Серое на сером

      И вновь извилистые "улицы" деревни. Вверх по холму, вниз, влево-вправо, снова вверх. Вновь сторонились, уступали кому-то дорогу, а кто-то уступал им.       Вот ведь - казалось бы… Места - хоть отбавляй. Дома не в притык, разойтись не проблема. Но посреди большинства улиц, кроме тех, что разъезжены, расширены телегами - всегда тянется лишь довольно тонкий стежок тропинки. Пространство - десятков прохожих плечом к плечу поместится. Но все почему-то ходят именно по этой самой тропке. И вместо того чтобы изначально, задолго до сближения с кем-то просто напросто заранее взять чуть левее или правее - прут лоб в лоб. Чтобы исполнить этот свой странный ритуал, нелепый волчий обычай - кто кому уступить должен. Уважение выказать.       Идиотизм чистой воды! Заняться нечем.       Мика, словно из какой-то шаловливой мести, вдруг сошел с очередной тропинки и двигался теперь чуть позади и сбоку от Пима. Вдоль тропки, но - не по ней. Словно надеясь протоптать свою собственную, отдельную тропку. И с одной стороны идти было чуть посложнее - ноги вязли в траве. А с другой, когда Пим уступал путь очередному жирному верзиле, Мика оставался словно бы сбоку и сам по себе. И вроде как даже и уступать никому не надо - по траве же идешь.       Подобное "хулиганство" вызывало у встречных презабавнейше недовольное выражение на мордах. Вроде бы и не сделал ничего этакого, к чему можно придраться, возмутиться, а то и тумака отвесить. А с другой стороны - и в эту их странную игру словно бы играть отказался. Практически бунт, в каком-то смысле.       Та единственная форма бунта, которую он мог себе позволить.       Тайного, даже не всем заметного - но бунта!       Мику так и распирало поговорить об этом странном обычае с Пимом, но пока он обдумывал это всё и подбирал слова и аргументы - они уже подошли к знакомой полянке.       Где на прежнем пригорке, нависавшем над задним двором трактира, меж рощицей и зарослями кустарника притаилась облюбованная местными мальчишками "секретная" полянка. И большинство её завсегдатаев уже были на месте.       Мика уже различал этих волчат. Отличал одного от другого.       Хотя запомнить все эти их одинаковые для его уха имена, все бесконечный "турстейн, турмод, тургни, турольф" и прочее подобное - все еще не мог. И потому просто мысленно назвал их сам - Рыжий, Кроха, Длинный, Ушастый, Нос, Куцехвостик, Толстый, Подлиза, Черныш и Забияка.       Рыжий - потому что мех этого волчонка отличался от прочих, серых с чернинкой в понятно какую сторону. Кроха - потому что был совсем уж мелким карапузом, прибившимся к явно намного более старшим ребятам.       Длинный, Ушастый и Нос - тоже понятно. По выдающимся, бросавшимся в глаза особенностям внешности. Ну а Куцехвостик - за короткий, значительно более короткий хвост, чем у прочих. Был он пухлее многих, плотненький, жирненький, но все же не настолько, как Толстый.       Прозвище конечно странное - учитывая что все волчата и так были довольно пузатенькими и в разной степени упитанными. Но Толстый выделялся средь них пожалуй самым внушительным слоем жирка, покрывавшего его буквально везде. От пухлых щек и шеи, до округлых мясистых плеч и задницы. Шириной с три Микиных, по меньшей мере. Ну и конечно же пузо - внушительное, свисающее под собственной тяжестью едва ли не на ладонь ниже границы шорт. И ладони на три торчащее вперед.       Ну и конечно два верных спутника Забияки - Подлиза и Черныш.       Первый - не самый крупный, не самый чем-либо выделяющийся из этой компании. Кроме разве что того, что вечно вился вокруг Забияки, поддакивал и первым смеялся любым его шуткам. Льстиво заглядывал в глаза и всячески - порой даже слишком навязчиво демонстрируя эту свою роль. Ничуть не смущаясь и не испытывая при этом ни тени неловкости. Напротив - словно бы даже гордясь ею.       Черныш же, как несложно догадаться - отличался чуть более темной шёрсткой и в отличие от всей этой компании был молчалив и немногословен. А еще этот волчонок выделялся из всех тем, что живот его, хоть и выглядел изрядно выпуклым, в этой компании явно был самым маленьким. Можно даже сказать - плоским. Ну - на фоне остальных волчат. Черныш тоже в основном держался как можно ближе к Забияке, хотя столь явным образом как Подлиза не подхалимничал.       Когда их с Пимом появление привлекло внимание компании - большинство волчат повскакали с земли и подошли, весело и радостно приветствуя приятеля. Забросали его какими-то шутками и вопросами, обступили, позабыв про игру и немало тем раздраженного Забияку и двух его вечных спутников.       Увлеченно галдя, волчата явственным образом обсуждали события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра. Поглядывали и на оставшегося в сторонке Мику - с интересом, любопытством, какими-то еще сложно определяемыми эмоциями. Если вчера на него практически не обращали внимания, то сейчас… внимания было пожалуй больше, чем Мике бы хотелось.       И определенно куда больше, чем того хотелось Задире.       Сердито насупясь, плотный волчонок вызывающе вскинул нос и поджав нижнюю губу, недовольно глазел на оказавшегося в центре внимания Пима.       Похоже даже "уна ота", выторгованные его отцом этим утром - не смогли смыть оскорбления. Вон как на Мику зыркнул - злобно, злопамятно этак.       Заяц поспешно потупился, спрятал взгляд - как бы ещё какая драма не разыгралась. "Акт возмездия" так сказать. Меньше всего ему сейчас нужны какие-либо конфликты.       Ведь судя по этим злобненьким взглядам Забияки - точно ведь разыграется.       Сам по себе Мика для него сейчас как красная тряпка для тапла. Не ходил бы он никуда от греха подальше. Просто на всякий случай. Да только Пим отказа явно не принял. Не понимал что ли, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет? А может - намеренно потащил Мику с собой, чтобы… Чтобы - что?       Подразнить Задиру? Показать всем, что ничего не боится?       Мика вот боялся. До неприятного, липкого чувства под ложечкой. Хоть и старался ничем его не демонстрировать.       Тем временем большинство волчат продолжали обступать Пима, галдеть что-то на своем странном языке и уделять всяческие знаки внимания и расположения.       Кто дружески пихнул кулачком, кто по плечу похлопал.       И созерцание всей это компании явно не прибавляло веселья оставшемуся в стороне Забияке.       Крепыш явно привык быть в центре всеобщего внимания безраздельно и полностью, а сейчас - все это внимание вдруг досталось кому-то другому. Да ещё кому? Вчерашнему обидчику!       Мика буквально читал этот отдельный слой удивленного раздражения на сердитой насупленной мордочке волчонка.       Ох, если бы он только мог все исправить. Если бы мог! Меньше всего хотелось быть этаким камнем преткновения, поводом для ссор и склок меж недавними друзьями. Разбить, разломать их компанию на какие-то части и группки. Пусть даже это просто дикари, да к тому же - волки.       На свой лад они ему даже нравились. В каком-то смысле.       Все же меж мальчишками всего мира разницы-то куда меньше, чем между взрослыми. К какому бы племени они не принадлежали. Пусть даже к волчьему.       Ну и конечно ещё и потому, что глазеть на все эти их округлые пузики было тоже весьма приятно. Да и мордочки волчат казались ему… В основном вполне милыми. На свой лад.       Словом, Мика был мягко говоря далек от какой-либо неприязни и даже напротив.       Даже Забияка-крепыш, причинивший ему все эти треволнения и переживания, не вызывал у зайца сколь-нибудь сильной злости и раздражения.       Настороженность, скорей уж. Опаску, грусть - что всё вышло так, как оно вышло. По-дурацки нелепо, неправильно. Непоправимо. Но - не злость.       Будь Мика мудрее, хитрее, разумнее… Будь у него тогда на каплю больше времени на раздумья - быть может он сумел бы придумать какой-нибудь более правильный, лучший выход. Но времени у него в тот вечер, конечно же не было. Как и выбора. Все произошло так, как произошло. И вроде как поздно уже что-то менять - сделанного не воротишь.       Да и что он может?       Он и язык то их знает - десяток слов от силы. Пытаться объясниться через Пима, который на Задиру поглядывает со встречной неприкрытой неприязнью - вряд ли можно надеяться. Переврёт пару слов и будет им ещё одна драка. Да посерьезней прошлой мелкой стычки.       Вот и остается лишь грустить и наблюдать за всем с позиции беспомощного наблюдателя. С этаким ощущением, предчувствием, что камень с горы уже покатился и остановить его теперь не получится. Да никто и пытаться не станет.       Вряд ли волчата в силу возраста вообще думают о чем-то подобном. О чьих-то там чувствах, эмоциях и всем прочем вот этом.       - Ума лдаш ар валаг? - потерял терпение спросил Забияка, наблюдая как собравшиеся в кучку волчата все никак не отлипнут от Пима. - Алаш хуп, сумаш дак!       И раздраженным жестом указал в сторону брошенных и позабытых игральных костей.       - Хупа юш! - поддакнул Подлиза.       А Черныш молча сгрёб один из битков и, покатав в пальцах, покосился на Забияку.       Этот, самый молчаливый волчонок выглядел так, словно бы сам был не прочь быть сейчас там, в обступившей Пима компашке. А не сидеть на отшибе с Подлизой и Забиякой. Но вместе с тем, не считал правильным и покидать дружка в столь "тяжелый" момент. Или, быть может просто был тому чем-то обязан? Или - надеялся извлечь некую пользу и лишь потому оставался поблизости, демонстрируя этот свой "выбор"?       Как бы там ни было, "выбор" однозначно присутствовал. Хоть Черныш и явным образом не одобрял Забияку и его поведение. Этакий "молчаливый друг вопреки". Почти как сам Мика для Пима. С той лишь разницей… Ну да, разумеется.       Мика скосил взгляд на свой дурацкий ошейник, прикосновение которого к шее и ключицам редко давало забыть о его существовании. И Микином незавидном статусе.       Интересно, кому из этой компании принадлежали Рам и Энис? И где они сейчас? Загружены какими-то делами по дому или их просто не взяли… Или?       Нет, ни о каких "или" думать решительно не хотелось. Всё не могло, не должно этак вот кончиться. Мимолетным знакомством… И всё.       Ему ведь о столь многом еще нужно их расспросить!       Волчата тем временем наконец успокоились и на повторный призыв вернуться к игре хоть как-то отреагировали. Но вовсе не так, как надеялся Забияка и его часть компании.       Игра волчатам явно приелась, наскучила и пока был отличный повод обсудить утренние события - о которых, казалось, наслышана была уже вся деревня. И возвращаться к опостылевшей игре волчата особо не спешили.       Усадив Пима неподалеку от выложенного камушками круга на земляном пятачке, они продолжали расспросы. И речь в них - судя по то и дело падавшим на Мику взглядам, всё ещё шла именно о зайце.       Волчата спрашивали, Пим отвечал, кто-то из компании о чем-то шутил, остальные хихикали, Пим то смущался, то хихикал вместе с ними, а троица во главе с Забиякой хоть и оказалась довольно близко к основной части компании, но всё ещё словно бы чуть в стороне - отдельно.       