Энтойкия

В родственных душах Серёге упорно виделась какая-то лажа. Нет, само собой, идиотизмом было считать метки судьбой, даром с небес и ещё какой-нибудь лабудой, в которую верили девки со двора. Но и воспринимать их просто как данность или, тем более, плюс, Серёге тоже не нравилось. Какие, нахуй, плюсы у несводимых пятен, которые полезли у всех облучившихся после начала войны? Вот городским хорошо, сидят на жопах под интерфераторами, и ничего им не мешает, ебутся с кем хотят. Хотя и из городских бывали люди с метками — они ж появлялись у всех, кто хоть немного радиации хапнул. А потом и у детей тех, кто облучился. Они уже почти всей страной мутанты. Не дичают, как Бродяги — и на том спасибо. Мать вот ему с детства свои сказки рассказывала, как встретила батю, влюбилась на всю жизнь, а потом потеряла. И остались у неё от него Серёженька, несколько фоток на жёстком диске — их мать с древнего своего телефона туда перенесла и хранила в серванте, рядом с посудой от прабабки, — и поблекшая метка с мужским именем. Она её, задумавшись, часто наглаживала, сидя на кухне у окна. На Серёгу с возрастом эта сцена наводила всё больше тоски. Жалко было мать и неуютно. Влюбилась в мужика, и всю жизнь теперь тоскует. Серёга то его знать не знал, а для матери это, наверное, самым важным в жизни было. Из-за меток! Встретились бы они так, познакомились бы, как нормальные люди раньше, завели бы семью, так она после смерти и отпустила б его спокойно. Может, нашла еще кого, она же ласковая, добрая, ей какого мужика работящего подцепить не трудно, Серёга бы проконтролировал, нормальный там вариант, можно ли ему мать доверить. А так — напридумывала про предназначение и смысл жизни, и остаток этой жизни просидела на комбинате да на кухне с кислой миной. Зачем? Нет, это всё Серёге вообще не нравилось, примерно как не нравился Харлей, вьющийся вокруг Маринки. Метку Маринки он подглядел спустя месяц после того, как подцепил на комбинате и впервые подкатил. Прямо на запястье, рядом с голубыми венками, у неё чернело «Арик». Чё за Арик, Серёга не ебал, и на всякий случая поглядывал за всеми знакомыми Аркадиями в Магнитке, надеясь, что Харлея до облучения звали каким-нибудь Эдиком-педиком. Что там было с меткой у Харлея, он знать не знал. Может, у Бродяг метки вообще гниют, они ж совсем дикие, нахуя им пара? Серёгу устраивала жизнь без метки. Он не знал, почему родился и жил без метки, но его это не волновало. Там могла бы оказаться какая-нибудь Соня, девчонка, которая клеилась к нему со школы, или толстая Катюха, которая жила этажом ниже их и ебала ему иногда мозги, бегая за солью и строя глазки. Ни ту, ни другую Серёга видеть не хотел, а если бы на коже появилось имя кого-то из них — ему бы пришлось. И видеть, и чпокать, и жениться, детей заводить, семьянином заделываться. А Серёга не их хотел. Ему была нужна Маринка, без Харлеев и Ариков. Так Серёга и жил, нормально жил, на работе батрачил, стране помогал, за Маринкой ухаживал. И всё было нормально, пока однажды днём он не почувствовал, как на плече, там, где кожа была мягкая и чувствительная, вдруг нестерпимо зачесалось. Он это место сначала не трогал. Потом начал чесать. Потом вернулся домой со смены и попросил у матери какой-нибудь крем. Крем не помог. Чистя вечером зубы, Серёга посмотрел в зеркало на болючее место — и обомлел. Там проступали какие-то черные пятна. Они были похожи на метку, любую метку, какую он видел до этого у других людей, но не составляли из себя никакого имени. Пока что. Серёга простоял пару минут, тупо глядя на пятна, а потом психанул — и расчесал кожу до крови. И решил, что с Харлеем надо кончать. *** Перед отправлением за бригадой Типалова решили переночевать дома. Митя лежал на раскладушке в квартире Веры Петровны, то есть, мамы… нет, называть её мамой он не мог. Слово мама, как ему казалось, должно нести в себе заботу и любовь. А женщину перед собой он не знал и не помнил, как не знал и Сергея, и этот город, и самого себя. Он был каким-то учёным с объекта «Гарнизон», который для чего-то отправился в лес и облучился. Сергей сказал, что идёт война, и под радиацией в лесу нельзя долго торчать. Что, он, как учёный, не знал этого, что ли? Или у него была очень важная миссия, которая оправдывала все риски? Или он отправился в лес подготовленным, а там с ним что-то случилось, и теперь ему нужно вернуться, сказать своим, что с ним всё в порядке… Не в силах уснуть то ли от обилия информации, то ли ещё от чего, Митя встал и тихо прошел в ванную, чтобы умыться. Осмотрел себя в зеркало. Он был, наверное, собой — узкое лицо, такое же, как у Сергея. Тонкие губы. Широкие плечи, небольшие мускулы под футболкой, которую ему отдал брат: он оказался чуть шире Сергея, и свободная одежда прилегала к телу. Сергей взвился, когда увидел: мол, с чего это городской учёный и его самого обогнал, если они должны быть одинаковые, а он, Серёга, с детства пацанов мутузил, и всё равно всеми считался дрищом. Митя подумал, что учёным, которых ненавидит весь мир, наверное, приходится заниматься и физической нагрузкой, но брату в ответ только пожал плечами. Митя снял футболку. На груди обнаружился едва заметный округлый шрам, белый и на вид старый. Он проследил взглядом несколько родинок на груди, перевел взгляд на жилистые руки и заметил что-то темное на внутренней стороне плеча. Повернул рукой к свету, наклонил голову — и обомлел. На мягкой коже вдоль руки проступали чёрные буквы. Они были написаны просто, немного коряво, но их было легко прочитать. Буквы складывались в имя. «Сергей». Митя не понимал, что это значит. Эта надпись была у него, когда он очутился в лесу? Татуировка? Он знал какого-то другого Сергея? Или набил её на случай, если надо будет найти того, к кому можно обратиться… вернуться к брату, если что-то пойдет не так. Если он знал, что в лесу можно облучиться и потерять память, было логично оставить себе подсказку. Хотя он мог набить имя кого-то с «Гарнизона», или координаты, или просто название места, в которое ему нужно было вернуться. Да и — татуировка? Митя наклонился к раковине, включил воду и попробовал смыть буквы. Они остались на месте. Тогда он потер сильнее, капнул мыла — кожа покраснела от трения, но темные края букв не поблекли и не потёрлись. Митя пошарился по ящичкам, нашел спирт и попробовал снова, но ничего не изменилось. Действительно татуировка. Радикально… с другой стороны, если он надеялся в случае неудачи найти брата и попросить о помощи, всё получилось, как было нужно. Сергей нашёл его неслучайно. И ему отчего-то казалось, что от татуировки исходит какое-то внутреннее тепло. Словно бы она значит что-то ещё, что он не совсем понимал. Митя постоял в ванной ещё пару минут, затем спокойно оделся и вернулся в кровать, ничего не решив. Сон настиг его какое-то время спустя. *** Серёга сидел после ужина, поглядывая на Маринку в другой части комнаты. Метка перестала чесаться у него вскоре убийства Харлея, когда он, возвращаясь домой, обнаружил пацанов, избивающих парня с его лицом, притащил того домой и узнал, что у него есть брат. Близнец. И были они оба из пробирки — не родила мать никого от своего суженого, не успела. Его самого это не колыхало. Не просто же так он батю не помнил. Нет, Серёгу всё устраивало — конкурент устранён, до бригады добрались, Егора Лексеича его помощь, как и подарок в виде нового Бродяги, убедили оставить обоих. Всё зашибись как складывалось! Вот только Маринка, которую он спас от харвера, поцеловала Митяя, а не его. Понятно, что перепутала, она ж не знала, сейчас вообще притворяется, что не было ничего такого. Митя посмеялся и сам уже, видимо, забыл. А Серёга всё равно бесился. Брательник сидел снаружи, у обрыва, и любовался видом. Ему до Маринки дела-то не было. Серёга невольно задумался, до кого было. Какая-нибудь умненькая цыпочка на «Гарнизоне»? Молоденькая девчонка в городе, ждущая его дома, как моряка? Митяй сам же не знал, кто мог его ждать. Может, колыхало у него там что-то. Когда Серёга рассказывал про «Гарнизон», у Мити в голове всплывали обрывки воспоминаний. Может, подтолкнуть его, поговорить про девок, чтоб он там кого-то вспомнил, и к Маринке не думал катить? На всякий случай. У него же должна быть метка, подумал Серёга. Он её видел? Он вообще знает, в смысле, помнит, что такое метки? Или у него, как и у Серёги, ничего нигде не написано? Хотя у него-то теперь написано… Серёга догадался, когда зуд прошёл, что это метка закончила появляться, и теперь можно задрать рукав и посмотреть, что там. Серёга не смотрел. Он бесился, постоянно думал о руке, а потом обмотал плечо бинтом, отводя взгляд, чтобы соблазна не было. Серёга знал, что у него там не имя Маринки. У неё уже была метка, и ничего с этим не поделаешь. Серёга знал и всё равно иногда мечтал, что как-нибудь случайно порвёт рукав, и бинт сразу, в лесу, глянет — а там будет ровным и аккуратным почерком: «Маринка». Тогда он сможет подойти к самой Маринке и довольно показать, и сказать: забей на твоего Арика, смотри, ты — моя! Серёга мечтал и сам злился. Во-первых, так не бывает. Во-вторых, пятен у него было немного, под короткое имя — для