками, свёртками, кульками и корзинками. Каким-то невообразимым, невозможным образом ставших частью этой странной, пугающей жизни.       Спешивших по каким-то своим делам, словно в самой обычной деревне.       Только - в ошейниках.       Живые вещи покупают другие вещи.       Что-то для своих владельцев. Или, следуя за хозяйкой, в роли простого носильщика. Словно этакие…. самоходные торбы.       Мика до сих пор старательно пробовал свыкнуться с этой мыслью, с концепцией, в которой кто-то живой и разумный - мог принадлежать кому-то другому.       Быть чьей-то собственностью.       Одушевлённым, по сути, предметом.       Нет, вроде бы все тут понятно, что ж не понятного? Или ты слушаешься и делаешь что скажут… Или тебя сожрут.       Но вот смириться, принять это полностью, до конца, как некий естественный порядок жизни, нечто, словно бы само собой разумеющееся… До конца не выходило, хоть тресни!       Неправильно это всё как-то. Не по укладу!       Не должен кто-то владеть кем-то. Не вот в таком же вот виде.       Чья-то огромная лапа грубо прервала поток его философских мыслей, сграбастала, буквально вздёрнула в воздух.       Волчара.       Один из тех самых, огромных.       Пузатый, пахнущий потом, с налитыми кровью глазами. И - совершенно ему незнакомый.       Зайчик испуганно замер, буквально повис в мощной лапе, удерживающей его за ошейник, вытаращился на гиганта.       Медный обод ошейника чувствительно впился куда-то под челюсть - аж дыхание перехватило.       Гигант мгновение таращился на него налитыми кровью глазами, обдавая неприятным смрадом дыхания. Затем перевел взгляд на этот самый ошейник, слегка повернул из стороны в сторону, снова перевёл взгляд на Мику. Недобро прищурился и обдав его очередным жарким, дурно пахнущим выдохом, неожиданно разжал руку.       Словно бы разочаровано и даже немного нехотя.       Потеряв точку опоры, зайчик плюхнулся на задницу - настолько неожиданным было это чудесное возвращение… Ну не свободы, конечно. Не в полном смысле. Земной тверди под ноги. И дыхания. Что в общем-то тоже, для начала, неплохо.       А громадный волчара заворчал что-то неразборчивое и, словно бы враз утратив к нему интерес, двинулся куда-то в сторону.       "Ну и что это было?"       Мика поднялся на ноги, потирая саднившую шею.       Приняли за кого-то другого? Или просто присматривались - чей он? Раздумывали, стоит ли связываться с владельцем, прикидывали последствия? Или дело тут в чем-то другом?       Ладно, обошлось - и слава Богу.       Всё ещё дрожа от пережитого ужаса, он с нескрываемым облегчением поспешил вслед за Пимом, вновь больше всего на свете опасаясь отстать, потеряться.       Впрочем, далеко волчонок не ушел. Остановившись у одного из ближайших прилавков, как раз закончил препираться с торговцем и уже сгребал с досок три здоровенные рыбины.       Мика поспешно подставил мешок и рыбины тяжеловесно ухнули внутрь.       А вслед за ними, у следующего прилавка, последовала пара жирных фазанов. Кулёк свеклы, картошка. Какие-то незнакомые Мике не то фрукты, не то овощи.       Мешок в его лапах стремительно тяжелел и наполнялся.       "Словно волчье брюхо за плотным обедом" - мелькнула дурацкая мысль.       После пятого или шестого прилавка тащить эту ношу в руках стало не так уж и просто. Пришлось даже взвалить на плечо, да чуть пригнуться, перекладывая большую часть веса с уставшей руки на спину.       "Однако ж!"       Мысль о том, что вся эта весомая тяжесть вскоре переместится в три ненасытных волчьих брюха была… Волнующей. Этакая тяжесть, объем… который он сейчас имел возможность ощущать сам, своими руками.       Да, судя по всему, походы на этот суетной базарчик для него довольно скоро станут занятием регулярным, не сказать - ежедневным.       Вопрос лишь в том - на сколько содержимого этого мешка хватит волчьим желудкам?       "Надеюсь хотя бы на обед им точно хватит. Может даже на ужин что-то останется. Но вряд ли так уж много", - припоминая размеры Пимова папаши, прикинул Мика.       Но самое главное - чертов спасительный ошейник и впрямь работал! Кажется, он мог перемещаться по волчьей деревне не опасаясь быть немедленно сожранным.       Вот уж не думал, что будет так рад этой этой дурацкой, раздражающе неудобной штуке на своей шее! Не ошейник, а оберег будто. Оберег от волков!       После того случая с громадным волчарой - страху он, конечно, натерпелся изрядного. Острого, лишающего сил и воли к сопротивлению. Но страх этот схлынул и словно бы унес с собой изрядную часть страха обычного. Повседневного что ли. Страха просто находиться в этой деревне, в непосредственной близости… от всех её клыкастых обитателей. Не в непосредственной что ли опасности, но вот просто - в толпе. Среди всех этих вот.       И это было… Чертовски приятно. Словно дышать сразу стало как-то полегче. Не также свободно, как в родной деревеньке, конечно. Но… Определенно свободнее, чем было еще полчаса тому назад!       А может - он просто притерпелся, устал ощущать это с прежней остротой и паникой?       Мика следовал за волчонком, время от времени принимал в мешок очередную покупку и глазел на прилавки и пёструю, разношерстную толпу.       Рыба, мясо таплов, тушки птицы - куриц, фазанов, черте кого ещё. Специи, приправы, травки, овощи, фрукты.       Мясо сырое, мясо копченое, мясо вяленое, вареное… Мясо, мясо, мясо!       И, разумеется, живое - тоже.       В одном из углов рынка продавали оставшихся невольников.       Раздетых до исподнего, а то и вовсе без оного. Перепуганных жмущихся друг к дружке, прикрывавших срамные места ладошками.       Бесцельно и бессмысленно шарящих умоляющими взглядами по равнодушным лицам толпы, в наивной и тщетной надежде на спасение..       И продавали их тут, что называется, "в мясном ряду". Среди живой птицы, телят таплов и прочей съедобной живности.       Мика содрогнулся и отвел взгляд.       Стоило лишь на мгновение позабыть, отвлечься от всей этой ужасной реальности, представить себе , что ты почти в нормальной, обычной деревне - как на тебе!       Эта реальность грубым пинком напоминает о себе вновь.       "Эгей, я здесь, никуда не делась! Все по-прежнему также ужасно, да".       Мгновение Мика ошарашенно таращился на пленников - молодых и не очень, упитанных и костлявых, рыдающих и уже выплакавших все свои слезы досуха.       Но - что он мог сделать? Ничего ровным счетом.       Будь у него хотя бы волчьи деньги…       Но может ли раб и невольник - купить себе собрата по несчастью? А если даже и может, потом-то что с этим всем делать? Отпустить? Ну да, кто ж ему даст!       Да и денег у него нет.       А вексель тот, что каким-то чудом сохранился в подкладке его рубахи - для волков просто бесполезная бумажка. Вряд ли они вообще знают что такое вексель и тем более банк.       Вот и выходило что всё, что он может - лишь отвернуться, поежиться и поскорей поспешить прочь, стыдливо пряча глаза. Как делали и все остальные не-волки вокруг этого места. Те, кому повезло. Посчастливилось обрести тут хозяев, получить спасительный оберег-ошейник.       Просто отвернуться и сделать вид, что не видишь. И вообще тебя тут нет.       Но до чего же стыдно! И противно.       От себя, от всего.       От кошмарности этой жизни, ее чудовищной несправедливости.       "Трус, трус, трус!"       Убраться прочь, стыдливо пряча глаза. Бежать и забыть. Не думать об этом всем.       Вот только забыть - все равно что предать. Словно предать во второй раз.       Хотя он вроде бы не предавал никого и в первый. Да и "предать" тут, пожалуй, не самое подходящее слово.       Конечно же, он никому из них и ничем не обязан. Ни в чем и не клялся. И всё происходящее с этими бедолагами - просто злая шутка судьбы, а не следствие каких-то собственных действий Мики или отсутствия таковых.       И не факт, что поменяйся он с кем-то местами - этот кто-то бы не ушел, не канул в толпу, точно так же стыдливо потупив глаза, как и сам Мика сейчас.       