И ребят этих отход на второй план явно не радовал.       Изредка Забияка пробовал вбросить в их болтовню и собственные не то вопросы, не то шуточки. На него косились, порой отвечали, но диалог между расколовшейся на две части компанией определённо не клеился.       Тогда троица продолжила игру "малым кругом".       Мол - ну и не очень то и хотелось, сами с усами!       Задира и его два его друга принялись с преувеличенным интересом и наигранным азартом метать кости-битки в построенные в центре круга "башни".       А если кость улетала - Мику за ней отправлять больше не пытались. За костью радостно бегал Подлиза. Выждав минуту другую и убедившись что про него почти позабыли - зайчик пристроился у знакомого пенька и стараясь ни с кем не встречаться взглядом, мельком, словно бы вскользь, разглядывал расположившихся неподалеку волчат. Все их дикарские ужимки, гримаски, смех, любопытство - в общем-то вполне типичные и обычные для мальчишек.       И конечно же, глазел и на все открывавшиеся его нескромному взгляду округлости.       На то как волчьи животики распирали рубахи, как порой мешали своим владельцам двигаться с изяществом и грацией, придавая волчатам этакую забавную и чертовски милую неловкость и неуклюжесть. Например, когда нужно было встать.       Сам-то Мика легко мог сделать это одним плавным текучим движением - р-раз и всё. Даже без рук.       Волчатам же, чтобы подняться - приходилось опираться друг на дружку, либо далеко подаваться вперед, упираться в траву руками и коленками. И лишь затем, оттолкнувшись, распрямляться. Не то чтобы это выглядело совсем уж неуклюже и неповоротливо - двигались-то волчата вполне резво. Но все же не так ловко, как могли бы, будь они чуть постройнее.       А еще у дикарей явно было заметно меньше границ… эээ… как бы это сказать… "личных границ" в общем. Если в Микиной деревне мальчишки дружной компанией легко могли толкаться, бороться, валять друг дружку по травке или даже обниматься - не так, разумеется, как мальчишки обнимают девчонок, а "по-мужски", разумеется…       То волчата не находили ничего странного и в том, чтобы улечься на травку и вместо подушки использовать чью-нибудь ногу, а то и такую… интимную часть тела, как живот. И если для них в этом вроде бы не было ничего "этакого". Как и в шлепках или поглаживаниях этих самых животиков. В основном, конечно - своих, собственных. Но порой и соседских. А вот бедный Мика от некоторых таких "взаимодействий" смущенно краснел и отводил глаза. И панически опасался, что собственное тело в такие моменты предельно наглядным способом выдаст - насколько выше "не стоящего внимания" все эти их прикосновения находятся на его личной шкале интереса.       В такие моменты он безумно, безмерно завидовал.       Да, тем самым грубым, невоспитанным дикарям. Не знающим ни нормальной музыки, не читавшим ни одной книжки, живущим в этой своей дурацкой кособокой и грязной деревушке.       Но зато запросто могущих вот этак просто положить голову на чей-то живот.       И пусть для них в этом действии явно не крылось никакой особой… изнанки что ли, подоплёки. Пусть это было совершенно невинным для них делом… Сам Мика многое бы отдал, чтобы оказаться на месте одного из этих мальчишек. Оказаться своим.       Но всё что он мог - это глазеть с некоторого расстояния. И на всякий случай - украдкой, тщательно следя, чтобы какой-то из его взглядов не показался кому-либо слишком долгим, слишком уж внимательным, слишком… заинтересованным.       А ещё - старался не думать о том, что видит. Не представлять всех этих ощущений применительно к себе. Не воображать что ощущает тот, кому повезло. И второй, о которого опирались.       О, с какой бы радостью Мика сам послужил бы такой вот опорой сам!       Конечно у него нет мягкого, похожего на подушку пузика. Но ощущать на себе волчонка в те пару неловких мимолетных мгновений, что ему это довелось - было чертовски приятно. И в тот раз, когда Пим придавил его к травке, навалился поверх. И в тот безумно неловкий момент когда Мика, совершенно неожиданно и абсолютно нетипично для собственного обычного поведения - вдруг предложил себя в роли живой ступеньки. В тот самый первый день, когда обожравшийся волчонок натужно сопя, неловко карабкался на свою странную постель.       Дурацкий жест, идиотская ситуация. Но Микино тело до сих пор реагировало на это воспоминание самым бурным образом и совершенно само собой - помимо его собственной разумной воли. Подумал - и на тебе. Получай снова!       Заяц бросил быстрый взгляд вниз - проверить, убедиться, что в складках одежды и под прикрытием упертых в землю рук ничего не топорщится, не торчит этак вызывающе дерзко.       Нет, не торчит, слава Богу!       Предусмотрительно туго замотанное исподнее вполне крепко прижимало и удерживало предательский уд вдоль ляжки. Если не стоять при этом прямо и никто не станет присматриваться - в просторных штанах да под спущенной поверх рубахой - не то чтобы и заметно. Можно даже расслабиться и позволить себе побыть твердым. Насколько это вообще применимо в подобной ситуации.       Сладко и даже немного болезненно, но при этом чертовски приятно.       Главное чтобы не послали опять улетевшие кости таскать. Вот уж было бы неловко!       Мика поспешно отмёл все излишне вольные мысли, даже зажмурился и попытался представить что-нибудь максимально далекое от волнующих образов со всеми этими округлостями. Что-нибудь, от чего всё это сладко томительное напряжение схлынет, истает, спадёт.       Но - легче сказать, чем сделать.       Молодой организм в самом расцвете сил отчаянно, предельно настойчиво требовал плотских утех. Настаивал во всех самых пошлых смыслах. Настаивал и простаивал. Несмотря на дурацкий "марафон" прошлой ночи и болезненные ощущения от него утром.       Бурная в этом плане ночка надолго сняла напряжение, утомила и вымотала его, но хватило её всего то лишь на полдня. А сейчас всё это томление возвращалось.       Не в полную ещё, к счастью, силу. Но неотвратимо и неизбежно как снежная лавина.       И ведь не отлучишься куда-нибудь за кустики!       Впрочем, волчата на зайца особо не глазели. Так, разве что вскользь. Или когда Пим рассказывал нечто забавное и явно о нём, Мике.       Большинство слов он всё также не понимал, но по интонациям догадывался, что многие вещи в его собственном поведении Пим находил довольно забавными. Он изображал в воздухе постукивание об косяк двери, рассказывая об обычае постучать в дверь перед тем как входить и всём прочем. Включая, судя по жестам - попытки "зачем-то" отскоблить пол.       Волчата хихикали, с любопытством косились на Мику, друг на дружку, один даже слегка постучал полусогнутым пальцем по лбу привалившегося к нему приятеля, использовавшего волчье пузо в качестве подушки.       Мика вежливо улыбался, когда на него смотрели и старался выглядеть приветливо и дружелюбно. Особых усилий для того, впрочем, прикладывать и не требовалось.       Делая вид, что увлечены своей игрой в кости, Подлиза, Черныш и предводитель остатков сильно поредевшей ватажки, тем не менее чутко ловили ушами болтовню остальных и нет-нет да и поглядывали на них ревнивыми, обиженными взглядами.       И даже порой отпускали едкие комментарии, адресованные будто бы друг дружке, но при том явственно слышимые и всем остальным. Даже сидевшему на отшибе Мике.       А потом речь вдруг вновь зашла об играх.       Подлиза вновь позвал всех присоединиться к "костям", от него отмахнулись, но меж собой заспорили, загалдели, предлагая что-то иное. Отметая, предлагая другое и новое, новое. Но все эти развлечения, волчатам, похоже приелись и порядком надоели.       И тогда Пим вдруг предложил Мике рассказать о том, во что играют дети в его деревне.       Мика задумался.       В мяч? Нет, без мяча играть в него было бы странно. А сделать его не так быстро и просто.       Жмурки? Но нужно тряпку, да не то чтобы это интересно кому-то кроме совсем уж мелких.       Лягушки? Чехарду, лапту, догонялки-салочки, разорви-колечко? Для всего нужны какие-то штуки, либо это весьма подвижная забава. Не факт что пузатеньким и жирненьким местным ребятишкам понравится бегать и прыгать с этими их пузиками.       О! Ножички!       На поясах у пары волчат - включая Забияку имелись ножи.       - Ну… Есть одна штука. Но нужен ножик. - Мика кивнул на ножны у пояса ближайшего к нему волчонка - Носа.       Волчата переглянулись, а владелец ножа положил ладошку на дорогой сердцу предмет, явно не желая с ним расставаться даже на время.       Пим заговорил с ним, увещевая и уговаривая, но волчонок с крупным носом, придававшим его мордочке забавное глуповатое выражение, замотал головой так решительно, что использовавший его живот вместо подушки, Куцехвостик сердито шлепнул по этому самому животу ладошкой.       Из остальной компании протянули другой ножик. Небольшой, явно деланый не волками.       Мика подался вперед, стараясь не подставлять волчьим взглядам промежность, принял ножик и развернувшись ко всей компании боком, почти задом, начертил на свободной прогалине земли широкий круг в пару шагов диаметром. И обернулся.       Волчата настороженно глазели - кто с подозрением и даже немного сердито, кто недоверчиво, а кто с любопытством и искренним интересом.       Троица на отшибе тоже прекратила свою нудную игру и уставилась на зайца. Ну точнее - уставились Черныш и Подлиза. А недовольный утратой последних капель "влияния", Забияка окинул приятелей негодующим взглядом и последовал их примеру скорее невольно, словно бы нехотя.       Мика мысленно пересчитал волчат, разделив круг на соответствующее количество равных частей, словно колесо телеги - спицами.       Волчата внимательно смотрели. И изредка переглядывались меж собой.       - Вот. - Мика закончил и обернувшись к волчатам, указал на расчерченные дольки. - Каждый выбирает себе землю, потом выбираем - кто первый начнёт. И кидаешь в землю рядом со своей.       Мика продемонстрировал, но непривычный руке ножик не воткнулся, угодил в землю рукояткой и отскочил.       - Если нож не воткнулся, то ход переходит к другому. А если попал…       Мика наклонился, поднял ножик и распрямившись метнул снова. Воткнулся тот с третьей попытки.       - А если попал - то чертим линию вдоль разреза и делим землю и одну из частей на выбор - соединяем со своей.       Мика стер обутой в лапоть ногой границу между "своей" землей и половинкой "атакованной".       Волчата заинтересованно уставились на Пима, тот перевёл Микины слова, повторил, ответил на какой-то вопрос и волчата бросились играть.       Загалдели, затолкались, выбирая где чья земля будет. Мика стёр "последний ход" и заново прочертил линию, вернув поле в исходное состояние. Волчата заняли место вокруг поля и переглянулись. Оставалось три сектора, владельцев у которых не было.       