какой-нибудь Сони или Кати. Ему казалось, правда, что первая буква, то есть пятно, была похожа на «М», и он, вспоминая, всё равно начинал представлять себе, что у него на руке нет ни Сонь, ни Кать. Может, просто почерк такой сплюснутый! Или имя у Маринки на его руке сокращено необычно, на городской лад, например, до «Мари» — он ни разу не слышал, чтобы её кто-нибудь так звал, но сам бы начал, если бы было надо. Красиво же. В Маринке всё красиво, даже то, чего нет. В-третьих, продолжал перечислять Серёга, одёргивая себя, букву «М» на месте пятна он выдумал, и надо было почаще себе это напоминать. В-четвертых, наконец, все это в принципе было хуйнёй собачьей. Он ненавидел метки как раз потому, что они отбирали у людей выбор. Они ведь даже не влюбляли друг в друга помеченных — просто любой, кого Серёга знал, встречая пару, думал, что у них будет любовь до гроба. А так не бывает! Они сами фантазировали, что будет, и попадались в ловушку. И Серёга вот-вот попадётся, хотя знает, что это бред! Маринка ему нужна без меток, а с меткой никто не нужен. И если рукав у него порвётся, он только разочаруется, когда увидит не то, чего хочет увидеть. Поэтому ему было надо ничего не хотеть видеть. Так было нормально. А то он совсем уже. Как баба. *** Митя заметил чёрные буквы чьего-то имени на запястье у Маринки, когда они остановились на привал, устав петлять по лесу. Что сделала ведьма и как выбраться обратно к бригаде, они уже не понимали. Индикатор дозы облучения — электромагнитного воздействия со спутников, а никакой не радиации, — поблескивал на запястье. Митю он уже не волновал. Сергей сказал, что хуже превращения в Бродягу не будет, загнуться и стать лешаком Митя за время пути до Ямантау не сможет при всём желании, а там его примут свои и отправят в город, чтобы вылечить. Индикатор Марины показывал норму. Она сидела, уперевшись локтями в колени и сцепив руки, и рядом с индикатором, на другом запястье, Митя и заметил буквы. — Это у тебя татуировка? — спросил он. Маринка сначала не поняла, а потом проследила его взгляд и вскинулась: — Тебе чё? — Ничего. Я спросить просто, — извиняющимся голосом сказал он. Маринка помолчала немного, а потом, кажется, смягчилась. — Никакая не татуировка, обычная метка, — и она подтянула задравшийся рукав формы. — Я не знаю, почему она на виду. На запястье — это на самом деле ещё не прямо на виду, но у большинства знакомых Маринки метки располагались ближе к плечам, на груди или на спине. Хотя она слышала, что бывали люди с метками на пальцах и даже на лице; это было неудобно и почему-то считалось постыдным. Она не знала, почему. Да и плевать. Митя, тем временем, удивился: — Метка — это в каком смысле? Маринка удивилась в ответ, оглядывая его с подозрением, а потом вспомнила: — А, память ж отшибло… и ты таких вещей не помнишь? Маринка была на переговорах с Егором Алексеевичем и прекрасно слышала, что Митя пришёл к Серёге, не зная даже собственного имени, но он всё равно напомнил: — Иногда мелькает что-то, вроде как сцены, знакомые лица… а про метки я ничего не слышал. Маринка усмехнулась: — Это ж как посрать сходить. Срать-то ты помнишь как? — Митя никак не отреагировал на шутку, и она решила перестать ёрничать. — Метка — это типа отметина, с кем лучше всего трахаться и семью заводить. У всех написано имя пары, с которой они будут дохуя счастливы вместе. Какая-то там байда про совместимость. Они от радиации появились у всех, кто облучился. И потомкам передались. У нас чуть ли не все помеченные, в городах поменьше, наверное. Она легкомысленно пожала плечами. Митя, не зная, что сказать, ляпнул: — А у тебя что написано? — Не твоё дело! — сразу огрызнулась она. И мгновенно остыла, подумав, что Митя ничего плохого не имел в виду. Он был как ребёнок — мелкие тоже часто подходили ко взрослым и интересовались, какие у них метки. И свои показывали. — Арик какой-то. Не знаю. Хуй с горы, может, вообще городской. Нахуй надо. Митя решил не допытываться, почему Марина так говорит про человека, который должен быть с ней, по её же словам, идеально совместим, но задумался об остальном. И, не давая пробраться в голову мыслям о том, что написано у него самого, заговорил: — Известно, что излучение ускоряет вегетацию и провоцирует в людях и технике процессы, которые делают из них подобие диких животных. Эти процессы, наверное, учитывают гормональный фон и тип нервной системы людей, запускают определение оптимального сочетания двух организмов, доступных для анализа. А мозг интерпретирует это сочетание и выдает проекцию в виде метки с именем, причём