Нет, зайчик никогда не держал в лапах оружие. Не умел и не хотел им пользоваться и даже случись какая оказия - вряд ли бы смог его применить даже если бы от этого зависела его собственная жизнь. Не против чего-то живого.       Выпустить арбалетный болт в чьё-то тело? Даже в животное. В птицу лесную или рыбу речную?… Причинить боль - нестерпимую, невыносимую боль. Разодрать чью-то плоть острым, стальным наконечником, отнять жизнь… Бррр!       Нет, нет, нет, не заячье это занятие. Вообще ни разу!       Словом - что бы он сделал или не сделал - не в его силах изменить судьбы этих несчастных. Просто вообще без шансов.       Но и просто убраться, просто забыть… Казалось чем-то совсем уж неправильным. Запредельно гадким.       И он и смотрел.       Впитывал, впускал в себя всё это душераздирающее зрелище. Словно глубуже загонял в палец занозу. Своими собственными руками.       Занозу, которую не раскачать и не вытащить. Не подцепить иголочкой…       И терпеть нету сил и выбрасывать прочь из души и мыслей - нельзя. Неправильно!       Мерзейшее чувство.       Препоганейшее!       А самое неприятное - вместе с перстрой толпой покупателей и зевак, глазел на невольников и Пим. Но не с ужасом и тоской, как Мика. А… словно бы уже представлял себе… Всякое.       Нет, не то, что обычно представляют мальчишки при виде раздетых девчонок. Мальчишки при этом так плотоядно не облизываются!       И вроде не то чтобы это всё совсем неожиданно… Но созерцание этого мечтательного, с поволокой, взгляда… почему-то вызвало у Мики словно утроенную по силе грусть. Почти физическую боль и гадливость.       Нет, умом он конечно понимал - Пим волк. Точно такой же как все прочие здешние волки. Пусть пока ещё совсем мелкий, подросток. И каким бы милым он порой не казался, сколь не пытайся Мика относиться к нему как к самому обычном пацану - все равно ведь там, внутри, под пушистой серой шкуркой - самый настоящий волк.       Точно такой же, как и все остальные здешние волки.       И, конечно же, как и всякий волк - когда вырастет, Пим будет делать все то, что волки обычно и делают.       Да, где-то на краю его мыслей это понимание, конечно же было всегда.       Но окончательно, этак вот в полной мере - оформилось оно лишь сейчас. Слишком уж явным и недвусмысленным было подтверждение его самых больших опасений.       Мика не выдержал и робко потянул размечтавшегося волчонка за рукав рубахи.       Нехотя оторвавшись от разглядывания жавшихся друг к дружке миловидных но очень испуганных девочек-мышек, тот нехотя обернулся.       Рассеянно скользнул взглядом - будто еще не до конца вынырнув, не желая выныривать из этих своих волчьих мечтаний. Сфокусировался на Микином лице, пару раз непонимающе моргнул, а когда полностью вернулся к реальности - насупился и уставился на зайца недовольным, неожиданно злым взглядом.       - Ну, чего тебе?       Мика не нашелся что сказать. Просто не знал.       Глазел на сердитую волчью мордаху и… всё. И глаза на мокром месте.       Волчонок всё равно был милым. Бесконечно, невыносимо милым. Его таких и хотелось взлохматить, пощекотать, потискать.       Нет, разумеется он никогда не решился бы ни что из перечисленного. Ни в своей собственной деревеньке, с каким-то обычным мальчишкой. Ни тем более тут, в волчьей. Но - хотелось.       И от этого страннейшего контраста, от разрывающего, невыносимо мучительного противоречия где-то внутри было безмерно, бездонно грустно. Почти физически больно. Просто от осознания того факта, что при всей этой милости и привлекательности, при всем этом прочем… Стоящий перед ним мальчишка - совсем не какой-нибудь там пёсик или кот.       А самый настоящий волк. Хоть и мелкий еще.       Но от того - ничуть не менее настоящий. И пугающий одним, но бесконечно непреодолимым различием.       Не так конечно, как все эти - зубастые и огромные. Но всё же.       Словно окончательно возвращаясь к реальности, Пим снова моргнул. И выглядел при этом уже не столь уж и зло. Скорее уже просто сердито.       Словно оторвали от какого-то любимого занятия не пойми зачем по какому-то пустяковому, совершенно неуместному поводу.       И… было, кажется… Вроде бы что-то еще. Какая-то нотка, оттенок. Что-то, тонкое, почти не уловимое, но определенно присутствующее.       Капелька вины? Неловкости?       Волчонок глядел исподлобья, насупился, поджал губы. И вдруг отвёл взгляд, передернул плечами. И снова уставился на Мику. Словно бы всем своим видом говоря - "Ну, чего? Насмотрелся?".       А потом вдруг со вздохом закатил глаза, описал ими этакую дугу, словно мысленно буркнув "боже, уж и помечтать нельзя!". И, бросив последний прощальный взгляд на приглянувшихся невольниц, не без некоторых усилий отвернулся.       И уже не оглядываясь, двинулся дальше.       Нет, вряд ли конечно… Вряд ли волчонок ощущал что-то подобное, что в очередной раз приписал ему Мика. Просто ему хотелось, чертовски хотелось увидеть хоть каплю этого самого смущения, неловкости что ли.       Хоть песчинку сострадания или быть может даже… стыда?       Словно это бы враз всё изменило. И хоть немного сократило ту чертову пропасть, что разделяла их всегда.       Нет. Чушь, конечно!       Стыд и волки - слова, которые нет смысла ставить в одном предложении. Иначе бы всё это здесь…Было бы очень иначе, верно?       Будь это всё знакомо волкам - творили бы они что-нибудь из того что… творили? Вряд ли.       Нет, скорей уж тот финт глазами - своеобразное выражение недовольства или даже презрения к собственным Микиным переживаниям. К глазам на мокром месте и всем прочим проявлениям, которые волками явно считались слабостью, а потому - презирались.       Да, у них обоих были две ноги, две руки, два уха. Они оба умели говорить и в каком-то смысле были во многом похожи. Оба умели испытывать боль, страх и радость. Надежду, разочарование. Грусть.       Всё как у всех.       Просто один из них - волк.       И надо просто никогда не забывать об этом. Ни на один миг!       Не забывать о том, что несмотря на дурацкое, безудержное Микино влечение - всю эту нелепую, невозможную в здравом уме привязанность… Их все же разделяет бескрайняя и бездонная пропасть. Пугающая, непроглядная, холодная бездна.       Грубый толчок одного из прохожих, решивших вдруг пересечь пространство меж ним и волчонком, едва не сбил его с ног.       Потеряв равновесие, зайчик пробежал пару шагов, едва избежал от столкновения с какой-то теткой-волчицей и её спутником, чудом не рухнул под тяжестью собственной ноши, но каким-то невероятным последним усилием всё же сумел удержаться на ногах.       Кое-как восстановил равновесие, торопливо шарахнулся в сторону от очередного прохожего. Отступить, отодвинуться, убраться с пути, чтобы не дай бог не словить новую зуботычину. И в панике завертелся, забегал глазами по сомкнувшейся толпе в поисках знакомой спины.       Пима нигде не было видно.       Неужели надулся, обиделся на него? За то его наглое вмешательство, за тот осуждающий взгляд? Надулся как ребёнок и раздраженно утопал вперед, не обращая уже внимания - отстал там Мика или нет?       Или, может быть, даже бросил его намеренно? Попугать?       Паника.       И бесконечный поток незнакомых пугающих лиц, обтекающих его словно река неподвижный замшелый валун.       А ведь он даже дорогу сюда не запомнил.       Ну - точнее отсюда. Обратно ведь всё по другому выглядит.       Ну и что теперь делать? Как быть?       Мика успел последовательно миновать все стадии паники, страха и даже отчаяния, прежде чем спохватившийся волчонок обнаружил, наконец, его отсутствие и вернулся. Вынырнул откуда-то сбоку и чувствительно сунул в заячий бок неожиданно твёрдым и крепким кулачком.       Ну, чего, мол, застыл?       Мика с нескрываемым облечением перевёл дух. И почти радостно поспешил следом за своим спасителем. Несчастный и потерянный, словно придавленный к размокшей земле своим бескрайним как океан чувством вины. И столь же глубокой печалью.       