Ты снова смеешься в объятьях солнца

ДК встречает его знакомым тихим шуршанием голосов, топотом ботинок и парадоксальным ощущением дома. Витя и рад бы обмануться — нашел-таки свое место, — если бы дело было действительно в месте. Но это же не так. Причина всех чувств таится в небольшой мастерской — вверх по лестнице и налево по коридору. Он знает этот путь наизусть и смог бы его преодолеть с завязанными глазами. «Или совсем без глаз», — мрачнеет Витя, трезво осознавая, что вот-вот его накроет. Ему нужна передышка. Он, не сбавляя скорости, дергает за ручку знакомой двери и входит в комнату. Хотя скорее подойдет слово «вваливается». К счастью, на такое беспардонное вторжение плевать и Вите, и Юре. — Здорова, Юрец, — когда он произносит это, то впервые осознает, что где-то там, на самой грани сознания, боялся (действительно боялся), что больше никогда этого не скажет. Как и не увидит Юру, сидящего за мольбертом, уткнувшегося практически носом в недорисованную афишу. Правда, стоит Вите дать о себе знать, как парень молниеносно срывается с места. И выдает себя с головой. Боялся. Витя знает, что Юра боялся. Видел в тот вечер, когда они торопливо прощались, как страх плещется на дне черного зрачка. Просто не думал, что разделяет этот, казалось бы, беспочвенный страх друга. — О, Вить, здорово! — Юра замирает на расстоянии протянутой руки и весь таки светится. Витя запирает за собой дверь, стараясь не думать, что теперь придется жить с мишенью посередине спины до самого последнего вздоха. Он встряхивает головой и смотрит на Юру. Друг изучает его, скачет с одного фрагмента к другому — смотрит то в глаза, то на макушку, то на размах плеч, то на карманы куртки. Витя отчего-то мнется под этим взглядом, не зная, с чего начать. Как бы он ни старался, сосредоточиться не выходит. Чувствует мрак, скребущийся в запертую дверь, стремящийся пробить-таки широкую спину насквозь. «Я человека убил», — хочет выпалить Витя сдуру, но вовремя одергивает себя. Хотя бы потому, что не он убил. «Ага, тогда скажи: «Я помог убить, да еще и не спас. Обоих». Ведь именно за этим ты пришел, да?» — злится на самого себя, поджимая губы. — Я понимаю, тебе наверное надо че-то там… — выдавливает Витя, хотя понимает, что ни на какие разговоры у него нет сил. — Да не, не надо, — Юра расплывается в улыбке и, кажется, вот-вот загорится, — Главное, что ты вернулся. Витя смотрит на это чудо в поразительно белой майке, выглядящее так, словно оно целиком и полностью соткано из света. И, чего уж греха таить, его самого тянет к источнику. Прямо как тех самых пресловутых мотыльков. Он знает, что бывает с насекомыми на солнце, но не боится. Уж если и сгорать, то в Юриных руках. Лучше места для гибели не найдешь. Поэтому Витя делает шаг вперед, пока друг без умолку болтает про новенький электрочайник, и обхватывает его руками. Кожаная куртка оглушительно скрипит, но даже за этим шумом он умудряется различить резкий вдох. Витя зажмуривается и усиливает объятья, обещая себе, что вот-вот отпустит Юру. — Юр… — бормочет он в родное плечо, практически касаясь губами очаровательной родинки прямо под торчащей косточкой ключицы. От Юры пахнет потом, масляными красками и немного скипидаром. Для Вити это дом, нечто необъяснимо родное и попросту лучшее место в мире. Только сейчас он осознает, что на него медленно, но верно накатывает чувство безопасности. Оно вместе со знакомыми запахами проникает прямо под кожу, убаюкивая в теплых объятьях. Витя поддается этому — ведет носом к шее, проводит руками по спине, безбожно сминая ткань майки. — Ты чего? — Юркин шепот пускает табун мурашек по спине, — Случилось что? Снова этот тон, говорящий «скажи мне, я помогу, я сделаю ради тебя что угодно». Витя не удивился бы, если бы друг решил Луну