всё идёт в обход сознания, и никто ничего не понимает, — он поморщился, заходя в тупик, — но откуда фитоценоз берёт информацию, если его частью становятся только Бродяги и Ведьмы, и то не сразу? Маринка молча слушала. В её глазах снова появился какой-то странный блеск, который возникал всякий раз, когда Митя начинал рассуждать. Для неё, да и других лесорубов, он походил на диковинку: выглядел опрятным, разговаривал без обсценной лексики, знал научные термины, которые они и в школе, наверное, не проходили… и был при этом Бродягой. Странное должно быть сочетание. Мите казалось иногда, будто он весь целиком — странное сочетание. Человека и леса, города и бригады, совести и поступков, разума и оболочки. Любви к жизни, даже той, какую он видел у бригады — уродливой, гниющей изнутри, тупой и какой-то неправильной, — и всё больше растущего желания лечь под одним из деревьев и отдаться лесу. Он, конечно, не знал, что с ним тогда будет, но и под руководством Типалова, подсказывало ему нутро, ничего хорошего ждать уже не стоило. И всё-таки что-то Митю у него держало. Мнимое чувство защищённости. Возможность рассчитывать на помощь в пути на «Гарнизон». Желание защитить Марину — от чумоходов, других бригад, всяких придурков, выпрыгивающих из штанов, от леса… нужна ли защита самой Маринке? Нет, это всё не то. Вот тогда-то Митя и подумал о брате. — Метки всегда означают возможность установления именно романтической и сексуальной связи? — спросил он у Маринки. Маринка нахмурилась. — Вроде как. Не знаю, — она склонила голову, разглядывая грязь, скопившуюся под аккуратными розовыми ногтями. — Никто не проверял. Тем, кто встречает пару, проще потрахаться, чем яйца мять и дружбу водить. Звучало логично — и очень по-лесорубски. Значит, это была не татуировка. И вовсе не предусмотрительность Мити привела его к Сергею, а обычная случайность. С другой стороны, может, это и вовсе была воля леса: лес выяснил, кто подходит Мите, и подтолкнул его к дороге, на которой его подобрали и отвезли к брату. Вот только совместимость с братом… близнецы вообще не могут быть совместимы. Это элементарное знание, заложенное в основах генетики, и вряд ли им обладал один только Митя. В этом упорно виделась какая-то… Сергей назвал бы это лажей, наверное. А ещё Сергей ударил бы его по лицу, если бы узнал, что у Мити на плече его имя. Хотя… — Марина, я же правильно понимаю, что у обоих совместимых людей должна быть метка с именем? Не только у одного? — Ясен пень, — сразу ответила Маринка, — смысл, если только у одного? Митя почувствовал, как холодеет. Нет, Сергей не пытался ударить его по лицу. Он не знает? Смирился? Думает, что это ошибка? Может, он всё-таки что-то не так понял… — А у тебя есть там что? — игриво хмыкнула Маринка. Митя подумал, как бы повежливее её послать. Желание было грубое, будто от какой-то другой его части, и ему не понравилось. — Я не могу показать, — уклончиво ответил он. Маринка хмыкнула, но не стала допытываться. — Ладно, харе жопы отсиживать, — сказала она, по-мужицки хлопнув ладонями по коленям, — пошли выход искать. Вставая, Митя бросил взгляд на стоящий неподалеку старый крепкий пень с отвалившейся корой. И понял, что делать дальше. *** Серёга устроился на путях в километре от станции «Пихта» под палящим полуденным солнцем и смотрел вдаль, в ту сторону, куда утром ушла раненая Талка. Ему было, наверное, жаль её. Да и Матушкина. И себя тоже жаль было, с унижением подумал Серёга. Плевать на него Маринке. Арик у неё там, не Арик — Серёга хоть наизнанку вывернется, а всё равно не даст ей ничего, что она от мужика хочет. Он-то и не понимал, что она хочет! Сказала бы хоть! Он же и так, и эдак, а она теперь — с Митькой… Он услышал шелест гравия сзади и резко обернулся, готовясь подскочить. По путям к нему шёл Митя. Вспомнишь говно. — Чё надо? — отбрил он. Митя замер метрах в десяти от него. Он глядел на Серёгу с непонятной смесью спокойствия, потаённой злобы и какой-то странной жалости. Эта жалость могла бы опалить Серёгу стыдом и ненавистью за то, что его смеют жалеть — но не опалила, вместо этого странно отдаваясь где-то в желудке. Митя остановился в метре от него и присел рядом. — Я не был с Мариной, — сразу сказал он, опасаясь, наверное, что Серёга снова не дослушает и полезет драться. Но Серёге уже не хотелось драться. Он чувствовал себя воздушным шариком, который потихоньку сдувался, слишком медленно, чтобы дожидаться, когда его можно будет спокойно выкинуть. Лопнуть — и дело с концом. — Но хотел же? Митя посмотрел на кромку леса. — Хотел. Плечи у Серёги