Почему все так… Плохо, обидно, досадно?       Нет, даже думать об этом всём слишком больно! Почти физически!       Хотя - лучше бы уж физически!       А это липкое, пронзительное чувство вины?… Просто за то, что он жив.       И скорее всего будет жив и завтра.       А вот те, на помосте… Для скольких из них этот день станет последним?       Ну и что теперь - сдохнуть ему, что ли? Кому-нибудь станет от этого легче? Что в этом мире изменится? Разве что станет одним сытым волком больше.       Да и то - не надолго.       Мику бросало то в жар, то в холод, а сердце то замирало, пропускало удар, то вдруг начинало колотиться с удвоенной силой. Словно пытаясь выбраться, вырваться из враз ставшей вдруг тесной груди.       Мыслей было столь много, что они словно метель, словно вихрь, беспорядочно и колко… даже не кружили, нет… Метались в нем! Будто парочка перепуганных птиц, неосторожно залетевших в тесную форточку светёлки.       Теряя перья, бьющихся о стены, утварь и стёкла, не находящих выхода прочь.       Мыслей было так много, что он практически не успевал их… думать. Читать. Выстраивать в сколь-нибудь внятные, понятные и осмысленные слова. Осознавать в полной мере.       Теперь это всё из потока стройных, понятных слов превратилось в какой-то бурлящий хаотичный ворох сырых эмоций, расползающихся словно прелая ветошь. Не эмоций даже, так - ощущений. Смутных и странных.       Сожалений, разочарований, обид.       Пронзительно звенящей, невыразимой никакими словами холодной, как тихое донное течение, грусти.       Вот ведь накатило!       Казалось уже насмотрелся, привык. Притерпелся. Смирился.       Уложил все мысли по полочкам, успокоил себя сам, убедил что смирится, что сможет воспринимать все как данность. Ага, сумел.       Интересно, сколько раз Пим вот этак с подёрнувшимся поволокой взглядом представлял себе… самого Мику в роли обеда?       Получал ли от этого какую-то свою, особенную, волчью радость? Испытывал ли хоть каплю… ну хотя бы неловкости? Как сам Мика за все свои бурные похотливые фантазии беспокойной минувшей ночью?       Или ни о чем этаком, "лишнем", в такие моменты волчонок просто не думал?       Как это вообще у них устроено?       Нет, со стороны зайца тоже было крайне нелепо и вздорно испытывать к кому-то из "этих" все это странное, противоестественное влечение. Приязнь.       "Полюбила курка лиску". Ага. Ну и сама дура, как говорится.       Определенно - не стоило испытывать! Нельзя, фу!       Но он испытывал.       Вопреки любому здравому смыслу, до злости к себе.       И ничего не мог с тем поделать.       Настраивал, накручивал себя, почти даже злился. Почти.       А потом смотрел на эти ушки-лопушки, неряшливо встрепанный чубчик, милую хитрую мордочку, круглый животик и… все остальное. И как идиот наполнялся невыразимо приятнейшим… чем-то.       Теплом что ли. Радостью. Желанием улыбаться как идиот. И глазеть.       Словно нежился в жарких лучах весеннего солнышка, что вдруг позолотило, погладило его шерстку незримой тёплой ладонью.       Словно как в детстве, когда умудрился заблудиться и долго бродил по сырому тёмному ельнику, не находя дороги домой. Измучился, устал и продрог. Потратил все силы, погрузился на самое дно отчаяния. Практически уже сдался….и вдруг выбрел на знакомое, понятное место.       Выбрался!       И застыл, как дурак, под тем самым ласковым вечерним солнышком. И сразу такое приятное, сладкое чувство. Будто все растраченные силы вернулись, а за спиной распахнулись крылья. Казалось - прыгни и полетишь.       Нет. Он не хотел. Запрещал себе всё это ощущать и чувствовать!       Злился на всю ту светлую, приятную радость. И на сладкую, запредельно греховную похоть - все эти свои жалкие, нелепые фантазии о робких, совершенно невинных - как наверняка показалось бы многим куда более искушенных в любовных делах - прикосновений.       Нет, похоть - это хотя бы понятно, объяснимо. Но вот всё остальное - бред! Не должно этого быть, ничего из этого быть не должно!       Заяц почти злобно уставился на узкую волчью спину.       Ну почему, почему это так приятно? Глазеть на чей-то зад. Ну и всё прочее.       Он ведь не может не понимать, что что бы там не испытывал пирожок сидящему за столом - шансов на взаимность у него примерно ноль. Даже меньше.       Идиотизм. Бред!       С чего он вообще взял, что волчонку может быть быть какое-то дело до его глупых зайчишечьих переживаний?       Грустно ему там или страшно. Ругает он себя за беспомощность и трусость последними словами. тонет ли в этом бездонном и липком чувстве собственной вины или захлебывается жгучим стыдом?       Главное - чтобы мешок тащил.       Вот и все, что от него сейчас нужно. Тащить мешок.       Нет, чего бы Мика себе не надумал, как бы не пытался наделить дикаря какими-то "нормальными", привычными для себя качествами - всё это чушь.       Капля сочувствия, сострадания? Сопереживания?       Это к еде-то? Нет, ничего. Даже близко. Да и не до́лжно.       Ну вот с чего бы? Просто потому что он, Мика сошел с ума и размечтался? Возомнил, что может стать чем-то большим, чем просто послушной вещицей?       "Может, скажешь ещё - другом?"       Да они и знакомы-то пару дней от силы! И не столь уж похожи, если вникнуть.       Мика - любознательный, трудолюбивый, вежливый...       А этот - избалованный, невоспитанный, эгоистичный, ленивый обжора!       Нет, ничего общего. Вообще не близко!       Но с другой стороны - был ведь и тот странный, пронзительно трогательный миг прошлым вечером. Когда они словно бы враз, неожиданно для самих себя словно бы на какое-то время позабыли про всю эту бездну, чертову пропасть различий меж ними.       Когда Пим, явно пребывая в каком-то совсем не типичном для него смятении и расстройстве, в порыве эмоций вдруг повалил Мику на обе лопатки. Придавил, навалился сверху этим своим тёплым и мягким.       А Мика лежал и глупо, совершенно дебильно лыбился. Больше думая о плотском, чем о грядущей наутро расправе.       Да, в тот вечер Пим определенно злился. Сердился. Волновался!       За него, за Мику!       Переживал?       А он? Пожалуй, Мика был целое мгновение практически счастлив.       Пока стушевавшийся от собственного порыва, а может и от слишком… тесного прикосновения их тел, волчонок вдруг не спохватился и не отшатнулся прочь.       Было ли то волнением именно за него, Мику? Или скорее беспокойством за новую вещицу? За то, как бы не отняли только что приобретенную живую игрушку?       Иногда ему казалось, что - первое. Порой он был практически в этом уверен. А спустя пару мгновений - начинало казаться что нет, всё это бред, несуразица. Попытки выдать желаемое за действительное, навесить на глупого эгоистичного дикаря какие-то привычные для него, Мики качества. Увидеть в нём то, чего нет.       Словно пугающий или забавный лик в коре старого дерева. Или в кустах. Фантазия порой та еще шутница. Может и здесь происходит нечто подобное?       Наверное, стоило бы тогда растянуть, продлить тот неловкий, но чертовски приятный миг. Поймать, не пустить. Удержать. Оставить в том неловком положении - поверх себя. И посмотреть что будет дальше.       Вдруг всё и впрямь могло бы стать… Значительно проще?       Наверное.       А если нет, если наоборот? Что если бы всё рухнуло, рассыпалось прахом его глупых иллюзий?       Зависело от того, чего в том волчьем смущении было больше: неловкости от слишком… тесного соприкосновения? Или от того неожиданного, нетипичного для волка всплеска эмоций? Неподобающих, недостойных…? Ну - по волчьему мнению, конечно.       Может быть Пим, как и сам Мика порой - разозлился тогда на себя? Укорил, одёрнул? Спохватился?       Может быть… Может быть они все же не столь уж и разные? И похожи намного больше, чем Мика мог бы надеяться?       Проклятье! Ну почему, почему все так сложно?!       И почему он такой жалкий трусишка?       "Идиот! Озабоченный похотливый придурок! Ну что ты себе возомнил, маленькое лопоухое ничтожество?"       За прошедшие сутки Мика думал об этом моменте не раз и не десять.       Прокручивал, прогонял его в мыслях раз за разом, разглядывал, осмысливал все мельчайшие нотки, оттенки, подробности.       И не знал, не мог остановиться на каком-то из вариантов с полной, непоколебимой уверенностью.       Да, его спасли. Даже дважды. Наверное.       Да, благодарность - уместна. Благодарность, чёрт побери, а не вот это вот всё!       Да и окажись всё… как в самых смелых его фантазиях… Даже так родители Пима сильно вряд ли обрадовались этакой… кхм… "дружбе".       Бессилие. Страх. Обида.       Нет, не на кого-то конкретного и даже не столько на объект своих идиотских страданий. На судьбу, что ли. На то, как в целом отвратительно и ужасно устроен этот дурацкий, жестокий мир.       Где столько хорошего и чертовски приятного. Но всё это, буквально всё сплошь и рядом - отравлено каким-нибудь НО.       Пропитано чьей-то виной, приправлено неоправданными надеждами. Словно выпачкано дёгтем. Включая эту его противоестественную, неправильную, совершенно греховную во множестве смыслов привязанность.       За минувшие пару дней несчастный зайчик пережил больше мерзейших душераздирающих ощущений, чем пожалуй за всю свою предыдущую жизнь.       Но вместе с тем - и приятных, конечно, тоже. До одури, до бабочек в животе.       Хоть потом и за всё это странно-приятное - тоже было стыдно.       Как бы там ни было - чем дольше он таращился на покачивающийся в паре шагов на тугой и мясистый волчий задок, тем словно бы чуть отступала, утихала вся эта внутренняя боль, все метания. Да и все прочие душераздирающие эмоции словно бы тоже становились чуть меньше колючими, цепкими. Теряли над ним власть, отступали и таяли.       Мика глазел.       На два кругленьких и упругих, не тощих, не жирных… скорее - довольно упитанных и плотненьких полушария. Провокационно, дразняще перекатывающиеся под тесной тканью штанов - перед самым его носом.       Туго распирающие, разглаживающие эту самую ткань так, что и складок-то почти не было. Заполняющих её собой плотно-плотно.       Так и просятся в ладони!       Он глазел. Таращился. Наслаждался.       Украдкой и тайно. И от этого словно бы вдвойне греховно.       Но ничего не мог с собой поделать. Разве что - зажмуриться?       Влево-вправо. Влево-вправо. И ещё раз. И ещё!       Пушистый волчий хвостик, словно дразнится: виляет в противоположную шагу сторону, скрывая то одно, то другое из сочных полушарий. Вправо-влево, вправо-влево.       А чуть выше этого всего - спина.       Неожиданно узенькая, почти тощая. Несмотря на просторную, долгополую рубашку. Спадавшую с этой самой спины размашистыми, просторными складками. Словно пытаясь скрыть, спрятать от его грязной, разнузданной фантазии всё то, что скрывалось под ней. И особенно эти тесные штаны… И то, что что их так распирало изнутри.       Тщетно, конечно.       Фантазия озабоченного зайца, разумеется легко дорисовывала все сокрытые детали прямо словно бы сквозь все эти тряпки. Словно тех и не было вовсе.       Нет, волчонок определенно не был тощим. Но и не то чтобы жирным. Не весь, во всяком разе. Если не считать тугого, с приличным слоем жирка, пуза - во всех остальных местах он был скорее упитанным, плотненьким и мясистым, но не жирным.       Снова накатил стыд.       За все эти пошлые мысли, пугливые, смутные образы, за то, сколь дерзновенно сильное удовольствие получает он от разглядывания очертаний чужого тела. От фантазий о том, как ощущалось бы это всё… на ощупь.       И вот поди ж ты - вроде ж не делает ничего этакого. Другие ведь тоже видят. Всё то же самое, что и он видят. Вот только вряд ли видят это… также как он.       Вряд ли твердеют в причинном месте. И паникуют, что недостаточно туго намотали исподнее. Что все эти похотливые мысли вдруг станут слишком заметны кому-то ещё.       Стыдно! Словно что-то украл. При всем честном народе, средь бела дня!       Хотя нет, когда что-то крадут - это же остается у вора, верно?. А у Мики хоть и осталось, конечно - в воспоминаниях и потаённых фантазиях. Но при этом, вроде бы, ни у кого ничего и не убавилось, так ведь?       Успокоив себя этой неожиданной мыслью, зайчик вздохнул.       Определенно он слишком много думает. Слишком!       Но думать как-то пореже - при всем желании у него не получалось.       Это казалось таким же нереальным, как избавиться от чувства вины, преследующего его большую часть жизни. То басовито и гулко гудевшей, словно толстый кусачий слепень. То едва слышно пищащей, словно нахальный таёжный гнус... Тоненько и от того ещё более мерзко.       Казалось, он буквально родился с этим проклятым ощущением. Чувствовал его, переживал - сколько помнил себя. Порой острее, порой слабее, но практически никогда не забывая о нём полностью и надолго.       Напротив, с годами лишь отчетливее понимая, насколько все неправильно. Неправильный мир, неправильный он сам, Мика.       И ни первое ни второе не в его силах исправить. Как, вероятно и Пима.       Всё устроено так, как устроено. И это чертовски, противоестественно гадко. Тем насколько никто не в силах ничего изменить. Ну так, разве что по мелочи. Но не что-то… Сложное.       Вот например - сколько не бунтуй, не отводи взгляд от наиболее привлекательных выпуклостей - пара минут и вот уже вновь ловишь себя на этом странном подглядывании. Нет, если конечно, хорошенько разозлиться на себя или там зажмуриться, то можно не таращиться долго. Но тогда внутренний голос, вечно зудящий, вечно говорящий что-то поперёк и вопреки - запищит, зашепчет: ну и зачем? На кой отказываться от того немногого, что делает этот мир чуточку поприятнее? Чтобы - что? Посмотри! За смотр денег не берут! Открой глазик! Ну?       Нет, он определенно не мог перестать быть собой. Как и Пим - не мог перестать быть волком. Хотя вряд ли хотел. И вряд ли вообще задумывался о чем-то подобном. Пим вообще не утруждал себя избытком сложных мыслей.       Зайчик припомнил то неприличное, вызывающе счастливое выражение на волчьей мордашке, когда прошлым вечером маленький дикарь набил свое пузо так, что то вдвое увеличилось в размерах.       И это его сонное, осоловелое такое выражение. Изнеможение от неуёмного, запредельного обжорства. Этакое незамутненное, не разбавленное никакими другими эмоциями, чувство. Не омраченное никаким этикетом, стыдом или чем-то подобным. Совершенно чистое, животное блаженство. Бесконечно милое в этой своей непосредственности и в каком-то смысле - невинности.       Ему просто нравилось. И он это делал. И не задумывался ни о чем сложном, ни о каких приличиях, этикете и том, что кто-то там что-то подумает. И тем более о том, что кто-то из Микиной деревни мог бы счесть такое зрелище - отвратительным, невоспитанным и вульгарным. Или что подумал обо всем этом сам Мика.       Волчонок просто любил набивать свое жадное брюшко, чем и занимался с полной отдачей и старанием. Словно какой-то ответственной и важной работой. И совершенно точно не находил в этом никаких поводов для стеснения, смущения или хоть тени чего-то подобного.       Даже немного завидно.       И как тот умудрялся получать столь много радости и счастья от таких банальных глупостей, как до боли набитое брюхо? Ощущения ведь преотвратнейшие.       Сам-то Мика едой особо не злоупотреблял. Особенно после пары случаев в сопливом детстве. Когда ещё и сам-то не слишком-то думал обо всяких там приличиях. И тем более - о последствиях. Тогда ему просто нравилось лопать вкусняшки и он мог почти также отдаться этому занятию с полной отдачей и даже азартом.       Но ровно до тех пор, пока чертовски приятные ощущения от поедания вкусненького не перешли в неприятное, а потом и болезненное ощущение от растянутого желудка. И того, как его содержимое самым подлым образом в какой-то момент вдруг ринулось обратно.       