ради него достать. С Юры станется, да и сам он готов на такое пойти. Даже на большее. Друг. Странно, конечно, что они все еще зовут друг друга «друзьями». Но больше ничего в голову не идет. Да и не придет — в подобной-то обстановке. На районах за такое забивают монтировками, члены группировок хоронят в земле, да и сто двадцать первая статья все еще маячит все за той же спиной. Хоть последнее уже два года как висит молчаливым осуждающим призраком, а не прямой угрозой — Витя все еще помнит о ней. Юра неуверенно укладывает руки на его спину, вырывая Витю из клубка нервных мыслей, и старается лишний раз не шевелиться. Он знает, как друг не любит трогать его во время работы — испачкать боится. Дурачок. Витя и так запачкан будь здоров. По самые локти уже. Он такое никогда ему, конечно же, не скажет. Сколько бы Юра ни болтал о том, что «художник должен видеть грязь и мрак», Витя его в этот самый мрак ни при каких обстоятельствах не потянет. В конце концов, солнце с темнотой не совместимы — взаимоисключающие вещи, так сказать. И вместо любых слов он касается губами шеи Юры. Тот ежится в руках, фыркая, как и всегда. Витю накрывает привычной волной неописуемой нежности, он с трудом сдерживает довольного урчания — боится, что оно выйдет скорее измученным и вызовет лишние вопросы. — Вить-Вить-Вить, — торопливо бормочет Юра, путаясь в словах из-за смеха и попыток увернуться от вездесущих губ, — Я в краске весь. «Лучше уж в краске», — хочет ответить Витя, но вместо этого снова целует, забираясь все выше по шее, останавливаясь прямо под челюстью. Он готов хоть с головой измазаться в гуаши, темпере или чем там Юра рисует. — Юр, — бубнеж тонет за ухом у парня, но Витя не находит в себе сил, чтобы отстраниться, — Я… Он не договаривает — не хватает мужества закончить фразу. Поэтому сдается и прижимает парня ближе к себе. Но тому, кажется, и не нужны слова. Юра хмыкает, сопротивляясь искренней улыбке, и обнимает еще крепче в ответ. Трется щекой в очаровательном жесте и жмется ближе, замирая. Витя устраивает ладонь между лопаток и медленно выдыхает. — Мне вообще-то «Мусульманина» закончить надо, — тихо говорит Юра, укладывая руку на чужую грудь, накрывая размеренно бьющееся сердце своей ладонью. И в любой другой раз Витя обязательно бы отстранился, уселся за спиной Юры и медитативно наблюдал за его работой. Но сейчас не получается — не выходит оторваться от Юры. Витя боится, что если он отстранится, то обязательно перед глазами расплывутся пятна крови, встанут образы мертвецов и угрожающие силуэты бывших сослуживцев. Он жмурится и едва сдерживает жалобное мычание. Так хочется, чтобы эти мысли просто выбили из головы, чтобы они сгорели и никогда не возвращались. Витя вновь и вновь скользит губами по шее, касается языком, оставляя мокрые поцелуи. Каждое следующее движение позволяет забыться, утонуть в ласковых солнечных лучах. Юра же вытягивается навстречу, скользит руками по плечам, словно пытается укрыть и окутать теплом. Витя и забыл каково это. Банальное «как дома» буксует на кончике мысли, когда Юра поворачивается, ища его губы своими. Ласковые пальцы останавливаются на щеке, и Витя не может сдержать дрожь. Он зажмуривается, пока за чужой рукой вырисовываются полосы тепла. И понимает, что хочет окончательно утонуть в Юре. Потеряться и больше не найтись — хотя бы временно, иллюзорно, но разделить этот свет на двоих. Сладкие мысли кружат голову и заставляют кровь закипать в венах. Витя обхватывает его за талию и делает шаг, прекрасно зная, что парень податливо двинется следом. Так и происходит — Юра послушно закидывает руки на его плечи, сцепляя их в замок, и позволяет отвести себя к ближайшей стене. Только красиво, как хотелось бы, не получается, они попутно спотыкаются о рамы и распинывают