поникли. Митя не знал, что сказать. — Она… — Митя запнулся, подбирая слова. «Мне не нужна»? «Не в моём вкусе»? «Хочет не меня или тебя, а какой-то идеал в своей голове»? «Не ты»? — Заслуживает кого-то более подходящего. Голос Серёги прозвучал тихо. Митя понял, что это не намёк на то, что он, Митя, Маринке не подходит, что он какой-то не такой. Это сам Серёга, который раньше пёр, как танк, устал биться головой о стену. — Марина рассказала мне о совместимых людях, — сказал Митя, просто чтобы поговорить с братом о чём-то, — и о метках. Их ведь создает лес. — Ну да, — ответил Серёга, не понимая, как чему он клонит, — всем, кто облучился радиацией. Митя поморщился. Ладно бригада, да хоть Маринка — но неужели даже брат не хочет верить, что никакой войны не было?.. — Не совсем, — сказал Митя, не решаясь начинать бесполезный спор, — все, кто попал под излучение, становятся частью местного биогеоценоза. Здешние леса объединены в один огромный фитоценоз сетью мицелия, или грибницы, — он объяснял то, что сказал тогда Маринке. — Фитоценоз постоянно отправляет по всем сетям потоки информации о своих составных частях. И людям тоже. Не обязательно Бродягам. Бродяги это просто чуют, и Ведьмы чуют, а остальные — нет. Зато метки появляются у всех. Серёга невольно заслушался. Слова Мити звучали не более дико, чем обычно, и он всё равно не всё понял. — То, что метки проступают, это понятно. Что мы часть леса, тоже, хотя и ебануто звучит. Дальше-то что? — Да ничего, — смутился Митя. Практической пользы с его слов никакой, а он помнил, что Серёге, как и остальным лесорубам, только она нужна. — Но если у леса есть своя воля, то он и делает это не просто так. Во-первых, лес может отметить только тех, кто входит в фитоценоз — о других он не знает. Значит, люди, облучившиеся за пределами фитоценоза, либо не получают меток, либо не могут знать о совместимости с членами других фитоценозов. У пар не всегда идеальная связь. Она просто самая лучшая из всего, что может найти лес. Митя помолчал, давая Серёге это обдумать, и, не получив ни ответов, ни вздохов облегчения от того, что ему не обязательно надо спать с братом, продолжил: — Во-вторых, если лес это делает, значит, ему это нужно. Возможно, члены фитоценоза, подходящие друг другу, полезнее в паре. Они чувствуют себя хорошо в отношениях. И лесу хорошо. И помогать ему они будут охотнее. Митя и сам не был до конца уверен в том, что говорил, но Серёга хмыкнул: — Это типа он о нас так заботится, что ли? По-своему. — Получается, что так, — согласился Митя. Серёга снова замолчал. Где-то на задворках сознания он думал о том, что Маринкин Арик всё-таки кто-то с Магнитки, максимум с ближайших городов. Может, «спортсмен» — как-то же он хапнул радиации. И не в каком-то лесу, а в здешнем. Они однажды встретятся и узнают, насколько хорошо их друг другу подобрал лес. Может, лучше и не придумаешь. А может, Маринке вообще сложно подобрать идеального мужика, и лес от балды решил, что и так сойдёт. А потом с чего-то решил и Серёге подобрать пару. А он, Серёга, даже не удосужился посмотреть, что там за подарок. Метка, скрытая бинтами и длинным рукавом, показалась Серёге теплее, чем обычно. Он придвинулся чуть ближе к Мите. Тот не отстранился. Каждый думал о своём. Никто из них не считал, сколько прошло времени перед тем, как до них добежал Костик. — Ёпта, уже помирились, что ли? — раздосадовано крякнул он, и, не дождавшись ответа, продолжил, — дядь Егор деревья отмечать собрался, всю бригаду собирает. Кроме суки Алабаевской, — добавил он и странно взглянул на Серёгу. Тот едва заметно помрачнел. Мите показалось, что метка на его плече похолодела от этого взгляда. Они встали с путей и побрели на станцию. *** Городские на «Гарнизоне» отправили их с Маринкой в медблок на осмотр. У Серёги ничего серьёзного не было — и его отправили в душ, смыть с себя грязь, а потом осмотрели ещё раз. Медсестра, симпатичная дамочка средних лет, вперилась взглядом в мокрые бинты на плече, которые Серёга по привычке так и не снял. — Молодой человек, это никуда не годится! — проворчала она с хмурым лицом. — Мокрые бинты никаким повреждениям погоды не сделают. — Нет там повреждений… — устало буркнул Серёга. — Это так просто. — Бравируете храбростью перед девушкой? — предположила она. На губах заиграла благодушная улыбка. У Серёги не было сил ей отвечать. — И всё-таки, их стоит хотя бы поменять. Позволите? Серёга молча протянул ей руку, давая разбираться в промокших узлах. Он подумал о том, что Серёга, который не отправился ещё ни в какую командировку, да и не