Волчата посмотрели на Пима, на Мику и обернулись на троицу всё также державшуюся поодаль. И снова на Пима. А Пим - на Мику. Дернул уголком губы - не то одобрительно, не то недовольно. И нехотя махнул троице - ладно, идите мол уже.       Глазевшие на новую забаву издали переглянулись меж собой. Точнее - переглянулся Черныш с Забиякой, а Подлизу все проигнорировали.       Помедлив, крепыш словно бы нехотя поднялся и с делано скучающим, даже недовольным видом, подошёл ближе. Следом поспешил и Подлиза, Черныш присоединился к компании последним. И одарил Мику совершенно явственно неожиданно одобрительным взглядом. Практически дружелюбным - насколько это вообще возможно на волчьей морде.       Оставалось выбрать кто будет ходить первым.       - Знаешь какую-нибудь считалочку? - Мика обернулся к Пиму.       - Что?       - Считалочку. Ну… Стишок?       - Не понимаю.       - Ладно. Тогда я.       Мика забормотал привычный с детства стишок про "вышел месяц из тумана", в такт строкам и ритму тыкая пальцем в собравшихся вокруг них с Пимом волчат.       А потом, когда выбыл первый - выбрали второго, повторили и выбрали третьего.       Происходящее для волчат явно было внове и совершенно непонятно, а пытавшийся перевести Микино бормотание, Пим не понимал и половины слов считалочки, не говоря уж о каком-то смысле. А потому бросил это дело после нескольких обрывочных "переводов".       Наконец выбрали из двух оставшихся и первым выходило быть Толстому.       Особенно жирный волчонок встал на свою "землю" и неловко метнул ножик. Ножик буквально чудом воткнулся, да хорошо так воткнулся, но только не в ту "землю", которая соседствовала с землей Толстого. И присоединить её половину было соответственно невозможно.       Разочарованный волчонок под смешки товарищей уступил ход Носу. Волчонок шмыгнул этим своим носом и принял свой ножик обратно. Его бросок был в каком-то смысле удачнее - ножик попал куда надо, но угодил в камушек и в земле вертикально не удержался.       Следующим бросал Рыжий.       Этому удалось откромсать почти половину территории соседа - Подлизы.       Подлиза недовольно забухтел, оглянулся на Забияку, словно в поисках поддержки, но тот лишь скривился и продолжил наблюдать.       Очень довольный собой, Рыжий стер линию, разделявшую его "землю" и атакованую половину и следующим ходом откромсал ещё кусочек территории у Куцехвостика.       Обиженный волчонок высказал удачливому собрату все свое негодование, но получив ход, в свою очередь "отомстил" и откромсал половину земли Рыжего, да ещё больших размеров, чем потерял сам - поскольку земля у того ходом раньше приросла половиной земли Куцехвостика и самого Рыжего. В итоге последний вроде как оказался еще и в прибыли. И свою землю вернул и клочок чужой ухватил!       Игра определенно начинала нравиться.       Оживленно галдя, волчата увлеченно метали ножик бурно сокрушались неудачам и столь же бурно радовались успеху, то и дело порываясь устроить драку при выяснении зачем кто на кого напал.       Ножик ходил по кругу, волчата спорили, толкались, ругались. В процесс, позабыв о размолвках, втянулся и Забияка. Возникшее меж волчатами отчуждение словно бы на время позабылось, истаяло.       "Земли" стремительно меняли очертания, переходили из рук в руки, росли, уменьшались, снова росли и снова таяли. В какой-то момент от земли Толстого остался клочок, в который и попасть то было непросто, не то что отделить от него половинку.       Чтобы сделать ход - в этот клочок надлежало запрыгнуть с "большой земли", да так, чтобы не заступить за его границы. Вот только места в этом клочке оставалось лишь под одну волчью лапу. Неловко прыгнув, Пухлый закачался, замельтешил руками в воздухе, тщетно пытаясь удержать равновесие и под смешки остальных неловко завалился на землю. И выбыл из игры.       Землю Пухлого атаковал Пим - присоединил к себе, стерев границу. И так по кругу. Тот, чей бросок удачно втыкался и кому удавалось откромсать чужой земли - продолжал свои атаки до тех пор, пока нож не вылетал за нужные границы, либо не попадал в камушек, а то и вовсе рукояткой в землю. Тогда ход переходил к следующему. И так по кругу. Выбыли Нос, Длинный, Черныш, Пим, Куцехвостик и Забияка. Остались только Ушастый с Подлизой, причем побеждал всех Ушастый. Его земля заняла почти весь круг, а Подлиза балансировал на одной лапке в своем крохотном пятачке, отсечённом от большой земли. Но судьба улыбнулась ему и волчонок неожиданно для всех откромсал половину огромной территории, затем половину от оставшейся, и ещё и ещё. То ли приноровился к балансу ножика, то ли что… Как бы там ни было Ушастый проиграл - попытался взять реванш, но попал ножом не слишком удачно и линия разделения чужой земли прошла мимо его клочка территории. Эта его ошибка была последней. После удачного попадания соперника в этот самый клочок - удержаться на нем даже на кончиках пальцев нечего было и думать.       Проигравший раздраженно сплюнул.       Волчата переглянулись и оживленно галдя, принялись чертить новый круг.       На Мику при этом стали поглядывать не столь отстраненно как раньше.       Не безразлично, надменно и всё вот это. Не то чтобы прямо приязненно и с добротой, но как минимум - с интересом. Этаким одобрительным любопытством, что ли. Но в игру при всём этом не взяли.       Не то чтобы Мика хотел - глазеть на волчат было куда удобнее как бы со стороны. Встречных взглядов поменьше да и видно побольше… Но было, конечно, немножко обидно. Самую капельку.       Стремительно затоптав очередной круг "набело", волчата расчертили новый и продолжили. И ещё раз и ещё. И снова. Запыхавшись от наклонов при подъеме ножика, но очень довольные собой, они оживленно комментировали каждый новый бросок, хохотали, шутили, злились.       Убедившись что его подсказки и помощь уже не требуются, Мика тихонько откочевал к облюбованному пеньку и устроился подле него, наблюдая за веселящимися дикарями.       Новая игра разбудила, растормошила в них множество ярких и сильных эмоций. В кои то веки они злились и сердились, торжествовали, радовались и переживали во время удачных и не очень атак. За себя, за собратьев, за тех кто атаковал и тех, кого атаковали. Переживали явно куда больше, чем от уже давным давно приевшейся игры в "выбей кости".       Втянулся даже Забияка со своей стайкой из верных Подлизы и Черныша. Черныш, кстати, поглядывал на Мику чаще прочих. Определенно чаще. И вроде бы с отчетливо с большим интересом и любопытством. Большим, пожалуй, чем у большинства прочих, включая Пима.       Увлеченные игрой, волчата метали ножик, стаптывали, стирали линии, рисовали новые и на Мику внимания уже почти и не обращали. А вот Черныш то и дело поглядывал. Этак словно бы мельком, украдкой - как и сам Мика. Когда опасался, что кто-нибудь эти его взгляды на чужие животики сочтет слишком уж наглыми и неправильными.       Впрочем, было ли это "тем самым" интересом или простым и очень внезапным для волка проявлением чего-то вроде дружелюбия и приязни - Мика, конечно, не знал.       Хотя разик набрался нахальства и собственный взгляд не отвёл. Поглядел на Черныша встречно. И даже едва заметно улыбнулся. Показалось или получил встречную, такую же едва заметную улыбку?       Разобрать тонкие эмоции на волчьих мордочках было непросто.       Не зная что и думать, Мика все же отвёл взгляд. Не столько от собственного смущения - хотя и от него, конечно же, тоже. Сколько, скорее, желая дать Чернышу возможность спокойно поразглядывать себя сколько тому влезет. Без лишнего смущения от этих его ответных взглядов. Почему нет, если хочется?       Мика бы тоже глазел долго-предолго. Если бы не боязнь быть замеченным за этим занятием. Точнее - боязнь того, что кто-то каким-то образом догадается, что всё увиденное для него куда более приятное зрелище, чем для всех остальных. Запретно, греховно приятное.       Мика потупился и пошевелил травинки кончиками пальцев. День был по-прежнему пасмурным, но уже не столь уж прохладным как вчерашний. Изредка проглядывавшее сквозь прорехи в небесной хмари, солнышко время от времени одаряло его приятным теплом и уютом. И если на минутку закрыть глаза и представить… Что всего этого нет, что на прогалинке веселятся на дикари волки, а обычные деревенские мальчишки…В какой-то мере можно ощутить себя там, в далекой, оставшейся позади, прошлой жизни.       По ту сторону черты, которая эту жизнь навсегда разделила на "до" и "после".       Но стоит разлепить веки… Конечно же нет. Он всё также сидел на чёртовой поляне в зловещей волчьей деревне.       Мика вздохнул.       Тем временем волчата завершили очередную игру всплеском веселья и подначек в адрес проигравшего, похлопали по плечам победителя - в этот раз им оказался Куцехвостик. И вдруг как по команде спохватились и вспомнили о самом важном. Об ужине, разумеется.       Который в здешних реалиях для волчат являлся скорее обедом. Впрочем, как ни назови, прием пищи - это святое. Буквально самое важное дело, почти ритуал в этой их дикарской жизни. И даже самая новая, самая увлекательная игра не может этому помешать.       Резко свернув все веселье, компания разделилась на кучки поменьше и дружно двинулась в разные стороны, обменявшись последними репликами уже с расстояния. Видимо - договорившись встретиться на обычном месте позже и продолжить.       Мика поднялся со своего места и поспешил вслед за Пимом. Какое-то время они двигались вместе с Толстым и Длинным, затем последний свернул в сторону, а потом отвалил в собственном направлении и Толстый.       Державшийся позади всех, Мика чуть приблизился к Пиму.       - А ты молодец. Интересная игра вышла. - Похвалил тот. - Хорошо всё же что тебя не слопали.       Мика был полностью согласен - определенно хорошо.       Прозвучавшая похвала была неуклюжей и странной, грубоватой что ли - на этакий своеобразный волчий лад. Но это определенно было похвалой.       - Ещё игры знаешь?       - Угу. - Мика, разумеется, знал. Даже удивлялся, что другие невольники ещё не ознакомили волчат со своими домашними развлечениями. Не захотели делиться? Или их просто никто и не спрашивал? Или как-то к случаю не пришлось?       - Расскажешь потом. - Не просьба, не предложение - приказ. Хотя нет, не то чтобы и приказ. Скорее констатация факта, что ли.       На свой волчий лад, Пим определенно демонстрировал что-то вроде дружелюбия и в какой-то мере даже тепла. Но при том умудрялся приправить эти немногие проявления простых и теплых эмоций приличной долей каких-то… Ну не грубостей в буквальном смысле, а скорее… напоминаний, кто из них тут хозяин. Этаких непроизвольных проявлений этой самой "разницы в статусе". Неловких и возможно даже ненамеренных - судя по тому как порой повисала в воздухе неловкость, которую они оба пытались "не замечать".       Выглядело это забавно. И чертовски мило.       И отдельно забавно с каким презрением Пим высказывался в адрес шалаи и их добровольного принятия рабского статуса. Но при том что в адрес Мики никакого особого презрения не было. Определенно нет.       