свернутые ватманы. Витя бы разозлился на себя и собственную неаккуратность, если бы не тихий смех Юры, тонущий за каждым следующим поцелуем. От этого смеха окончательно теряются все ориентиры. — Смотри в банку с краской не угоди, — хихикает парень, хотя знает, что все краски довольно безответственно расставлены у мольберта. Это заставляет Витю скосить глаза в сторону, вспомнив ругань и причитания Юры о высохших материалах. Он наверняка поступает неправильно, когда отбрасывает эту мысль прочь с беглым «Потом». Он молчит и о том, что согласен, чтобы Юра запятнал его с ног до головы. Лучше ходить в ярко-зеленой, золотисто-желтой, грязно-серой краске, чем в крови. Витю передергивает, он сбивается и тут же встречается с встревоженным взглядом напротив. Он знает, что Юра не дурак и все видит: и странное поведение, и бегающий взгляд, и трясущиеся руки. Витя заранее знает все то, что парень хочет спросить. Но как он и говорил: «Такие ощущения тебе не обязательны». Потому коротко целует Юру в губы и опускается на колени. Если бы кто-то узнал — с ним бы перестали здороваться, а то и хуже. «Да забили бы в подворотне, и дело с концом», — невесело думает Витя, сражаясь с пуговицами на комбинезоне, — «Не по понятиям это». Он поднимает голову и переглядывается со стремительно краснеющим Юрой. Смотрит на блестящие приоткрытые губы, на разлетающиеся узкие ноздри и в довершении заглядывает в глаза, переливающиеся ярче, чем все звезды Млечного пути вместе взятые. И эти понятия, уличные банды, кровь, кишки и грязь становятся такими неважными. Все, о чем еще может думать Витя: тепло, исходящее от ладони, опустившейся ему на макушку. Чужая рука не давит, только перебирает темные пряди и легонько массирует кожу. Если честно, Вите хочется прерваться и оставить поцелуй на каждом из пальцев. Юра робко стонет и шкребет ногтями по старой краске на стене. Не будь Витя так занят, то обязательно бы сказал про госсобственность — просто чтобы привести его в себя. Но через пару мгновений ему самому начинает кружить голову и рвать дыхание, стоит провести на пробу губами по чужому члену. Юра коротко шипит и отдергивает руку прочь — не хочет случайно сделать больно. Именно из-за этого трогательного жеста Витю и ведет. И плевать ему на погоняла, обзывательства, выпущенное плевком в спину «пидор». Ни когда Юра так дрожит, так вздыхает и так сладко стонет. Ради такого он мог бы пойти и на большее. — В-вить, — выпущенное с придыханием имя опаляет уши, заставляя вспыхнуть самыми кончиками. А дрожащая рука, коснувшаяся головы, вынуждает отстраниться. Витя смотрит в светлые глаза и движет пару раз ладонью — не может отказать себе в удовольствии. Только после того, как Юра запрокидывает голову и в очередной раз стонет, он поднимается и тянет парня на себя. Того ведет в сторону, и если бы не крепкие руки, то он обязательно бы встретился виском с линолеумом. Витю тянет подхватить его на руки, но знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Думает уже утянуть его на пол, застеленный газетами — не впервой, — но Юра упирается и качает головой. — Стой, стой, стой. Там раскладушка есть. — А… да. Точно, — Витя моргает и чувствует себя полнейшим идиотом. Раскладушка под ними нещадно скрипит, если бы у Вити голова работала чуть лучше, он обязательно распереживался. Но сейчас все, о чем получается думать — Юра, сидящий напротив и торопливо выпутывающийся из одежды. Первой оказывается сброшена майка, а уже следом на пол отправляются Витины кожанка и черный свитер. Юра тянется к нему, цепляется пальцами за цепочку на джинсах, путаясь в звеньях, и целует. Торопливыми, сбитыми поцелуями соскальзывает по щекам, к линии челюсти и ниже, пока его руки борются с ремнем на чужих джинсах. — Лучше сядь, — Витя удерживает