влюбился ни в какую Маринку, — это было в прошлой жизни, наверное, — обязательно лапнул бы эту бабу за жопу или сиськи хотя бы разок, просто чтобы было. Серёга, влюбившийся в Маринку, сделал бы это помягче, самодовольно, потому что — почему нет. Нынешний Серёга не испытывал никакого желания даже пытаться. Что-то ему подсказывало, что городским такое поведение пришлось бы не по нраву, а испытывать гостеприимство, когда стены осаживает разъярённая Алёна с бригадой, вообще того не стоило. Он очнулся, когда услышал тихий вздох медсестры. Поглядел на неё. Медсестра смотрела с пониманием и лёгкой жалостью — и эта жалость ему не понравилась. — Тяжко, наверное, с такой, в вашем-то социуме? — участливо сказала она. Серёга не понял. Повернул внутреннюю сторону плеча к себе, наклонил голову — ему показалось странным движение, которого он избегал столько времени, — и замер. На мягкой коже, не так далеко от подмышки, чернели четыре буквы — как он и думал. Но там была ни Соня и не Катя, и никаких других девчонок там тоже не было. Метка гласила: «Митя». — В городах это уже давно нормально, — аккуратно сказала она. — Все всё понимают, и скрывать не надо. Серёга оторвал взгляд от метки, посмотрел на медсестру и как бы ощетинился, но не нашёлся с ответом. Медсестра неловко глядела в ответ, а потом будто вспомнила: — Ярославу Петровичу нужно поговорить с вами и вашей подругой, зайдите к нему после осмотра. А потом вас хотел увидеть Дмитрий, — она улыбнулась. — Осмотр на этом закончен. Можете зайти вечером, чтобы заново обработать царапины. — Спасибо, — просто буркнул Серёга, натянув грязную одежду, и вышел из блока. — Ты знал, что у тебя есть близнец, — сказал Серёга несколько часов спустя, когда Ярослав Петрович, седой дедушка, встретивший их у входа, отпустил его и Маринку побродить по объекту. Пока — под охраной. — Чё-то ты не сильно удивился, когда нас увидел. Дмитрий Башенин, его брат — настоящий брат, — смущённо улыбнулся: — Я… наводил справки, — кивнул он. — Но связаться с нами не пытался. Даже мамке не писал, — заключил Серёга. — Сергей, я признаюсь честно, — резко сказал Дмитрий и остановился посреди пустого коридора. У Серёги почему-то язык не поворачивался называть его Димоном или, тем более, Митькой. — Я никогда не рассматривал Веру Петровну или вас как членов своей семьи. Я ведь рос в городе, в других условиях. Нас ничего, кроме общей ДНК, не связывает. Не сочтите за грубость, но так уж я вижу ситуацию. Серёга снова не нашёлся, что ответить. Это начинало раздражать. Когда мать сказала, что Митяй — его потерянный брат, Серёга принял это как данность. Брат так брат. Родной человек. Семья, блядь. Какая, нахуй, разница, знали они друг друга или нет? Ну пропустили этап братских пиздиловок в детстве, подумаешь. Серёгу и без этого пиздиловками не обделяли. Дмитрию, да и Мите, они вовсе были не нужны. Серёгу опалило разочарованием. Это он был готов принять брата, скажи тот хоть слово, но этот-то брат — городской. У них не так там всё. Им плевать друг на друга, родные у них люди или чужие. Они только вид делают, что не плевать. И их с Маринкой пустили, чтобы вид сделать, ну и не оттирать потом кишки со входа. И Дмитрий с ним общается, чтобы притвориться, что ему есть дело до брата. Может, выведать чё-то хочет. Серёге так всю жизнь говорили, и Серёга уверенно в этом убеждался. Дмитрий молчал. Серёга заметил у него на шее, почти у подбородка, четыре буквы — «Лена». Вспомнил, что у Митяя на этом месте была тёмная неразличимая клякса — то ли грязь, то ли родимое пятно. Стоять, понял вдруг Серёга. Это чё получается — у Митяя тоже его имя на руке было, ага? А про метки ему Маринка рассказала. Он всё знал, получается. Да пиздец. — Вы же тут опыты свои проводили, — начал Серёга немного спустя, когда молчание затянулось. — И ты… вы… сделали копию. Типа сознания. И в лес загрузили, так? Дмитрий забавно поморщился. — Типа так. Нейроконтур, снятый с моих собственных показателей. Мы предполагаем, что фитоценоз представляет собой подобие нейросети. Он должен был «загрузить» на себя то, что вы называете моей… личностью. Конкретных предсказаний о том, что с ней стало бы потом, мы не делали. Тем удивительнее оказался результат, — и его глаза странно блеснули. Учёный, мать его. Их мать, получается. — Ну, херня вышел результат, — хмыкнул Серёга в ответ. — Митяй… погиб же. Сердце отозвалось какой-то глухой болью, а за ним потянуло в районе метки. Серёга теперь знал, почему так. От этого было не по себе. Он не понимал, как относиться к тому, что лес выбрал ему в пару — самый лучший