Микино положение Пим воспринимал словно бы как нечто должное, естественное и единственно возможное.       Мика ведь не волк. Гордость ему, вроде как, словно бы вовсе не положена от природы.       Это было даже чуток обидно. Но вместе с тем и немного забавно - видеть все эти "осечки", "запинки". От которых внутри становилось приятно тепло и хотелось улыбаться. Вопреки всем то и дело звучащим грубостям и неловкостям.       Выходило, что всё же в какой-то момент, как-то само собой, незаметно - он определенно успел стать для волчонка чуточку больше, чем просто куском мяса на ножках. Сумел… понравиться?       Ну если и да - то, конечно, вряд ли в том самом смысле, на который надеялся сам Мика. И в котором ему нравился сам волчонок.       Но определенно какая-то странная связь между ними вроде бы наметилась. Замерцала.       И не важно что в каких-то моментах не обремененный воспитанием и манерами, Пим позволял себе очень грубые, не сказать, неприятные и даже очень поступки. Вот как с недавней кучей сора, небрежно рассыпанной его лапой после всех Микиных стараний.       И вроде не сильно-то и рассыпал, так - символически. Но всё же труд - кропотливый и очень старательный - испортил. Показал, кто тут хозяин.       Напомнил, что возражения рабу не положены.       И если сказали что-то делать - делать это нужно сразу и быстро.       Нет, злости Мика не чувствовал. Даже обиды. Ну разве что самую капельку, даже полкапельки.       Грусть? Да, грусть тут определенно была. Но все негативные мысли, все неприятные чувства с лихвой перекрывало множество приятных эмоций. И поверх всего этого словно козырный туз - конечно же возможность глазеть. На это округлое, жадное волчье пузико. На то как Пим жадно его наполняет, становится тяжелым, неловким и еще более милым от этого. Хотя еще миг назад Мика и представить себе не мог что этот нахальный самодовольный комок шерсти сможет стать еще более милым. Пронзительно, почти невыносимо милым.       Настолько, что это чувство подкатывает в границам других. И даже нередко упирается в ту самую злость и гордость, которых "дюльда рюш" не положено в силу статуса.       В злость - на себя.       За то, что вопреки этой самой гордости он чертовски готов практически на что угодно, чтобы порадовать этого глупого, невоспитанного, эгоистичного, избалованного и грубого мальчишку!       Вот же дурацкое чувство!       Словно и впрямь какой-то наговор, приворот.       Мика не то чтобы верил во всякое такое… Потустороннее и колдовское. Но собственные противоречивые чувства и впрямь злили. И даже немного пугали.       И это порой начинало бесить, стоило задуматься обо всем этом… Чуть шире.       В какие-то моменты Мика буквально презирал и ненавидел себя. За все эти глупые странные фантазии, за болезненное влечение и буквально зависимость.       За то как спокойно и благостно принимал все "уколы", все проявления дикарской грубости и невоспитанности. За то как легко и быстро прощал это всё - практически мгновенно прощал, ведь он был не в силах даже всерьез разозлиться, рассердиться. Один взгляд на эту хитрую мордашку и он прощал все, позабыв о собственной гордости и всех прочих подобных штуках..       Унизительно!       Всесторонне достойно презрения! Да.       Но как ни пытался он злиться и сердиться по-серьезному - любой всплывающий перед мысленным взором образ мелкого обжорки моментально смывал, испарял все с таким трудом вымученные, буквально выскобленные из всех щелей крохи, пылинки злости.       Наверное они оба просто были теми, кем были.       Один - невоспитанным грубоватым, чертовски непосредственным и не отягченным ни каплей этикета мальчишкой-дикарем.       А другой - мальчишкой, закутанным словно в три шубы во всяческие запреты, ограничения, понятия о приличиях и воспитании. Этикете, наконец.       Замороченный вечными мыслями о справедливости и правильности, либо неправильности и греховности. Мучительно мятущийся в клочьях собственных противоречивых желаний, эмоций, фантазий и предрассудков. Пытающийся все это устаканить, уложить по-полочкам.        Но примерно с тем же успехом он мог бы пытаться разгладить поверхность лужи, в которую кто-то другой время от времени бросает камушки.       Один из них просто получил живую игрушку.       Второй - этой игрушкой стал.       И к своему безмерному удивлению - не то чтобы был сильно против.       Ну то есть - был, разумеется! Определенно он предпочел бы какой-нибудь статус повыше. А с другой стороны если бы выбор сводился к "или так или никак"… Пожалуй согласился бы и на это. Сам.       Вот ведь дерьмо!       Погруженный в свои мысли, Мика следовал вслед за волчонком, поглядывал по сторонам и чуть ли не с тем же нетерпением, что и сам мелкий обжора, предвкушал волчий обед. Точнее - новое зрелище, которое тот сулил лично ему, Мике.       И никак не решался воспользоваться моментом их недолгого уединения и осыпать мелкого "хозяина" кучей распиравших его вопросов. Слишком уж… Это были странные - ну для волчьего уха, во всяком разе, вопросы. А некоторые - так и не только для волчьего. И как ни крутил он, не переставлял местами слова - вопросы менее неловкими не становились. И решиться их просто выпалить - никак не выходило.       А ну как оборвут, заткнут, осмеют или просто скажут "не твое дело"?       Мика не был уверен что можно, что их странные "отношения" делают это возможным. Болтать… На более сложные темы. И втайне надеялся, что либо Пим начнем какую-нибудь болтовню сам, а там уже и он, Мика - наберется решимости выпалить свой вопрос… Либо все как-нибудь образуется и станет понятнее чуть позже.       Но Пим большую часть дороги также, то ли не решался о чем-то спросить, то ли просто раздумывал о чём-то своем, волчьем. Оглядывался на Мику разок или два, то ли собираясь завязать разговор, то ли просто желая убедиться что заяц не отстал и не потерялся. Но говорить ничего не говорил.       Мику же как всегда распирали сотни, тысячи самых разных, почти никак не связанных меж собой вопросов. Пытливый беспокойный ум зайца генерировал их постоянно и по любому поводу. И вопросы копились, копились, копились.       Но - нет. Страшно.       И они вместе теряли драгоценные минуты уединения и словно бы оба на это досадовали.       В итоге Пим заговорил первым.       - Ты сегодня ел-то хоть что-нибудь?       Хех… Кто о чем, а волк - о еде. Но приятно, чего уж там. Этакое проявление искренней волчьей заботы. Хоть и порядком запоздалое: вон уж весь день почитай и закончился, солнце клонится к закату.       - Ага. - Мика невольно улыбнулся. - Наскреб там на кухне немного.       - Молодец. - Пим явно испытывал какую-то неловкость или тоже томился вопросом, который никак не решался задать. Словно бы говорил не совсем то, что хотел, а просто - лишь бы заполнить эти неловкие долгие паузы. Не важно чем, лишь бы было.       И Мика решился немного помочь. Нет, на "те" сложные вопросы, конечно же, не решился. Просто болтовня, не более.       - Слушай, а во что еще вы играете? Ну кроме костей. Как развлекаетесь?       - Мы? - Пим задумался. - Ну… В разное. Всякое. Не знаю как это на вашем назвать. В общем когда одному глаза завязывают и дразнят, а он ловит. А все уворачиваются, разбегаются. Кого поймали - едят.       - Едят?! - Мика представил жуткую картину волчьих "жмурок" и содрогнулся.       - Ну, не по настоящему. Так, понарошку. - Пим хихикнул, явным образом забавляясь богатой гаммой эмоций на заячьей мордочке.       - А…       - Еще в охоту. Один убегает и прячется. А все ищут и ловят.       - Дай угадаю, когда поймают… - Мика не удержался от сарказма.       - Ага. - Пим снова мечтательно погладил животик, словно даже мысль о подобных сценках, даже понарошку, вызывала у него целую гамму наиприятнейших эмоций.       - Понятно. - Мика изо всех сил постарался чтобы это не прозвучало осуждающе или там разочарованно. Скорее просто - "в свой ход", свою попытку поддержать неловкую беседу.       Но молчание вновь становилось неловким и он подтолкнул беседу вновь:       - А ещё?       - Ещё… Ну в царя горы там или просто кто сильнее. В короля…       - В короля? - ухватился Пим за недостаточно раскрывающее суть игры название.       - Ну да. Когда старшие уходят в набег и кто-нибудь дома один остался… Приходят к нему и притаскивают столько еды, сколько могут. И едят. Кто больше всех слопал - тот и "король".       - И? - Мика не уловил в чём тут собственно "игра", хотя идея определенно ему нравилась.       - Ну и потом все его слушаются, типа слуги. Выполняют все капризы и должны до следующей луны "десятину" носить.       - И всё? - Мика был слегка разочарован бесхитростностью волчьих забав, большинство которых сводилось к еде или фантазиям о ней.       - Ну… Если честно это всем быстро надоело. Тот кто раз победил, тот потому и дальше будет. - Пим вздохнул. - Как настоящий король. Хотя… Я бы ещё потягался.       Волчонок оценивающе погладил своё пузцо, словно прикидывая шансы на победу. И находя их немалыми.       - Хах… Все игры у вас об одном, выходит. - Мика озвучил эту мысль машинально, прежде чем запоздало подумал, что может быть и не стоило.       Но волчонок не смутился и даже не обиделся.       - Ну да. Почему нет? Это же важнейшая часть жизни! И при том самая приятная! - Пим хихикнул и подкрепил эту мысль новым шлепком по пузу - гулким и сочным.       Мика с этим поспорил бы, но - смысл? У волков всё, похоже, так и есть. Весь смысл жизни - потуже набить своё брюхо. Весь их странный мирок крутится вокруг этого в той или иной мере. Даже социальный статус, положение в обществе, то бишь… и то, кажется, зависит от размеров этого самого брюха.       Раз умеет набить это брюхо потуже - значит достойный член общества, все завидуют и уважают. Ну то есть - боятся. В этом самом брюхе оказаться.       Хотя вроде бы друг дружки волки вроде не лопают. Ну или во всяком разе не так часто, как остальных. Наверное.       - Странно всё это. - Мика проводил взглядом огромного пузатого волчару, тяжело ковылявшего со своей "ношей" по улице в некотором отдалении от них. Проходившие мимо - обменивались с пузаном какими-то фразочками, не то просто приветствием, не то вроде бы даже чем-то похожим на одобрение?       - Странно - это у вас, дюльда рюш. - Пим хихикнул и проследив направление его взгляда. - Ого, вот это Хьюи поживился… Едва тащит!       Одобрение. Восхищение. Зависть.       Но ни грамма сочувствия, сопереживания несчастному содержимому раздутого волчьего брюха. Даже не близко.       У Мики вид огромного волчьего пуза с кем-то несчастным внутри, а то и несколькими сразу - вызывал смешанные чувства. Ну то есть… Это было без всяких сомнений ужасно, жестоко и мерзко. И в то же время… Вызывало теперь ещё и какое-то болезненное, нездоровое любопытство.       И да, черт побери, слегка затрагивало те же самые струнки, которые сладко и томно наигрывали чарующую мелодию при виде маленького и кругленького Пимова пузика. Особенно - при виде того, как это пузико наполнялось, становилось больше, туже и тяжелее. Округлялось и раздавалось вширь и вперед.       