В общем, как-то так само собой получилось что к еде Мика не то чтобы испытывал пренебрежение, но и до волчьего аппетита ему было мягко говоря далеко.       Вкусняшки, конечно, любил - как и любой другой мальчишка в их деревне. Но по мере взросления и нахождения сотен других развлечений - относился все больше спокойно и сдержано. Без былого вожделения. А если порой и переедал - когда мама в честь праздника готовила что-то особенное - то и не то чтобы так уж сильно. Как у всех в общем.       И не то чтобы получал от этого переедания какие-то особенно яркие ощущения сам. Ну - приятно, конечно, заточить что-нить сладенькое. Но и только. С годами сильнейшие ощущения детства притупились, поблекли и он начал относиться к еде спокойно. Даже к очень вкусной. А мог порой и вовсе пропустить обед или ужин, увлекшись возней с очередной поделкой или попросту устав. Что для волчонка и его друзей, наверное, было чем-то немыслимым и практически преступным.       Подумать только - еще каких-то несколько дней назад он и не подозревал, что столь банальная штука, как прием пищи - может вызывать у кого-то столь безудержный восторг. Силы, сопоставимой, должно быть, с финалом рукоблудия, когда все тело пронзает сладкой жаркой дрожью, когда все накопленное за день напряжение выплескивается прочь жаркой горячей струйкой.       Восторг и блаженство. Столь явные и сильные, что словно бы заражали собой и его, Мику. Немного свидетеля непристойных волчьих пиршеств. Увлекали, тянули, уносили в странном танце неразборчивых соблазнов, стыдливого любопытства и жаркой, поднимавшейся из самых глубин необузданной похоти.       Как вообще это может быть связано? Мика не знал. Хоть и пытался осмыслить все это не раз и не два. Просто ему нравилось. Нравилось смотреть, как волчонок наполняет свое жадное пузико. Едва ли не больше, чем самому волчонку - это самое пузико наполнять.       Нравилось так сильно, что плоть моментально твердела, грозя с головой выдать его странную тайну всем, кто удосужится в тот момент поглядеть на его штаны.       Интересно, ощущал ли нечто подобное сам волчонок? И… Завершал ли "ежедневные процедуры" под своим одеялом?       Мика открыл эту сторону жизни много-много лет назад. Совершенно случайно и предельно нелепо - пытаясь инстинктивно прикрыть неожиданную и в то время даже пугающую реакцию тела подушкой. Поначалу - просто прикрыть. А потом, в очередной раз столкнувшись с неведомым, но уже становившимся привычным, явлением - на эту самую подушку улегшись. Отчего-то ощущать "это" касающимся мягкого и податливого было неожиданно приятно. А уж если потереться…       В общем этот процесс стал одним из самых первых и самых важных самостоятельных открытий в его жизни. Самым любимым из всех. Открыв эту сторону взрослой жизни, юный Мика наслаждался ей где и когда только мог.       Регулярно - перед сном, почти всегда утром и порой иногда даже днем. Несмотря на немалый риск быть застигнутым кем-нибудь прямо за этим занятием. Впрочем, пока везло - не попадался.       Словом, всё как у всех. Наверное.       Стыдновато, странно, грешно…       Но слишком приятно, чтобы от этого соблазна отказаться.       Все делали. Хоть и говорили что нет, ни за что, фу-фу! Как можно! И делали.       Даже, наверняка, и сам священник, утомлявший подрастающее поколение расплывчатыми и туманными проповедями о плотских грехах.       Разглядывая его благочестивую мину, Мика то и дело ловил те самые "мимолетные взгляды вскользь", на которые был так горазд и сам. Ловил их на том, на чём им вообще не стоило бы бывать. Даже вскользь, мимолетно. Не то что задерживаться, когда святому отцу казалось, что никто не видит.       Мика видел. И хихикал себе в кулачок, заглушая невольный звук поспешным кашлем.       Открыл ли для себя эту сторону жизни Пим? Учитывая, как пренебрежительно тут относятся к уединению и правилам приличий в целом - наверняка да. Было бы удивительно, если бы нет.       Во всяком случае фраза "детей делают" ни тени смущения или замешательства у волчонка, помнится, не вызвала.       Фантазия радостно подсунула несколько жарких образов и организм зайца, изнуренный ночным марафоном, отозвался на них самым пугающим образом. Нет, не в полную силу, но… Направление мыслей определенно стоило бы сменить.       Зацепившись взглядом за очередной пёстрый прилавок, Мика едва не врезался в тетку-волчицу, бесцеремонно втиснувшую толстый зад между ним и Пимом.       В этой части базара продавали вещи из той, прошлой жизни. Ныне казавшейся уже бесконечно далекой и недостижимой. Вещи, что купцы возили в караванах.       Красивые добротные ткани, залитые воском кувшины с гречишным медом, одежду расхожих в Милде фасонов… Штаны, рубахи, кафтаны, кольчуги, обувь и украшения. Продавали и вещи попроще, для хозяйства. Дегтярное мыло, гвозди, вёдра, бечёвки, верёвки, ножи.       Огромные и грубые - явно деланые волками.       И ножи поменьше, поизящнее. Явно сделанные не ими.       Глаза разбегались: столько всего!       Даже инструменты - самые настоящие стамески, рубанки, долóта!       А еще - киянки, ножовки, рашпили!       Мику проняла дрожь. Даже в мешок свой вцепился покрепче, чтобы не дай бог не потянуться рукой к вожделенной находке, не коснуться, не провести по до блеска натертым чьими-то руками деревянным рукояткам.       И вновь заработал чувствительный тычок в бок от волчонка - "идём мол, чё встал?".       Сам мелкий обжора за это время уже успел обзавестись лукошком с тушкой жирного тетерева, какими-то свёртками и холщовым мешочком с чем-то сыпучим внутри. Судя по звуку - крупой.       И здоровенным копчёным окороком, на который с безопасного расстояния так и пускали слюни два "тощих". Один - примерно возраста Мики, а второй - что постарше - почти уже мужчина.       Пускали, глазели, сглатывали. Но благоразумно держались на расстоянии.       Зайчик перевел грустный взгляд на набор инструментов. В кожаном раскатном чехольчике, с застежкой-кнопкой и ремешками… Чего бы он только не отдал, чтобы заполучить это сокровище!       Но волчьих денег у него не было. Да и стоило это всё явно не мало. И клянчить у Пима столь дорогое приобретение казалось совсем уж за пределами всяких приличий.       Даже если вдруг из какого-то необъяснимого снисхождения волчонок и решил бы одарить свою игрушку этим сокровищем - денег на это не факт, что хватило бы даже у него. А если бы и хватило - дома того ждал бы знатный нагоняй от мамаши.       В общем, конечно же, Мика смолчал.       Нехотя отлип от прилавка, бросил прощальный взгляд на роскошный набор… И со вздохом поплелся за своим спутником дальше.       Впрочем у следующего прилавка не утерпел и все же робко дернул волчонка за рукав:       - Мыло купи.       Уборка в волчьем хозяйстве, выходило что падала на него, а мыла в избе он что-то не припоминал.       - Мыфо? - Волчонок уже снова чем-то увлеченно чавкал - не то невесть где раздобытым пирожком, не то булкой.       Настроение его на глазах улучшалось - как всегда, когда мелкий дикарь находил что-нибудь, что можно отправить в свой бездонный желудок.       Обернувшись к нему с набитым за обе щеки ртом, Пим вопросительно и уже вполне себе благосклонно воззрился на зайца.       - Это. - Мика указал на лоток с брусками трёх разных видов.       - А! Уль. - Пим проглотил свое кушанье и протянул продавцу один из медных обрубков. И с видом благодетеля, словно делал какое-то весьма щедрое и ценное одолжение, вручил Мике целых три увесистых пахучих брусочка.       "Уль". Придумают же! Нет чтобы как все - говорить на нормальном языке. Использовать те же слова, что и все. Зачем вообще придумывать какие-то другие слова, когда всё уже давно придумано? Неудобно же.       Мика распихал "подарок" по карманам и они двинулись дальше вдоль прилавков. Пока выданный ему мешок не забился окончательно. Буквально под самый верх, под завязочку.       На выходе еще подкупили пару связок чеснока, петрушки, гвоздики, горшочек с грибами и несколько толстых полосок вяленого мяса. Мясо, впрочем, в мешок не отправилось. Мясо отправилось в Пима.       