вариант, человека, подходящего для совместной, сука, жизни, из всех тех, что имелись, — именно Митю. Брата… или не брата… блядь, да хуй его разберёт! Если так подумать, в Мите было и от Харлея. Вот уж с Харлеем Серёга точно не хотел быть связан. Нет, лес создал нового человека из того, что предоставили ему братья Башенины — сознание бездушного учёного и умирающее тело мутировавшего мудака. Так себе сочетание. А получился ничё такой Митяй. Немного учёный, немного мудак. Он вообще был человеком?.. А Дмитрий удивлённо вскинул брови: — Но образец… Митяй, как вы сказали, — поправился он, — не умирал. Серёга замер. — Не понял? Я ж сам видел… Митяй на его глазах утянул за собой Типалова на дно бризолового колодца. Он это видел, и вся бригада видела, и все понимали, что на дне теперь покоятся два замурованных в чумоходах человека. Митяй — он ж герой. Он с бригадиром покончил, чтобы Маринка и Серёга могли сбежать. И они смогли… дождутся, когда Алёна смирится с поражением, нарубит «Вожаков» и уедет — и сбегут. Может, в Челябу. Начнут жизнь в городе. Приживутся. Надо будет мамке позвонить, сказать, что с ним всё хорошо… А вдруг Алёна за ней придёт — узнавать, куда сынуля делся? Она ж его из принципа искать будет, он Костика вальнул… значит, нельзя мамке рассказывать ничего. Надо на дно залечь. Ничё, потом он её отыщет. Тоже в город вывезет. Это у Холодовского в городе не получилось, ну так он ж не один такой пытался. У них получится. Не просто так Митяй за них умирал. — …Митя, — ответил Дмитрий, глядя ему в глаза, — это уникальное творение леса, новая форма жизни. Он всегда был частью фитоценоза, и его смерть не была смертью в человеческом понимании. Нейроконтур моего сознания, обогатившись новыми данными, наверняка вернулся в свободное перемещение по сети. Вероятнее всего, теперь он является еще одним членом экосистемы леса и обладает собственным сознанием — но мы не можем сказать наверняка, пока не увидим его своими глазами. А для этого он должен нам показаться. Серёга почуял, что Дмитрий клонит в какую-то очень конкретную сторону. — Образцу не чужды человеческие эмоции сложнее животных инстинктов. Те наблюдения, которые мы успели сделать, показывают, что он способен испытывать чувство привязанности. Вы сами сказали, что он пошёл спасать вас из плена. Из братских чувств, как я полагаю. — Да не ебу я, — уставше возразил Серёга, — Он когда пришёл, начал заливать про то, что не брат мне, и что его лес слепил из Харлея и… и вас. И пришёл он хуй знает зачем. Кто ж его поймёт-то теперь, — и он раздосадованно дёрнул плечами. Дмитрий как-то спокойно улыбнулся, будто был уверен, что знает ответ, но решил никому его не говорить. — Вы и Марина Петровна можете оставаться здесь, сколько вам будет необходимо. Об отъезде бригады Алёны Вишнёвой мы сообщим — как только, так сразу. Ярослав Петрович уже указал выделенные для вас комнаты? — Мудаки они тут все какие-то, — уверенно заявила Маринка. — ходят так, будто все про всё знают. А нам не говорят ничё. И за людей не считают. Ненавижу городских. К «Гарнизону», как оказалось, шла хуева туча входов, большая часть которых была спрятана очень хитровыебанно, Серёга бы в жизни о них не догадался. Когда Алёна подуспокоилась и велела бригаде заняться вырубкой, у той двери, куда они смогли ворваться, убегая от преследования, стояли на стрёме попеременно только Калдей и Фудин. Алабайцев она держала при себе. А Серёга с Маринкой стали иногда выходить с другой стороны, туда, где на них бы никто не наткнулся, — и болтали обо всём подряд часами. Серёга понял, что с Маринкой он был уже не так согласен. Выглядели городские высокомерно, будто все тут считали себя на пару голов выше и Серёги, и Маринки, — да так оно и было, наверное, — но мудаками они не были. Дмитрий его выбесил — но и он пидором не являлся. Их впустили, оказали помощь, содержали бесплатно. И Ярослав Петрович был хороший мужик: он постоянно рассуждал о высшем благе, пользе для всего человечества, а потом запрещал Серёге говорить хоть слово, едва тот предлагал отплатить им, когда получится заработать денег. Ярослав Петрович был на миссии среди других учёных, занимался тем, в чем шарил, он был на своей территории — и при этом не прогонял с неё ни Серёгу, ни Маринку. Хотя мог бы выслушать, вынюхать про Митю, что ему было надо, а потом указать им на дверь. Ему это было плюнуть и растереть. Вместо этого седой дедуля приглашал Серёгу на чай и рассуждал обо всяком, поощряя любопытство и отвечая на вопросы. Серёге, правда, казалось, что вопросы его все глупые, и стыдно было