Ощущения в чем-то схожи.       Но без противных, пугающих привкусов. Без ужаса и страха, без сопереживания несчастным, которыми это брюхо набито. Ведь ел Пим пока что простую, обычную еду. Пусть и с мясом. Но то было мясо животных и хотя сам Мика, как и всякий заяц к идее вкушать чью-то плоть относился с изрядным омерзением - это ещё он хоть как-то мог принять.       В конце концов в его деревне были не только зайцы, но и куча других видов.       И далеко не все из них питались исключительно растениями. Кто-то и курочек обожал или даже таплов, ухару, да и прочую живность.       Ну, разумеется не целиком и заживо - в жареном, вареном или на худой конце копченом виде. К этому он ещё худо-бедно привык с самого детства.       Это было просто той частью жизни, о которой он лишний раз старался не думать, не задерживаться на этом мыслью. Это были просто собаки, коты, рыси. Они ели мясо, все травоядные это знали и принимали. Как естественную часть жизни Хоть и неприятную тем, кто сам в основном ел исключительно фрукты-овощи да прочую растительность.       Но тут… Тут это было явно другое. К этому он, пожалуй, не в силах привыкнуть никогда и ни при каких условиях. Они ведь не куриц тут жрали. А в каком-то роде - себе подобных. Таких, как Мика. Хотя где он и где волки? Много ли тут этого "подобия"?       Или сходство лишь внешнее? А все проистекающие внутри них процессы - бесконечно разные, бесконечно далёкие?       Могут ли волки сопереживать и сочувствовать? Если да, то наверное только другим дикарям. Ведь всех остальные для них - просто пища. И этот порядок вещей, вероятно, столь же естественен и единственно "нормален" для них. Как тот порядок мироустройства, к которому привык Мика. Просто для самого Мики все это кажется ужасным, недопустимым, немыслимым и жестоким. А для них - для них, видимо, крайне приятным. И даже вызывающим неприкрытую зависть у окружающих.       "Ого, вот это ты брюхо наел!"       "О да, едва не лопнул!"       Мысленно перевел Мика очередной мимолетный диалог пузана Хьюи с каким-то прохожим менее впечатляющих размеров. И снова этакий хвастливый шлепок по объекту обсуждения.       Умом Мика понимал, что вряд ли изменит, вряд ли даже хоть капельку повлияет на дикарский уклад, мировоззрение и вот это всё, что Пим воспринимал как обычную и единственно возможную жизнь. Но слишком уж его распирало извечное упрямство и стремление задавать странные, подчас неуместные и неловкие вопросы. Как тогда со священником.       "Но ведь лет пятьдесят нашей жизни - ничто по сравнению с вечностью, так?       - Да, сын мой.       - Для Него - одно лишь мгновение, так?       - Верно, сын мой.       - Тогда почему за мгновение неправильного поведения мы получим вечные муки? Разве это справедливо?"       Вопросы, вогнавшие в ярость не одного священника. А ведь Мика просто хотел получить ответ. Ответ, который возможно изменил бы его ощущение какой-то неправильности, несправедливости абсурдности этой концепции. Ответ, который позволил бы посмотреть на это всё с другого угла, другой точки зрения.       Что бы он изменил, если бы был богом?       А что бы он изменил, если бы родился волком? И всё происходящее тут - было бы столь же естественной и логичной частью его жизни, как Микина жизнь в Соловьиной Дубравке?       Что бы он сказал, если бы в его собственную деревню заявился волк и заявил ему, Мике, что все они тут делают - не правильно. И нужно выбирать в старосты не самого мудрого и сообразительного, а самого толстого? И вообще неплохо бы кого-нибудь сожрать - целиком и желательно заживо?       Бред.       И именно таким бредом, наверняка покажется его "каверзный вопрос" Пиму, если он решится его озвучить.       Вроде как и смысла-то нет. Ни малейшего. И озвучивать лишний раз точно не стоит - единственное что тут может измениться, это отношение к самому Мике, если Пим сочтет его ещё более глупым, чем считает сейчас.       Но не задать этот вопрос Мика уже не мог. Вопрос этот распирал его изнутри, словно несчастная жертва в брюхе Хьюи.       - А… Если попробовать никого не жрать? - Мика сформулировал как мог более мягко и обтекаемо, но вышло скорее глупо.       - Тогда с голоду сдохнешь. - Пим негодующе фыркнул.       - Ну… Есть же просто еда, не живая. - Мика, не получив взрыв негодования за покушение на самое святое, на сами устои волчьего общества - немного осмелел и не отставал.       - Ну, это конечно, лучше, чем ничего. И тоже приятно. - Пим в очередной раз погладил живот. - Но не настолько. Это же детская еда. Другое дело - взрослая! Настоящая!       "Взрослая еда". "Настоящая". Подумать только!       - Но ведь… Рюш не хотят, чтобы их ели. - Мика вбросил очередной смелый вопрос.       Волчонок сбился с шага и даже притормозил, словно бы эта концепция была совершенно внезапной и неожиданной и требовала изрядных усилий на её осмысление.       Но потом снова фыркнул и отмахнулся:       - Ты слишком много думаешь. Всякие глупости. Кого волнует что они там хотят или не хотят? Рюш - это еда. Вкусная, взрослая еда. Так мир устроен.       - Так мир устроен? А почему бы не устроить его чуть иначе? Чтобы никто никого не жрал? - Мика аж задохнулся от такой трактовки. И распаленный спором, даже позабыл про свою деликатность и осторожность. .- Также лучше?       - Лучше? Кому? - поинтересовался Пим. - Моему пустому брюху?       Волчонок вновь погладил свой выдающийся животик - словно бы даже с сочувствием, словно уже слишком "наяву" представив как ему, бедному и несчастному, пришлось бы голодать мучительно и долго.       Подумал ещё немного и внезапно обернулся к Мике:       - Ну… вот ты что больше всего на свете любишь? В смысле - жрать?       Так сразу и не скажешь - Мика любил много всяких блюд. Не сказать чтобы выделял из них какое-то одно. Хотя было время - безумно нравилась хрустящая сладкая морковка в панировке из специй, сладких сухариков. С лотка ярмарочного торговца.       - Ну… морковку, наверное. - Мика споткнулся в очередной раз, подавив желание выругаться.       - Ну вот. Думаешь морковке нравится, что ты её жрешь? Отказался бы от неё?       - Это другое! Морковка на грядке растет, она же не живая! Ей не больно!       - Ты откуда знаешь? У нее ж просто рта нет - орать нечем. А что там она внутри себя чувствует?       Ошарашенный этой мыслью, Мика сбился с шага и едва не споткнулся о подвернувшийся под ноги булыжник.       - Нет, ну… Нет! Овощи и всё что растет - они же не двигаются даже. Они же - растения!       - Ну и что? Ты их жрешь? А если они не хотят? Если они хотят дальше расти себе?       С подобной стороны вопрос Мика не рассматривал. Неожиданный ход. И вдвойне неожиданный, что прозвучал от мальчишки-волчонка, дикаря! Не умеющего ни писать ни читать, вся жизнь которого - сплошной сон, игры и жрачка.       - А куры, таплы, всякая прочая живность? Вы же не все лишь морковку хрумкаете. - Добил его Пим. - Вон эти, к примеру, мясо только так лопают.       Волчонок кивнул на двух псов в хозяйских ошейниках, переходивших их путь поперек, волоча следом нагруженную какими-то тюками телегу.       - Но таплы - другое. И куры! Они же не как мы. Не разговаривают даже!       "Не пишут книг, не сочиняют музыку". - Мысленно перечислил Мика первые пришедшие на ум отличия.       - Но они же тоже из мяса. Так почему не откажутся? - Пим, похоже, искренне не понимал, не желал понимать. Не испытывал и тени сомнений или хоть чего-то отдаленно похожего на сопереживание. В его мире существовали только волки и …еда. Это был абсолютно естественный и единственно возможный порядок вещей. Все вокруг него - думали также. А мнение еды… Ну кого волнует мнение еды?       - Это другое! - Не вытерпел Мика. Он уже понимал, что зря затеял этот спор, что переубедить дикаря не получится. Но и просто заткнуться - не мог. - Они же животные. Неразумные. Они не могут любить, страдать…       - Кто тебе сказал? - Пим хихикнул. - Если сломать курице крыло - страдать она будет. Ей будет больно точно также, как и тебе - если сломаешь палец. Но что с того? Все кто сильнее курицы - могут съесть курицу. Просто потому что могут. Если бы курица могла их съесть - она бы так так и сделала. Червяков же она клюет?       Что ответить на эту сентенцию Мика нашелся не сразу.       - Ну… Они хотя бы не целиком и заживо их едят!       - Ну и дураки. Также же куда приятнее. - Хихикнул Пим. - Хотя тебе не понять, ты же сам - рюш. Дульда рюш. И потом - какая вообще разница для тех, кого едят - быстро сдохнуть или пожить чуточку дольше?       - Ну а ты сам бы что предпочел на месте курицы? Сразу и без мучений… или немного подольше, но с мучениями? - Мика отчаянно пытался заткнуть поток “обвинительной мысли”, в глубине души осознавая, что возможно прямо сейчас теряет все набранные очки приязни в глазах Пима. Но ничего не мог с собой поделать и просто заткнуться. Уж очень его распирало изнутри осознание этой чудовищной несправедливости, неправильности.       - Наверное, без мучений. - На минутку задумался Пим. - Но я же не курица. Я тот кто ест курицу!       - А если! Если бы был курицей?       - А если бы ты был волком? - хихикнул Пим. - Не, ты не поймешь. Как и любой другой глупый рюш.       - Это несправедливо. - Буркнул Мика. - Несправедливо!       - Не - что? - переспросил Пим. Слово “справедливость” явно не входило в его словарный запас.       - Несправедливо. Это когда что-то неправильно. Не так, как должно быть. - Затруднился Мика с формулировкой. - Ну вот представь, если бы у тебя было несколько братьев… и твой папа принес домой еду. Например - пирожки. И дает кому-то два, кому-то три, кому-то целую корзину, а тебе - только один пирожок. Или вообще ничего не дает. Вот это и есть “несправедливо”. Справедливо - это когда поровну.       Пим задумался так крепко, что даже остановился, словно все его мыслительные способности ушли на то чтобы представить себе эту сценку.       Озабоченно пожевал губами и недоуменно посмотрел на Мику:       - А почему? Я его чем-то разозлил? Или я самый тощий?       “Самый тощий?”       - Это здесь при чем? - настал черед опешить и для Мики.       - Ну… обычно у кого животик больше, тому больше и дают. - Словно азбучную истину совсем нешмышленому младенцу пояснил Пим. - Ему ведь больше надо!       Не найдя что на это ответить, Мика ошарашенно промолчал. Неужели его бредовая теория про прямую зависимость знатности от размеров пуза - оказалась не столь уж далека от истины? И местные папаши и мамаши сознательно способствуют этому разнузданному обжорству подрастающего поколения?       - Нет, поровну не бывает. Всегда у кого-то есть больше, а у кого нет ничего. - Заключил Пим через пару минут размышлений. - Знаешь, ты странный. Ты слишком много думаешь.       - Разве это плохо? - удивился Мика.       - Нет. Наверное. Но вот слишком много говорить - плохо. Для рюша. - Пим хихикнул. - Волки не любят много думать. Волки любят есть.       - А ты? Ты же сам - умный. - Подколол Мика. Почему-то чем больше они болтали, тем меньше он ощущал эту разницу между ними. Волк и рюш. Черт побери, что этот “рюш” означает? Раба? Или просто еду?       - Я? Я не умный, я - хитрый. Когда есть хочу.       Мика фыркнул. Волчонок тоже.       От их философской беседы он словно бы даже ненадолго позабыл про цель их похода - ужин. Или, точнее - обед. В какой-то момент замедлился, сбился, а потом и вовсе остановился. На каком-то пустыре, прямо посередине поля.       - Но поесть любишь? - ответ на этот вопрос был очевиден и так, но Мике почему-то захотелось его услышать.       - А то! - Волчонок в очередной раз гулко хлопнул себя по пузу. - А кто ж не любит?       “Кто ж не любит”. Да, все, конечно же. Вопрос лишь в каких количествах.       - Ну, некоторым вполне хватает миски-двух на день… - Мика тоже остановился.       - Ну и придурки. - Пим снова хихикнул. - Так они свой живот никогда не растянут!       - А зачем его растягивать? - вновь изумился Мика.       Пим хихикнул, словно услышал какую-то несусветную детскую глупость и терпеливо, как идиоту, снисходительно пояснил:       - Чтобы потом влезло еще больше! И больше хотелось!       - Зачем?!       - Вот ты вроде умный, порой… А иногда как дурачок совсем. - Волчонок вздохнул. - Конечно, чтобы потом влезло ещё больше! Чем больше вкусного влезет - тем больше приятно!       Пим остановился напротив зайца и вновь погладил свое выдающееся пузико, чем вновь изрядно смутил своего спутника. - Если есть приятно, то долго есть - сильнее приятно. Неужели не ясно?       - Я просто не понимаю - зачем? - Мика пожал плечами.       - Потому что - приятно! - Пим раздраженно всплеснул руками и явно начал раздражаться и терять интерес к беседе. - Попробуй как-нибудь, тебе понравится!       - Да пробовал. - Мика припомнил как объелся той самой морковкой, запас которой мама купила на на несколько дней, но маленький Мика решил иначе.       - Ха. Не верю - ты же вон какой тощий. - Пим тыкнул пальцем в плоский заячий живот.       - Это давно было. - Буркнул Мика.       - Ну… И что - неужели не понравилось? - Пим с недоверием посмотрел на зайца.       - Живот потом весь день болел. - Буркнул Мика, припомнив не самые приятные ощущения тех дней.       - Ахаха. Ну так и что не так? Болит - значит растянулся! - На свой, волчий манер. переиначил его мысль Пим.- А значит в следующий раз больше влезет!       - Ничего хорошего. - Мика вздохнул. - А еще над толстыми у нас все смеются!       - Во придурки. Всё у вас не как у волков. Дульда рюш - совсем дульда. - Пим снова развеселился. - А у нас чем больше пузо - тем лучше! Все завидуют!       Похоже, бредовая и абсолютно нелепая мысль про прямую связь размеров пуза с весом в обществе - была не столь уж и далека от истины.       - Да ладно? - Звучало это всё настолько нелепо и абсурдно, что Мике даже почудилось, что Пим просто подшучивает над ним.       - Ну да. А как ещё определить кто лучший охотник, лучший воин? Кто лучший, тот лучше ест. Сожрет кого угодно, а его самого - уже не всякий!       Глубокая мысль. Иного пузана и впрямь даже волк не проглотит - как ни растягивай пасть и желудок - просто не влезет.       - Помнишь тех, на площади? - Пим закинул руки за голову. - Неудачники. Тощие - фу. И их никто не любит. Вечно еду клянчат или батрачат на уважаемых. Бывает, кстати, рюшей воруют. Ты с ними поосторожней.       - Воруют? - Мика с беспокойством огляделся, но вокруг особо никто не болтался.       - Ну да. Но не часто. Их за такое самих сожрать могут. Если поймают. Но порой всякое случается.       - То есть у вас, если кто сворует чужое и попадется - его сразу сожрут? - Мика не прекращал изумляться дикарским обычаям.       - Ну… когда как. - Пим передернул плечами. - Могут просто тумаков надавать или в крови и перьях вывалять. А могут и сожрать. Особенно - если тощий. И взять с него нечего.       - Жестоко…       - Справедливо! - Козырнул новым для него словом волчонок. - Так порядок будет. А то если все воровать начнут - это что же получится?       - Угнанный караван, например. - Снова не удержался от сарказма Мика.       - Ты про эти ваши телеги? Это не воровство, это - добыча! В честном бою! - Пим вдруг завалился на бок и оперся локтем о траву.       - А у вас как?       - У нас? - Мика задумался. - В тюрьму посадят. Или кнутом выпорют. Могут руку отрубить - если уж очень часто ворует.       - В тюрьму? - Пим явно столкнулся с новым для него словом.       Мика объяснил.       - Ух… вот вы глупые. Можно же просто сожрать, а вы наоборот - кормите. Дульда рюш улах шак!       Настал черед Мики задуматься. А ведь и впрямь - нелогично выходит. Но ведь принято именно так. Посидят, подумают над своим поведением. Изменит ли это что-то? Не факт. Но тех кто посидеть и подумать не хочет - порой такая перспектива, глядишь и остановит.       - Погоди-ка, - Пима явно посетила неожиданная и явно крамольная для него мысль. - Ты хочешь сказать, что у вас тех, кто за всех думает - не по размеру брюха выбирают?       - Выбирают? Нет, они… Ну… просто есть. И их дети сменяют их позже, когда те постареют. - Мика не особо хотел вдаваться в превратности престолонаследия.       - Во придурки. - Теперь уже Пим с подозрением косился на Мику - не дурит ли тот, не подшучивает над ним? - А что если у них нет сына? Или он глупый совсем?       С подобного угла Мика на это все еще не смотрел. Аж на какое-то время утратил дар речи, не в силах подобрать аргументов против этого замечания.       - Глупые. Поэтому и слабые! - Заключил волчонок. - Делали бы как мы, сами бы всех ели!       Мика раздраженно закатил глаза.       Волчья мораль - либо ешь ты, либо тебя. Это что - основной критерий успеха? Чем больше сожрал - тем уважаемее? Но это же бред! Брееед!       А с другой стороны - наследники, получающие власть просто потому что их отец был королём - чем это менее странно?       Хотя вот, например, староста деревни. Его власть не наследуется, его выбирают. Почему? По какому признаку? Никто и никогда не говорил об этом вслух, но в основном же - по целой сумме признаков. Чтобы был умный, успешный, богатый. Чтобы знал - как надо. Чтобы был мудрым!       А богатые и умные, как правило - толстые. Во всяком случае именно таким Мика запомнил и старосту их деревни и буквально всех деревень в окрестностях, в которых ему доводилось бывать. Странно. Но нет, жирное пузо у них - вовсе не причина того, что они стали старостами. В лучшем случае - следствие этого. Но бредовая субординация волков… Это, конечно - нечто!       Хотя, по большому счёту - разве это не то же самое, только… немного упрощенный, лишенный расплывчатых и порой лицемерных формулировок? Как одним метким словом выразить то, на что некоторым нужно десяток сбивчивых путанных фраз?       Нет, бред.       Несусветный абсурдный бред.       Невозможный в любом цивилизованном обществе. Чтобы на выборы старосты приходили самые пузатые, им просто мерили охват брюха и старостой становился тот, кто прожорливее?       Бред, бред, бред! Как будто жирный не может быть глупым? Вон дебелая дочь пекаря в их деревне - жирная, но точно не умная. Наоборот скорее!       Но у волков всё не как у всех.       - И что, если у кого-то пузо отросло больше прочих - ему и всеми командовать? - Пим до последнего ожидал что волчонок просто не выдержит и расхохочется, довольный тем, как ловко над ним подшутил. Но Пим был предельно серьезен.       - Ну да. А что не так?       - И короля?       Пим задумался.       - Нет, короля вряд ли. У него знаешь какое брюхо? С дом! Такое просто так не нажрёшь. Ну если только ты сам не король.       - С дом? - Мика недоверчиво фыркнул. Ну вот тут - точно брешет! Не бывает такого! Не бывает и быть не может. Даже у этих проглотов.       - Ну, может, чуть меньше. - Пим хихикнул и словно бы с завистью пояснил: - Но такое просто так не наешь. Королю же все десятину отдают. Обжирается с утра до ночи.       Волчонок погрустнел и погладил свое пузико:       - Мне вот никто десятину отдавать просто так не станет. А самому столько награбить не выйдет. Это банду надо. Солдат много, помощников всяких. А с ними всеми - поделиться еще. И выйдет что не они тебя кормят, а ты их всех.       Мика задумался. Дикость этой концепции не укладывалась в голове. Но чисто теоретически, если бы часть жителей деревушки ну очень сильно захотела свергнуть монарха - им что, достаточно было бы просто откормить одного из них потолще да пожирнее - и всё? Вот так просто?       Мысль эту Мика озвучивать не стал, хотя на полочку отложил.       - И что, прям целый день ест? - уточнил Мика.       - Ну почти. - Пим мечтательно облизнулся. - Я бы точно ел.       - Он же поди и с места не сдвинется. - Мика представил жутковатую картинку из нагромождения складок необъятной плоти и поёжился.       - Ну а зачем ему? У него для этого слуги есть. - Пим пожал плечами. - Всё принесут-унесут. Всё за него сделают.       - Жуть какая... - Мика вовсе не собирался говорить это вслух, но кажется все же сказал.       - Ничего ты не понимаешь в этой жизни. Вроде взрослый уже, а совсем дульда! - Пим хихикнул, явно ощутив себя взрослым и мудрым.       Невесть почему стало даже немножко обидно. И смешно. И захотелось что-нибудь сделать. Например - пощекотать этого пухленького зазнайку, как следует! После всех этих посиделок и долгих разговоров он словно бы на миг и вовсе позабыл что они оба - по разные стороны ошейника.       Но Мика, конечно же, не решился.       Не потому, что всё же помнил про ошейник. Скорее уж по причине того, что никогда не позволил бы себе чего-то этакого с любым другим мальчишкой из их деревушки.       Они валялись в траве, глазели в плывущие в вечернем небе тучки и болтали. С изумлением и недоверием узнавая новое о чужом и странном для них мире. Мика рассказывал о своём, а Пим - о своём.       И никто из них не мог до конца поверить, что второй не шутит, не разыгрывает, что всё так и есть - на самом деле, здесь и сейчас.       Два разных, бесконечно далеких друг от друга мира.       Которые вдруг пересеклись самым трагическим образом - для жителей одного из этих миров.       Спохватились лишь когда закат начал меркнуть и сумерки вокруг них - сгущаться.       В животе у волчонка внезапно требовательно заурчало, а потом и Микин желудок отозвался отчетливо слышной снаружи "трелью".       Пим хихикнул и слегка тыкнул зайца в плоский живот:       - Ну что, кажется кто-то не против заживо проглотить пару морковок? Без их на согласия, а? Или потерпишь хотя бы месяц?       Мика сердито насупился, но спор продолжать не стал. Заспешивший, заторопившийся к ужину спутник, явно не был настроен на продолжение диспута.       Да и сказать тут особо нечего. Хотя всё равно - растения не плачут! Они даже не чёртова курица! Вообще даже не из мяса!       Хотя… С другой стороны - вон росянка мух да мошек всяких ловит. И ест.       А мимоза - вздрагивает, да сжимается от малейших прикосновений. Словно и впрямь - боль. Или страх.       