Крайне довольный собой, окончательно вернувшийся в благостное расположение духа, волчонок вальяжно вышагивал впереди, виляя толстеньким пузиком из стороны в сторону. И увлеченно уплетал свое лакомство прямо на ходу. Умудряясь при этом не растерять ни содержимое своего лукошка, ни выронить огромный окорок из подмышки другой руки.       И как только тащит!       Груза у него конечно поменьше, чем в Микиной ноше, ощутимо. Но всё равно - для такого недоросля - вес очень даже приличный.       Сам Мика, устав от собственной тяжкой ноши, всё больше сгибался под её тяжестью. Пока полностью не перешел в почти совсем уж горизонтальное положение. Рука, которой он удерживал чёртов мешок, онемела. А следом за ней и вторая, когда он сменил хват.       Не особо помогало даже принять вес мешка на загривок и спину. Ну, полегче, конечно. Но всё равно - то ещё "удовольствие". Даже уже не до того, чтоб пытаться казаться сильнее, чем был на самом деле, нести эту тяжесть словно бы без усилий, небрежно. Не до форсу. Дотащить бы, не рухнуть!       - Ну, вроде хватит пока. - Смачно чавкая мясом, Пим наконец-то прервал свои закупки. Покатал на испачканной жиром ладони несколько оставшихся брусочков и сунул в карман.       Окинул взглядом томившегося под грузом зайца и сжалился: - Ладно, идём обратно.       Пользуясь тем, что очередное лакомство подняло волчонку настрой, да и из шумной базарной толпы они наконец вынырнули, Мика не утерпел и осыпал волчонка вопросами.       - Слушай…а эти …шалаи…       - М? - Пим окинул запыхавшегося зайца любопытным взглядом, но хода особо не сбавил.       - Почему они - тощие? - Мика сопел, кряхтел, но отчаянно не хотел показаться слабаком перед волчонком. И пощады не просил. Изо всех сил тащил свою ношу следом.       - М…Ну… Потому что бедные? - Пим недоуменно пожал плечами. И судя по его неуверенном тону, раньше про это волчонок особенно как-то не думал. - У кого отца в набеге убили, а у кого так умер. А у кого и не было никогда толком. Растут как придется, куда приткнутся. А в набеги не ходят - трусливые.       "Убили? Что ж… У всего есть цена. Не всё волку масленица…." - не удержался от некоторого мысленного ехидства Мика.       - И…что, никто им никак не помогает?       - Им? - уточнил Пим. - С чего бы?       - Ну как… Они ведь тоже волки.       - Шалаи - не пурды. Шалаи - осипурд. Худра чаф, а не пурд! - Презрительно фыркнул Пим. И назидательно покосился на Мику: - Помогать надо равному. Или сильному. Тогда ты и сам будешь сильнее.       "А помогая слабому - становишься слабее, что ли?" - мысленно продолжил волчью "мудрость" Мика. Вот же ж дурацкий мирок! Всё у них… не как у всех.       Не как у нормальных.       А главное - если помогать слабым у них так вот зазорно, то выходит и помощь сильному - вроде как и вовсе впустую. Сильный же слабому в ответ помогать не станет, так ведь?       Нет, чушь какая-то.       Бред. Дичь!       Какой в этом смысл?       Вот например сам Мика - не самый сильный на деревне. Мягко говоря где-то ближе к концу, чем хотя бы к серёдке.       Но зато - сообразительный! Похитрее многих!       И много чего напридумал полезного, что сделало жизнь этих более сильных намного проще и легче, чем было до Микиных "штучек".       Но поди донеси эту мысль дикарям - посмеются же, в лучшем случае.       - А… Чем они тогда вообще зарабатывают?       - Шалаи-то? - Пим передернул плечами и едва не выронил окорок. - Да чёрт их знает. Попрошайничают да воруют. Иногда в батраки идут, если кто сжалится и доверит им что-то поделать. Или в слуги. К тем, кто рюшей не держит. Но шалаи - те ещё работнички. Вреда больше чем пользы, да и воруют всё, что не приколочено. Их за руку хватают, а они всё равно воруют. И работать не любят. Хотя, кто ж это любит?       "Я, например".       Мике работать нравилось.       Ну не в вообще, конечно, в целом. Нравилось мастерить всякие штуки, придумывать, починять поломавшееся. Изучать как там, внутри, все устроено. Возиться со всякой всячиной - замочками, часиками, замысловатыми затейливыми застёжками и всякими такими штуковинами.       Как-то раз даже музыкальную шкатулку тонкой работы городского мастера починил. Сам! Без подсказок!       Но со слов Пима выходило, что волки те еще лоботрясы. И работать у них вообще не то что не принято, а и вовсе словно бы даже зазорно.       Хотя почему - со слов? Достаточно просто поглядеть на волчью деревню.       Если и видишь кого за работой, то это точно не волк, а невольник. Самих дикарей Мика за работой и впрямь не видал. Не считая разве что женщин. Готовка, уборка, стирка.       Ну всё как у всех, впрочем. Невольники это всё тоже, конечно делали. Но не всегда. Или не у всех.       Нет, работу волки и впрямь не любили.       Волки любили драться. Воевать. Ну или точнее - ходить в набеги.       К чему напрягаться, если можно отобрать всё готовенькое?       Но и платили за этот образ жизни свою собственную жестокую "дань".       Хоть и не в том же, конечно, объеме, как несчастные караванщики. Далеко не в том.       Всё же были дикари куда как крупнее и злее большинства из жителей Милда. Особенно эти, здоровенные.       А тощие…. Вообще, если не знать что перед тобой волки - от собак-то не очень и отличишь.       Сам не зная почему, Мика испытал к ним нечто вроде сочувствия. Наверное потому, что находил что-то схожее в обездоленной, осиротевшей судьбе тощих шалаи со своей, собственной. Тоже в какой-то мере обездоленной.       Небрежно сломанной о волчье колено, словно сухая ветка.       - Если видишь шалаи - держись за карман. А дашь ему пальчик - отхватит по локоть! - Продолжал разглагольствовать Пим, жестикулируя остатком одной из последних полосок своего вяленого мяса. И в результате очередного поучительного жеста едва не выронил окорок.       Остановился, перехватив и пристраивая драгоценную ношу поудобней. И сердито зыркнул на Мику, словно именно тот и был виноват в этом его неосторожном движении.       Впрочем, продолжил:       - Но даже шалаи в ошейнике… В общем… олипурд все же немножко пурд.       "Немножко волк и точно лучше зайца. Понятненько".       - В ошейнике? - спохватился Мика.       - Ну да. Поймают на воровстве - если сразу не сожрут, заставят отработать. Может даже кормить будут. Немножко. Многие так и остаются - в ошейнике. Сами просятся.       Мика не понимающе потряс головой. Сожрать? То есть волк - волка? Сами просятся? В ошейник? За еду?!       - Шалаи. - Пим презрительно повел носом и передернул плечами, словно само это слово объясняло всё предельно исчерпывающе. И, оценив недоверчивое выражение на Микиной мордочке, презрительно сплюнул. Позабыв, что большинство волчьих слов Мика все также не понимает, продолжил: - Осипурд. Чаф урда, хусак рюш. Хилуз пхар.       Хотя нет, некоторые слова Мика уже определенно слыхал раньше. И даже узнавал. Кажется, это были ругательства. Ну или около того. В любом случае по тону понятно, что ничего кроме презрения Пим к шалаи не испытывал.       - Но они же не виноваты… - Мика запнулся.       "Дожили - защищаю одних дикарей перед другим дикарём!"       - …не виноваты, что их отца убили! - продолжил он свою странную мысль.       Не столько в надежде на какой-то внятный ответ, сколько просто вслух. Словно пытаясь понять, уложить эту мысль хотя бы для себя самого.       - Ну… наверное. - Пим о подобном явно раньше не думал. И не особо хотел. Он вообще не любил сложных мыслей. И долго думать. Любознательный, умненький - ну на фоне прочих волков, как минимум. Но всё же - дикарь.       Подумав еще пару мгновений, волчонок вновь раздраженно передёрнул плечами, словно отмахнулся:       - Так получилось. Не ходишь в набеги - ты бесполезен. Паси гусей, торгуй на рынке. Или бельё вон стирай с женщинами.       Он сплюнул еще раз, явственно обозначив уровень презрения к трусливым шалаи и заодно к "чисто женскому" занятию.       