его за бедра, приподнимает, а следом вытягивает собственные ноги так, чтобы Юра сидел на нем. Быстро разбирается со штанами и бегло облизывает ладонь, прекрасно осознавая, что за ним наблюдают — слышит по изменившемуся дыханию. Он старается не думать о том, как выглядит со стороны. Витя отводит взгляд и смотрит только за собственными движениями: как пальцы пробираются за резинку Юриного белья, едва задевают член, заставляя Юру вздрогнуть и нетерпеливо дернуть бедрами. Витя криво улыбается, слыша едва различие просящее: «Ви-ить». И обхватывает уже обоих рукой, двигая на пробу. Юрин резкий вдох говорит о том, что он все делает верно. На раскладушке не удобно — натянутая ткань покачивается из стороны в сторону, пружины скрипят, да и Вите то и дело чудится, что хлипкая конструкция под ними вот-вот развалится. Но все беспокойство улетучивается в одну секунду, стоит ему снова взглянуть на Юру. Витя рассматривает тревожно сведенные брови и хочет протянуть свободную руку к парню. Но вместо этого гладит по боку и ускоряет движения, заставляя парня застонать. За его плечами разгорается солнце. Витя не перестает вглядываться в чужое лицо, любуясь длинными ресницами, приоткрытыми губами и вспыхивающими на свету локонами волос. Он быстро моргает, пытаясь сбросить пелену, пока не понимает, что свечение никуда не пропадет. За Юриной спиной — из окна, — действительно расплывается солнечный вихрь. Витя все же думает, что у него съехала крыша на фоне произошедшего. Но лишь на секунду, пока яркие лучи подсвечивают вокруг головы Юры самый настоящий нимб. А следом парень уже сгибается, и все заканчивается. Хотя Витя знает, что в самом Юре этого света предостаточно. Он перехватывает его, чувствуя как парень упирается лбом ему в грудь, и прижимает крепче к себе, словно пытается впитать этот внутренний свет в себя. На секунду становится страшно, что он его запятнает. А потом понимает — Юра такой чистый и светлый, что никакая грязь не прилипнет к нему. Только Витя один, разве что. Но для себя он делает скидку. Пока что. Юра рвано дышит, и каждый его вздох бьет прямо в нутро. Он цепляется за руки Вити, подается бедрами навстречу и кончает с протяжным стоном. Юра пытается заглушить его, спрятавшись в чужом плече, но получается только громче. По крайней мере Витю этот звук оглушает и доводит до края, так что он сам дергается, напрягаясь. Зарывается рукой в волосы дрожащего Юры, мягко поглаживая, и пытается восстановить дыхание. А под смежными веками все светится, расплывается переливчатыми пятнами, накатывая мягкими волнами. Медленно, но верно липкая дремота захватывает его, крепче сжимая в объятьях. Юра возится рядом с ним, приводя друга в чувства. Витя распахивает глаза и ловит себя на том, что действительно успел провалиться в полудрему. Тем временем Юра поворачивается в его руках и касается лба. Отводит короткую челку, перебирает пряди между пальцев и выглядит невероятно счастливым. На красиво очерченных губах то и дело мелькает тень улыбки, которую так и хочется сцеловать. Витя приводит желаемое в жизнь лишь потому, что не хочет лишний раз шевелиться. Юрины пальцы лежат поверх его груди, легонько поглаживая кожу, медленно, но верно разгоняя скопившиеся тьму и мрак. Становится легче. По-настоящему легче. Пресловутое «Люблю» бьется под кожей, пульсируя сверхновой и разгоняя частички света по венам. Всего лишь нужно разомкнуть губы и сказать на полувыдохе, но… Всегда есть это гадкое «но», из-за которого Витя крепче прижимает Юру к себе и оставляет поцелуй в волосах. Сказать хотя бы так — без слов, без лишних звуков, без опасений, что его отвергнут. Он не ожидает ответа, но тут пальцы накрывают плечо, обхватывают руку и сжимают. Комментарии тут излишни, на Юркином языке это значит: «Я тоже».