Мика осёкся и поспешил за волчонком, лихорадочно тасуя сумбурные мысли и пытаясь найти какой-нибудь "убойный", окончательный аргумент, поспорить с которым не мог бы даже дикарь. Но не находил.       Избушка Пимовых родителей встретила тишиной и полумраком.       Впрочем, ничего особо ужасного не случилось.       Видимо не дожидаясь любимого сына, волк и волчица поужинали и завалились спать. Выглянули из своей спальни лишь на шум ввалившихся мальчишек. Переглянулись, после чего здоровенный волк ничуть не смущаясь свидетелей, отвесил волчице сочный шлепок по мягкому месту, негромко рыгнул и скрылся из виду в глубине дома.       Ничуть не смущенная этим "знаком внимания" при свидетелях, волчица же с явным недовольством буркнула что-то сыну и со вздохом отправилась в кухню - подогревать подостывший ужин. Или точнее - обед.       Оглянулась на зайца с порога кухни и Мика с готовностью повернулся к ней, словно только и ожидая приглашающего кивка. И кивок этот последовал.       Волчица явно не горела желанием подогревать кучу кастрюль и мисок самостоятельно. Да и в целом возиться на кухне. И охотно свалила эти обязанности на только того и ждавшего Мику. Лишь брякнула в печь три изрядно полегчавшие кастрюли, сковороду с чугунной крышкой и плюхнула на стол остатки закупленного утром окорока.       Движения её при том были характерно усталыми, ленивыми от сытости. Определенно Пима на ужин или точнее - обед - ждать никто не стал. Хотя вроде и припозднились-то они с Микой не сильно.       Сам Мика как-то раз опоздал к ужину и вот его семья дожидалась. С нарастающим раздражением и укором, но - дожидалась. Ох и выслушать, правда, пришлось! Но - дожидались.       Хотя могли и не ждать, также поесть.       А слишком уж опоздавших - вообще без ужина оставить. Раз уж с таким пренебрежением отнеслись к семейной традиции, труду матери и вообще загулялись. Бывало с ним, порой и такое.       Впрочем, тут дело явно иное. Лишение ужина у волков явно стояло предыдущим по суровости наказанием перед смертной казнью.       Убедившись что Мика присматривает за печью и даже может своевременно помешивать содержимое кастрюль, волчица с неопределенным выражением лица вздохнула еще раз и вышла прочь. Потрепала сына по макушке, чмокнула в нее же и скрылась в своей комнате.       Мика выглянул из кухни ей вслед и встретил нетерпеливый, предвкушающий взгляд волчонка - "ну что там, долго ещё?".       Улыбнувшись, он подбросил в печь пару поленцев, вновь перемешал содержимое кастрюль - чтоб не дай бог не пригорело. И поднес ложку с волчьим варевом к носу. Мясной смрад заставил его поморщиться, но в целом - вроде почти что догрелось.       Из гостиной донеслось нетерпеливое постукивание ложки о стол: Пим явно не смущался нарушать покой родителей.       - Сейчас, сейчас! - Мика выглянул из кухни снова и заработал недовольный, нетерпеливый взгляд мелкого обжоры.       Он подхватил со стола остатки окорока и вместе с деревянной доской, на которой тот покоился, потащил Пиму.       А там уже и кастрюли поспеют.       Волчонок радостно вгрызся в подношение, жмурясь и едва не урча от наслаждения. На Мику до окончания окорока - внимания он уже не обращал. Вообще словно забыл о его присутствии. И некоторое время предоставленный сам себе, заяц с умилением и совершенно без риска быть "застигнутым" за своим странным развлечением, разглядывал волчий пир.       Пока запах варева в кастрюлях не изменился на опасный. Спохватившись, Мика бросился снимать с огня тяжелые железяки. А затем - стараясь не вдыхать вонь разогретого мяса - наваливать в миски густое в этот раз варево. Не то суп, не то каша. И второе - определенно каша. И ещё что-то жареное или тушёное. И везде - мясо, мясо, мясо.       Мику слегка замутило и он поспешил разогнать полотенцем воцарившийся в кухне "аромат" прочь за окно.       А потом, подхватив сразу по две миски - потащил варево в зал. Как раз покончив с остатками окорока, волчонок нетерпеливо выхватил одну из мисок прямо у него из рук и увлеченно заработал ложкой. А Мика вновь задержался у двери, глазея на это безудержное, совершенно неприличное обжорство.       Смешанные чувства. Но в основном - приятные.       Словно эта дикарская ненасытность заразительна.       Аж самому захотелось перекусить. И ведь только вчера обожрался так, что до кровати едва дополз. А поди ж ты - лопает так, словно вот-вот все отнимут.       Словно дня три, по меньшей мере, не ел!       Прям глаз не оторвать от того, как мелкий проглот уплетает ложку за ложкой. И заедает крупными, просто огромными ломтями хлеба. И кусками тех самых здоровенных рыбин, что приобрели они давеча на рынке. Глотает, глотает и вот уже вторую миску начал - а всё равно словно и не начинал толком есть!       И куда только столько вмещается? А главное - ну ладно разок, другой… Но если он этак каждый день.. То странно, как это ещё к этому возрасту не отъелся до раз этак в пять большей толщины-то? А что будет ещё через годик-другой?       Глазея на Пима, Мика невольно представлял волчье брюшко куда более крупным, чем это было сейчас. Крупнее, ещё крупнее… Огромным - чуть не до пола! А почему - чуть? С таким аппетитом…       Заячья фантазия разыгралась не на шутку и подсовывала образы всё более разнузданные, переходящие всяческие границы приличий.       Аж снова накатил стыд и стало немного страшно.       Этак если вся его жизнь и впрямь будет крутиться вокруг еды… Что ещё кроме этой самой еды в ней останется? Прогулки с друзьями, игры на улице… Прочие радости отойдут, отступят, станут… "технически невозможны".       И останется только еда.       Невероятные, неприлично избыточные количества еды. И огромное, ненасытное брюхо, таскать которое самостоятельно волчонок в какой-то момент будет уже не в силах.       Как скоро? Год, два, три? В какой-то момент этот миг настанет.       Задумывается ли сам Пим о чем-то этаком, когда набивает свой ненасытный живот до отказа? Когда сопя и пыхтя отваливается от стола уже не в силах вместить ни кусочка? Пугают ли его подобные перспективы? Или… вовсе даже наоборот?       Вон с каким мечтательным видом рассказывал про их дурацкого короля. Который жрёт целыми днями.       Словно сам не прочь занять его место. Словно это вообще предел всяческих мечтаний любого "нормального волка".       Пугающе. Немного на грани "пугающе мерзко"… Но в то же время - что-то во всех этих фантазиях было… Завораживающе, чарующе манящим.       И Мика глазел.       Таскал тарелки и глазел. Как на его глазах наливается, наполняется, круглеет волчий животик. Пузико превращается в тяжелое, круглое пузо. Налитое, тугое как барабан. И тяжёлое.       Настолько, что в какой-то момент волчонок со вздохом приподымает этот тугой пушистый шар на ладонях, раздвигает коленки пошире и приваливается к стол, позволяя раздувшемуся брюшку этак свеситься, опуститься пониже - между коленей. Чтоб ничто не давило. Не подпирало. Не мешало втиснуть ещё немножечко.       И знай себе чавкает дальше!       Без остановки, почти не снижая темпа - словно и не слопал уже добрых пять мисок, целую буханку хлеба, солидный кусок окорока и целую тарелку голубцов. Вроде уже и всё - некуда! Ан нет - пытается!.       Да, определенно, в самом буквальном смысле - "некуда".       Судя по виду мелкого обжоры - последний кусок несмотря на все усилия проглотить его полностью - судя по всему застрял где-то на входе в переполненный желудок.       Сидит - едва дышит. И пузо меж коленок свешивается. Раза в три больше, чем до застолья. Если не во все четыре!       Внушительных размеров "дынька" превратилась в огромную тугую тыкву. Аж рубашка натянулась - вот-вот треснет. Хотя еще днём казалась просторной, словно размера на три больше нужного.       Тяжело дыша, волчонок с жалобным видом обернулся в его сторону. Увлеченный зрелищем, Мика даже взгляд отвести не успел - спохватился, испугался… Но Пим, кажется, был уже не в том состоянии, чтобы придавать этому значение. А то и вовсе - ничуть не смущался свидетеля, а в был в каком-то смысле горд своими "успехами".       Да и правильно ли он вообще истолковал этот жалобный взгляд?       Если мелкий обжора и страдал от своего обжорства, то явно с густой примесью того самого удовольствия, о котором рассказывал с таким азартом и вожделением.       И при всех прочих, подчас весьма противоречивых, "нормальных" эмоций - типа капельки отвращения и нотки злорадства - в основном всё с лихвой перекрывал толстенный слой сопереживания и сочувствия.       Хотя если так подумать, то кто был виноват в этом его состоянии? Только сам мелкий обжора.       И все же - Мику мгновенно захлестнуло острейшее желание позаботиться, хоть как-нибудь облегчить это его мучительное состояние. Чем-то помочь.       Только вот как? Мика и представить боялся как это все, должно быть, сейчас ощущается.       Один этот жалобный, совсем не надменный или нахальный взгляд чего стоил! Бесконечно милый - словами не передать - насколько!       Мика буквально млел и таял, растекался лужицей сочувствия.       Волчонок потянулся к кувшину с квасом, но дотянуться не смог - не хватало буквально пол-локтя. И, казалось бы, можно ведь просто встать, поднять задницу с лавки и сгрести кувшин за ручку. Но - не в этаком вот безобразно обожравшемся состоянии. Да и куда ему ещё? Того и гляди лопнет!       Мика поспешно скользнул к столу. О, он охотно бы поглазел на то как Пим с мучительным усилием попробовал бы дотянуться до соблазнительного кувшина… Эта часть зрелищ, откровенно говоря, была самой для него соблазнительной.       Но слишком уж распирало изнутри это дурацкое желание угодить и помочь.       И он достиг кувшина первым.       - Тебе плохо не станет? - Мика неуверенно замер, прикидывая не сделает ли хуже этой своей помощью.       - Мне? - Пим сочно икнул и требовательно пошевелил пальцами. - Мне хорошо станет! Ещё лучше!       Мика в том сильно сомневался. Но кувшин все же подвинул.       И волчонок жадно сгреб глиняный сосуд, припал к горловине, позволяя прохладной после погреба влаге пролиться внутрь своей ненасытной глотки. Жадно заходил вверх-вниз кадык, а сам волчонок тихонько застонал от наслаждения. И снова, казалось, надолго позабыл дышать.       Лишь опустошив пол-кувшина - заполошно, с шумом и стоном, жадно, судорожно втянул воздух парой долгих глотков. И снова припал к кувшину. И таки умудрился выхлебать почти всё. И куда только влезло?       Мика восхищенно глазел. Уже не шибко опасаясь что эти его взгляды будут как-то не так поняты, истолкованы. И уж тем более - что на них будет какая-то неприятная реакция или отповедь.       Волчонок определенно не возражал против таких разглядываний. Если даже не наоборот - был ими в каком-то смысле польщён и доволен. Во всяком разе ничего даже близко похожего на смущение и неловкость не демонстрировал.       С пыхтением отклеившись от столешницы, он со сладострастным стоном погладил раздутое брюшко.       