А потом вдруг осёкся и словно бы сбился с шага - будто внезапно припомнив, что его собственное бельё не так уж давно стирал Мика.       Задумался ли волчонок о том, что по поводу этого "отзыва" может чувствовать заяц? Судя по тому, как замешкался - вполне может быть. Ну или просто оступился. Камушек там под подушечку неудачно попал или ещё что. Мало ли?       В любом случае оборачиваться и оглядываться на спутника Пим не стал. Но после неловкой затянувшейся паузы, словно и впрямь пытаясь сгладить неловкий момент и порядком затянувшуюяся паузу, вдруг продолжил:       - Или там на подхвате бегай, как рюши.       Лучше, впрочем, не стало. На подхвате Мика тоже бегал. И был самым что и на есть "рюшем".       Кажется на какой-то момент волчонок и впрямь испытал нечто вроде смущения, неловкости что ли. И снова стремясь перекрыть, сгладить эту новую неловкость, продолжил, немного сердясь на себя за эти странные и явно непривычные ощущения:       - Да трусы они все. За еду - в ошейник лезут, в набеги ходить - боятся. Осипурд лаша хчаф!       Лучше всё равно не стало.       Мика был в ошейнике и в каком-то смысле - тоже буквально за еду. Хоть и не сам в него влез, отнюдь не сам!       Нет, он конечно же не обиделся. Ни чуточки.       Во первых с детства был не особо обидчив, а во вторых - ну как можно дуться на этого грубого, невоспитанного, неуклюжего в быту и общении, но такого чертовски милого колобочка? Да ещё когда тот этак мило запнулся, осёкся, задумался. Может быть впервые в своей жизни - задумался о том, не звучат ли его слова обидно для кого-то? Ну - кто не "пурд".       Тем временем, сам волчонок, похоже осознал, что каждая новая его реплика лишь усугубляет эту висящую в воздухе неловкость, сердито засопел и счёл за лучшее заткнуться.       И это тоже было чертовски мило.       Так и захотелось ободряюще потрепать его по растрёпаной макушке.       Ну надо же, кто бы мог подумать! Волки всё же умеют испытывать неловкость!       Мика невольно улыбнулся.       Сквозь все тяжкие, мрачные мысли, сквозь толщу всей бездны вины - улыбнулся.       "Ну да, я трус. Жалкий, бесполезный трус. На огромный топор с голыми руками тоже не брошусь. Даже самострел павшего охранника подобрать - и то… Даже в голову в ту ночь не пришло. Даже бежать - и то не решился".       Зато живой.       Пусть и с отвращением к себе, с этим дурацким чувством вины и всеми прочими мерзкими чувствами. Но - живой!       И это совершенно точно лучше, чем быть гордым, смелым - но мертвым.       Когда ты мертвый - измениться ведь уже ничего не может.       А пока живой - как знать, что там будет завтра? Или после завтра? Не изменится ли всё снова, не встанет ли с ног на голову ещё разик?       Ну и как минимум - даже потеряв практически всё, включая остатки самоуважения, он получил взамен кое-что ценное. Пима!       Ну - точнее не столько самого волчонка, как такового. Сколько возможность на него поглазеть. Но и это, пожалуй, не мало. Очень уж сильнó это самое потаённо-греховное, до одури восхитительное чувство!       Ну и конечно ещё одно, так сказать "ночное удовольствие", что было всегда с ним. И которое у него отнимать вроде бы никто пока не собирался.       Двух этих совсем уж не маленьких плюсов - вполне и достаточно, чтобы скрасить, смягчить все его горести, страх и обиды. Ну или почти все.       Нет, определенно быть живым трусом куда логичнее, чем смелым, но - мёртвым.       Смерть это как-то… Слишком уж окончательно. Бесповоротно. И наверняка скучно.       Хотя в каком-то смысле тоже, наверное, не без плюсов.       Как минимум небытие - это покой. Тишина. И покой. И никакого зудящего, жгучего чувства вины, наконец!       От этого вывода Мика даже немного повеселел. Выходило, что всё не так уж и плохо. И сам он - не так уж плох, не столь уж и виноват.       Просто так уж сложилось - он выжил.       Другие - нет. А он - да!       Но это ведь было их выбором их судьбой, верно? Могли бы и не бежать. Или не ехать с этим караваном. В любом случае всё что с ними происходит - следствие когда-то сделанного выбора. У каждого из них. И к этому их самому первому решению Мика точно ни с какого боку не причастен. Ну а что касается того, куда всё, покатилось дальше… Увы - так уж распорядилась судьба.       Неизвестно ещё как она обойдется с ним, с Микой. Но пока, вроде, терпимо.       А вот что будет с волчонком… Подрастет - тоже пойдет в набег?       Вернется раз, другой… На какой раз - не повезет? В котором набеге волчья ватага налетит на серьезную охрану? Арбалетной стреле, знаете ли - не особо важно большой ты или поменьше, есть у тебя клыки или нет.       И зачем это все? Почему просто не жить? Просто мирно жить. Никого не трогать, жрать что добыли охотой, рыбалкой и прочим. На отнимать чужое. Никому никого не убивать, не грабить! И жизнь ведь сразу станет попроще. Поспокойней. И не в пример длиннее?       Грустно. Нелепо. Обидно!       Но так уж у них тут всё сложилось. И вряд ли кто из этих, клыкастых, всерьёз пожелает что-нибудь в этом дикарском укладе менять.       Да и не поздновато ли?       По всему выходило - поздновато.       Впрочем, толку об этом всём думать сейчас? Только голову зря ломать.       Пим был жив.       Мика - тоже.       Даже в каком-то смысле попривык, смирился с этой своей новой ролью.       Ну - насколько это вообще возможно, в принципе.       Первоначальная злость, неприятие, все прочие эмоции по этому поводу своего нового положения словно бы притупились, поблёкли, отстали. Не вызывали уже прежнего раздражения и внутренней злости.       И даже дурацкий ошейник, неприятно болтавшийся на ключицах - после того эпизода с громадным волчарой не казался уже столь уж неудобным и раздражающим. Напротив, скорее стал схож с деталью доспеха. Или волшебным талисманом, защищающим от злых чудищ, если угодно.       В общем, если не считать всепроникающего, пропитывающего все сверху до низу чувства вины по меньшей мере десятка сортов - то вроде бы всё определенно не так уж и плохо. Не настолько - как у других.       А если всё же удастся не думать обо всём слишком сложном, гнетущем… Сосредоточиться на "здесь и сейчас", то и вовсе можно сказать - хорошо!       Ну раб и раб. Бывает!       Тем более что рано или поздно он все равно сбежит.       И снова станет свободным.       Вот только если… Нет, не - если! Когда!       Когда он сбежит - придется вновь же столкнуться с очередным тяжким выбором.       Рассказать об этом месте какому-нибудь барону. А тот - расскажет герцогу, а тот - королю.       И тогда в это зловещее место нагрянет армия. Большая королевская армия. С катапультами и самострелами, арбалетами и пиками.       И его тягостное, мерзейшее чувство вины перед другими невольниками сменится… Новым чувством вины.       Но уже перед Пимом и его семейством.       Будет ли это предательством? В каком-то смысле, да. Наверное.       С волчьей точки зрения - определенно.       Но ведь предательством будет и промолчать. Просто вернуться к этой своей "нормальной жизни", забыть это все как страшный сон. Не делать ничего.       Не делать выбора.       Между теми и этими.       Между спасением незнакомых, которых может даже и и спасти не успеет.       И новыми знакомыми, которых узнал… И которые вроде бы как были к нему добры. Ну - на свой, волчий лад, разумеется.       Ладно, на всех, кроме Пима - по большому счету плевать. Никаких особых эмоций в их адрес Мика не испытывал. Но выбор в любом случае был той ещё занозой.       Ладно бы если просто сбежал и на том всё это просто закончилось. Но ведь будут и те, кто ещё не успел угодить в волчий плен. Кому лишь предстоит с ними столкнуться. И… будет их больше, больше и больше. С каждым месяцем, с каждым годом. И все они, выходит, будут на его, Микиной совести. Если он промолчит.       А если не промолчит - королевская армия вырежет все это место. Сожжет подчистую.       Да уж, тот еще выбор!       