Иной бы в Микиной деревне в подобной ситуации со стыда провалился, а этот - да, определенно наслаждается. И ощущением, что внутри. И ладонями. И тем, как раздулось у него под рубахой. И даже испуганным взглядом невольного свидетеля - наверняка, тоже.       - Уф… - Пим судорожно втянул воздух, но восстановить дыхание толком не удавалось - переполненный желудок сдавливал все, что только мог сдавить. Заставляя его дышать с явным трудом и усилием, словно после долгого изнурительного марафона. Или подъёма тяжестей. Во время подъёма!.       Волчонок неловко завозился на лавке, словно собираясь встать и Мика поспешил на помощь. Но был остановлен жестом - погоди-ка, мол.       Пим замер на середине движения, прислушался к внутренним ощущениям и издал самую долгую и громкую отрыжку из когда-либо слышанных Микой за всю его жизнь. Рокочущий, влажный, булькающий звук длился, длился и длился. Пока вдруг неожиданно не оборвался крохотной паузой и парой совсем незначительных остаточных отрыжек.       - Ух… - Пим с гордостью посмотрел на зайца и удовлетворенно погладил переполненное пузо свободной ладонью. - Ачах таш, ак уггам…       И спохватившись, что Мика вряд ли поймёт - пояснил: - Хорошо!       Мика сдержал улыбку и протянул руку помощи. Помог обожравшемуся мальчишке перекинуть ногу через лавку, опереться на него всем весом и с кряхтением и сопением после пары подготовительных попыток - подняться.       И снова тяжелый путь в комнату. Ну - не для Мики, конечно. Мика наслаждался каждым мгновением. Хотя удерживать вес расслабленного и неловкого подопечного было порой не столь уж и просто. Мешок-то с базара он хоть на спину мог закинуть, а тут… Приходилось согнуться, чтобы закинуть одну руку волчонка на свое плечо.       Не то чтобы у них была столь уж значительная разница в росте, но только волчонок и сам сгибался под тяжестью слопанного. Или, возможно - не столько под тяжестью, сколько от болезненных ощущений в растянутой поверх брюшка коже.       Как бы там ни было - эта неловкая возня стала для Мики очередным крайне приятным и одним из ярчайших, если не самым ярчайшим, ощущением жизни.       Эти прикосновения… Не то чтобы имели какой-то эротический подтекст и были более чем невинны. Но будили, будоражили в нем самые похотливые мысли. Ведь он буквально самым непосредственным образом и поучаствовал в этом разнузданном пиршестве - подавая новые и новые тарелки. И теперь мог ощутить… Ну если не весь вес волчонка, то немалую его часть. Ощущать буквально на себе - на плече. Более того - прикосновение было само по себе… будоражащим и приятным. Плотное такое прикосновение.       Ведь волчонок опирался о него словно о какую-то ожившую подставку, без малейшего стеснения и неловкости - всем своим весом.       Прикосновение.       В жизни Мики не часто случались хотя бы такие. Как-то так повелось, что сам по себе он кого-то касаться особо не решался. Не то из постоянного чувства неловкости, не то боясь выдать что-то неправильное в себе.       Ну а к нему самому тоже никто особо прикасаться тоже лишний раз не спешил. Не то чтобы вовсе чурались, брезговали.. Напротив - то и дело норовили затащить в какие-нибудь совместные походы, шалости и баловство. Но меж ним и остальными… Словно бы всегда висела какая-то незримая пленка, барьерчик. Вроде как он и рядом, но словно бы в то же время и не совсем свой, не совсем здесь.       Словно что-то невидимое отгораживало, отделяло его от всех прочих большую часть жизни. И порой Мика с завистью наблюдал как непринужденно кто-нибудь из знакомых мальчишек закидывает порой руку на плечи другого. Или вовсе - запрыгивает целиком, шутки ради. Седлает типа, осаливает.       Даже пару раз пробовал проделать нечто подобное и сам. Но вышло отнюдь не столь уж непринужденно. По-дурацки скорее - неловко, неуклюже и странно.       И больше Мика на подобное не решался.       А здесь… Каким-то необъяснимым образом всё почему-то было словно бы проще. Не то от того, что был он сейчас вдалеке от всего привычного ему мира, где кто-то мог осудить, "не понять", не одобрить. Не то по причине того, что здесь, вокруг - было полно самого вопиющего бесстыдства. Полнейшего пренебрежения к устоям и правилам приличий. Ко всему привычному в его, Микином, мире.       Было… Чуточку проще?       Нет, бред конечно. Но было совершенно точно… как-то иначе. Не так, как раньше.       И вот он ощущает чужую плоть собственной рукой.       Да не просто - мимолетным касанием, рукопожатием или случайном толчком в тесной толпе! Ощущает значительно большей поверхностью тела. Плечами, боком, свободной рукой.       Ощущает…       Упругое, теплое, жаркое тело.       Отяжелевшее и неловкое, податливое… которое так и тянет погладить, потискать, обнять посильнее и никогда-никогда н выпускать из собственных жадных ладоней.       Но нет, разумеется ничего подобного он себе никогда в жизни не позволит. Максимум - честно выполнить свою задачу и попутно урвать своих странных, постыдно греховных удовольствий. Украсть впечатления. До момента, пока останется наедине с собой. И всё это вспомнит. А то и приукрасит какими чуть более нескромными фантазиями.       Но то - лишь наедине, лишь украдкой. Втайне от всех.       А пока - просто послужить подставкой. Опорой.       Соскользнув с его плеча, волчонок перенёс вес на край своей высоковатой кровати и издал очередную отрыжку. Замер в полусогнутом состоянии, не то переводя дух после всех этих усилий, не то прислушиваясь к каким-то внутренним процессам… Не то не решаясь карабкаться на эту кровать самостоятельно. Оглянулся на Мику - этим самым осоловелым, трогательно сонным взглядом и в очередной раз рыгнул.       - Пфух… - посопел, раздумывая что делать дальше и вновь обернулся к зайцу. - Штаны.       "Штаны?".       Мика конечно успел пофантазировать и про это, но… Одно дело в фантазиях, другое дело тут - наяву.       В реальности вся его смелость мгновенно испарялась, стыдливо шмыгала в самый дальний угол и оставляла его наедине с тем, на что он, как правило, никогда не решался.       Штаны.       Те самые, на которые он глазел почти весь путь до базара и обратно. Те самые, которые так нестерпимо хотелось стянуть.       Сейчас это предлагалось сделать так сказать - официально. С дозволения. Хоть и не с теми целями, на которые он втайне надеялся.       Просто даже волки предпочитали спать в своих кроватях не в уличной одежде.       Но даже в этом, вполне невинном смысле - та ещё задачка.       Хотя казалось бы - что тут такого? Просто кусок тряпки. Берешь за края или там за карманы… И просто тянешь вниз.       Устав ждать, Пим даже сам неловко перенеся вес на одну из ладоней, свободной потянул край злополучных штанов вниз. Впрочем дела до конца не довёл - едва не завалился на бок, начав терять равновесие. И вынужден был вернуть ладонь обратно на край кровати.       Мика решился. Неловко, нелепо, ухватился за самый краешек - как раз у кармана. Не ухватился даже, так - ущипнул. Потянул. Словно то-то опасное, ядовитое. Плотно сидящая грубая ткань чуть подалась в нужном направлении, но мгновенно выскользнула из пальцев. Пришлось ухватиться сильнее. Но и тут неудача - слишком уж плотно волчий зад заполнял собой всё.       Мучительно краснея, Мика ухватился за край по-нормальному. И потянул.       И даже вполне честно отвернулся, отвел взгляд от того, на что так тянуло поглазеть хоть одним глазочком. Потянул - и просторная рубаха сползла, опустилась до середины ляжек, занимая место штанов.       Облегченно вздохнув, Мика потянул штаны ещё ниже, скомкал до коленей, а волчонок - неловко переваливаясь и сопя от усилий, высвободил из штанины сначала одну, а затем и вторую ногу.       На ляжки полюбоваться Мика возможности не упустил. Хоть и мельком, да не удержался, скользнул пару раз взглядом. Повертел в руках "добычу" и бросил на лавку. Из кармана выпала пара брусочков, заменявших тут деньги. Их Мика подобрал и уложил на тумбочку.       А волчонок тем временем завозился, поднатужился и попытался вскарабкаться на кровать самостоятельно. Но, как и вчера - ничего из этого толком не вышло. Не хватало совсем чуточку - какой-то ладони до того, чтобы мелкий обжора мог перевалить свой раздутый, отяжелевший живот через край постели. И закинуть следом сначала одну, а затем и другую ногу.       Вчера эту недостающую ступеньку изобразил Мика. Сейчас… Сейчас он порядком устал, да и после всех этих дурманящих, кружащих голову прикосновений… Набрался храбрости и просто помог Пиму поднять выше одну из коленок. Подхватил, подтянул… И общими усилиями они взгромоздили, практически вкатили волчонка на простынь. Тщательно избегая касаться именно той части тела, подтолкнуть которую было бы куда проще и намного логичнее.       Проделав пару шагов на четвереньках, поближе к подушке, маленький обжора со вздохом облегчения повалился на бок. И Мика укрыл его одеялом - ни дать ни взять как заботливая мама. Оставалось лишь подоткнуть одеяло под ноги и сходство стало бы слишком уж до смешного прямым.       Закончив свою миссию, зайчик тихонько вздохнул и совсем уж было собрался удалиться, как был остановлен не то удивленным, не то недовольным восклицанием.       Мика обернулся, а Пим выразительно задрал руки вперед и немного вверх,.       Точно. Рубаха!       Ну с этим уже проще. В какой-то мере.       Мика помог ему избавиться и от этого предмета одежды, одновременно радуясь и немного грустя от того что все остальное уже было прикрыто одеялом. Уложил рубаху на лавку рядом со штанами. И мимолетно и словно бы вскользь "украл" еще немного впечатлений.       Вознаградил себя видом волчонка без рубахи.       Видом относительно тощего тельца с хрупкими, тонкими ключицами, таких же хрупких плеч и несуразно большого, казавшегося невозможным - брюшка. Все это конечно тоже покрывал заметный слой жирка, но в основном он становился куда заметнее только в районе живота. И ниже.       И впрямь - словно арбуз пролголотил. Да не просто большой - преогромный такой арбузище! Целиком.       Ну хотя нет, арбуз-то круглый, а тут… Хоть и кругло, но формы-то все же другой. Особой такой формы. С глубокой ямкой пупка, ямкой и складочкой с пухлого бока и всем прочим, что столь необъяснимо и странно притягивало заячий взгляд.       Довольный собой волчонок с облегченным стоном рухнул обратно на подушку и с наслаждением потянулся - словно дразнясь, издеваясь. И еще больше выпятив это свое пузико Мике навстречу.       "Вот кааак шлёпнуть бы! Прям по этому барабанчику!"       Но, разумеется, ничего подобного он себе не позволил.       Вместо этого заяц лишь подтянул одеяло повыше, укрыл волчонка поуютнее и разогнулся обратно. Постоял у кровати, созерцая как тот мгновенно провалился в сон. И как мило торчит внушительный "арбузик" через толщину простыней и пышного, явно добытого в одном из ограбленных караванов, одеяла.       И отправился убирать со стола посуду.       А заодно и поискать на кухне что-нибудь съедобное и для себя       ^.       $0