Меж многими, многими совершенно невинными жертвами волчьего племени. Количество которых будет лишь расти… И одним конкретным волчонком.       Тоже пока что невинным. Пока что.       Ну или почти.       Который с одной стороны ещё просто молод, чтобы разделить вину волчьего племени в полной мере. А с другой - скоро ведь вырастет. И будет делать всё тоже самое, что обычно делают волки.       Убивать, жрать и грабить.       И тогда чувство Микиной вины станет расти.       Становиться всё больше, тяжелей, неподъёмней. Сначала как озеро, а потом - с океан! Впитает, вберёт в себя всю эту бездну чужих страданий и заботливо этак уложит на его хрупкие плечи.       С другой стороны… Если всё это прекратить, оборвать… То волков просто перебьют. Или самих угонят в рабство. Ну - не в рабство, конечно. В королевские каменоломни, скорее. Что куда как похуже.       Зато и набеги прекратятся раз и навсегда. И слезы невинных никогда не прольются вновь.       Не по этому поводу, по меньшей мере.       Вот и получалось вроде как, что второе "предательство" - словно бы как-то логичней. Правильней. И чувство вины по итогу, хотя бы не будет расти год от года. Останется примерно одинаковых чтоли размеров.       Но до чего же гадко и тошно от обоих сих вариантов!       Мика не хотел, не мог выбрать. Даже гипотетически. Даже задолго до того, как что-то подобное придется решать в самом деле. В каком-то его отдаленном и пусть даже очень не скором будущем.       Мерзость.       Жизнь - полное дерьмо!       Что ни выбери, чувство вины выпачкает тебя с головы до пят. До самых кончиков ушей! Разве что… Разве что - ну мало ли, вдруг!… Вдруг он сумеет, найдет способ изменить что-нибудь так, чтобы не пришлось делать этот проклятый выбор вообще?       Не взваливать на себя очередной океан вины за то что не спас, либо наоборот - собственнолично погубил множество жизней? Пусть и злобных, дикарских, безжалостных к другим - но все-таки жизней?       Ха! Вот это самонадеянность.. Все равно что убедить ветер не дуть, а воду не течь.       От всех этих мыслей голова шла кругом.       Может и впрямь - прав волчонок - он слишком уж много думает?       Но это ведь словно само собой происходит, не может же он не думать вовсе?       Мика попробовал. И, разумеется, не получилось. Не думать просто так, вообще ни о чём - он просто не мог.       Нет, серьёзно - почему всё так? Почему не иначе?       Не проще, понятнее, правильней?       Кто придумал весь этот проклятый театр под названием жизнь? Расписал всем их роли, заложив все эти гадкие мысли, мучительный выбор. Вину за то, вину за это.       За пятое и десятое. За сделанный или не сделанный выбор.       И словно в издёвку добавил в эту солёную горькую кашу неожиданно сладкий пряник. Который всё усложнял. Одним своим присутствием.       И ведь знает его Мика от силы день, ну пусть два. А уже - неужель привязался? Зачем, почему? Как это вообще, чёрт побери, работает?       Ну ладно, нравится поглазеть. Мика много глазел и раньше.       На кого только не приходилось. Но ничего и близко похожего к теперешним своим странным ощущениям - ранее он не испытывал и близко.       Разве что с той лисой-попрошайкой, далеким и мимолетным приключением из той, другой и далекой его жизни. Но и то - не то. Не настолько как сейчас.       И немного… Да чёрт с ним - много! Много злился на себя за то что не в силах распутать, разобрать весь этот дурацкий узел путаных, беспорядочных и ничем не объяснимых эмоций. Унизительных и обидных, противоестественных, с какой стороны не взгляни. Но липких и привязчивых, словно патока!       Не стереть, не отмыть, не избавиться!       Он почти зло уставился на объект своих тягостных терзаний.       "Сладкий пряник", не подозревая об урагане, бушующем в истерзанной заячьей душе, преспокойно чавкал уже куском окорока и топал вперед. И повиливал себе хвостиком. И всем, что к нему прилагалось - тоже.       Маленький, уютный и… чертовски милый.       "Такие похожие и такие бесконечно разные."       Запыхавшись и едва снова не оступившись на коварной ступеньке после сеней, Мика едва сдержал стон облегчения, когда они ввалились на кухню и сгрузили свои покупки.       Волчица, замесившая тесто, покосилась на парочку, на всё купленное и вроде бы осталась довольна.       Во всяком случае Пим получил какое-то новое волчье лакомство и был ласково потрепан по макушке, а Мика - печеную картофелину и кулек сухарей.       Не то в награду за страдания с тяжеленным мешком, не то, быть может, за эти робкие, потуги навести чистоту в волчьей избе. А может быть просто так, чтобы не выкидывать. Поди тут ещё разберись.       Ну и ладно. Зато чисто. Почти.       Вот только бы вынести сор, что он смёл в уголок. Метёлка-то ладно, нашлась, а вот совок… Совка нигде не было видно..       - Совок-то у вас есть? - на всякий случай уточнил Мика у Пима.       - Со-вок? - переспросил тот. Явно очередное не входившее в волчий словарь словечко.       Мика изобразил жестами как сметает сорную кучку на совок. Потом сам совок - нарисовал в воздухе его примерную форму.       Пим посмотрел на всю пантомиму, нахмурился, недоуменно моргнул и дернул плечом: "не понимаю".       Мика вздохнул.       "Ладно, придется руками".       Только вот куда? Не в ладонях же эту кучу носить?       Впрочем, тряпичная куча, служившая Мике постелью - спасла положение снова. Найдя там очередную тряпицу, Мика расстелил ее рядом с кучей сора и принялся перекладывать на нее содержимое кучи. Прямо так, руками.       Волчонок со скучающим видом уселся на лавку и какое-то время глазел на это занятие, но потом зевнул и подал голос:       - Ну, долго ещё ты будешь возиться? Пойдем лучше гулять.       - Сейчас. - Ответственный Мика не мог оторваться, не закончив уборку хотя бы на каком-то этапе. Спешил, торопился. Но чем меньше оставалось сора, тем более кропотливо приходилось его собирать. Уже не пригоршней, а щепотью.       - Всё. Пойдём. Потом закончишь. - Пим поднялся с лавки, теряя терпение.       - Еще немного, почти закончил же. - Мика спешил как мог, но терпение было явно не самой сильной стороной волчьей натуры.       - Идём, я сказал! Сейчас! - Пим слегка пнул собранное на тряпку, просыпав сор обратно на пол. - Потом соберёшь!       Мика усилием воли подавил рвущиеся слова, глубоко вздохнул и послушно поднялся.       "Благодарность, чёрт побери. Ула ота. Всё вот это".       Нет, всерьёз он не злился. Досадовал скорее. Обидно, конечно, вышло. Унизительно даже. Он же как лучше хотел, для них же старался!       Ну а с другой стороны - чего ещё ожидать в его положении? Плохой раб, плохой! Не стоило перечить, злить "хозяина".       Наверное.       Но можно ведь было и без этого, без пинка по сраной куче. Попробуй её опять собери!       "Вот же мелкий избалованный засранец!"       Пим же, похоже ничуть не смущаясь собственной грубости, даже словно и мысли не допуская, что своей выходкой мог ранить чьи-то чувства, с очень довольным и радостным выражением на мордахе, поспешил прочь из дома.       Словно и не случилось ничего этакого, словно и не сделал ничего нехорошего.       Там, на рынке - запнулся, осёкся, смутился.       А здесь - вроде вот куда неприятнее сделал. Но поди ж ты - ни в одном глазу! Ни одной мысли чтоб хотя бы там извиниться что ли!       Мика вздохнул еще раз, оглянулся на выглянувшую из кухни волчицу и поплелся следом.       Волчица смотрела вслед с непроницаемым, ничего не говорящим выражением. Поди пойми что там на уме.       Волчьи морды вообще не слишком часто посещали какие-либо эмоции.       Ну то есть злость и раздражение, безудержное веселье - эти сильные эмоции были, конечно, понятны. Всё как у всех. А вот мелкие, тонкие, почти неуловимые - тут поди ещё угадай. То ли нет их вовсе, то ли Мика просто еще не научился их считывать?       Наспех сполоснув руки в стоявшем у входа бочонке, он обтер их о видавшее виды полотнище, выполнявшее тут роль полотенца. И покорно поплёлся за волчонком.