так тупить, — даже стыднее, чем при Маринке, — но Ярослав Петрович заверял, что глупых вопросов не бывает. — Вы, Сергей, чрезвычайно сообразительны, просто пользуетесь этим выборочно, там, где вам необходимо. Дмитрий тоже сообразителен там, где это необходимо ему, конкретно — в науке. Полагаю, это объясняется вашим кровным родством. Лена, компьютерщица с объекта, тоже была доброй. Она улыбалась Серёге при встрече, шутила с ним, когда они, бывало, оставались наедине. На шее у нее красовалось матовое «Дима», и она покраснела, когда впервые заметила, что Серёга туда смотрит. Ему казалось странным, что у этих двоих метки не прикрыты, на видном месте — но они ведут себя друг с другом, как друзья, и, походу, ни разу ещё даже не сосались. В Магнитке любой долбоёб, поняв, кто его пара, бежал к паре сломя голову, и встречали его тоже без тормозов — а эти вертятся вокруг да около. Серёге всё хотелось спросить, но было как-то неловко — Лена ему никто, Дмитрий… да тоже, собственно, никто. Дальше того разговора они не зашли, хотя порой встречались друг с другом и вполне дружелюбно болтали по хуйне. Серёга цеплялся за слово «семья», рассказывал про мать, про детство, про Митяя.. Дмитрий больше слушал, но иногда и сам делился историями из жизни. Серёге казалось, что делал он это исключительно из вежливого любопытства. Спрашивать у Дмитрия про Лену ему было, короче, как-то не так. Поэтому он не нашёл ничего лучше, чем спросить про обоих у Ярослава Петровича. — Молодые люди, по крайней мере в городах, в наше время чрезвычайно неторопливы, — ответил ему просто Ярослав Петрович. А потом хитро улыбнулся, хлюпая горячим чаем. — Всё у них будет, когда время придёт. Серёге казалось, что время — штука пиздец какая ненадёжная. Своё он как-то незаметно проебал, бегая под чужим командованием и пытаясь заслужить чужое одобрение. Будто жил он какой-то чужой жизнью, и даже не знал, вырвался ли из неё — или продолжает крутиться, как раньше. — Вот вы про благо для человечества постоянно затираете, — сказал как-то раз Серёга, — и я понял уже, что это типа не еда в каждый дом и не победа над америкосами с китайцами. Но в чём всеобщее благо, если в соцгородах лесорубы головы ложат, чтобы на хлеб заработать, и полстраны в нищете? Им же пох… плевать с высокой колокольни и на лес с его волей, и на пересадку сознания, и другие ваши идеи… Серёга помнил, как сам не видел смысла в том, что затирал им Митя про эти свои нейроконтуры. Тот был прав — лесорубам нет до этого никакого дела. Да мало кому есть. И прав был, когда говорил, что войны не было. А он, Серёга, дурак. — Да не полстраны, а почти вся, — грустно вздохнул на это Ярослав Петрович. — Уж если не в материальной, так в духовной. Это важный вопрос, Сергей. Мы и сами порой забываем, что надо искать на него ответ. Серёга понял, что слова Ярослава Петровича вызвали в нём уважение. Он не начал пиздеть о том, что их открытия перевернут мир и сделают всем рай на земле, а честно признал, что сам не ебёт. Зато верит. Рядом с ним хотелось верить и Серёге — не в войну и победу, а в мир. В процветание, красивое такое, где важно не только набить брюхо и потрахаться перед сном, а и эти ещё… духовные ценности. Книжки там всякие читать. Жизнь ценить. Лес уважать. Любить кого-то. Иногда он бродил по лесу один. Держал в руке телефон с треком, чтобы не заблудиться и не уйти слишком далеко в сторону Алёниных заготовок, — она с какого-то хуя задерживалась на Ямантау уже какую неделю, — и размышлял. Сидел в траве под деревьями и думал о том, каково было бы щас облучиться до того, чтобы сделаться вдруг Бродягой — ну или Ведьмой, поди ж разбери, как это работает. Митя говорил, что они все, хоть раз попавшие под излучение, становились частью леса. Здесь, в чаще, ловя лицом солнечные зайчики, он это почти чувствовал. Ему казалось, лес — это его дом, убежище, которым он пользуется вместе с остальными людьми. Люди лесу обычно вредили. Вырубали «Вожаков», бились с чумоходами, мусорили. А иногда приносили пользу: вычищали от излишних зарослей, устаканивали систему, — это Ярослав Петрович ему как-то раз путано объяснял, Серёга большую часть и не запомнил, — да хоть удобряли своими трупами. И лешаки тоже лесу помогали. Люди лесу были — пиявки. — В классической биологии для подобных взаимоотношений используется термин энтойкия. Симбиоз, граничащий с паразитизмом. Или наоборот. В природе мало однозначных вещей — и ещё меньше тех, что поддаются пониманию, полноценному пониманию, нашим скудным человеческим разумом. Это говорил Ярослав Петрович, кажется, Дмитрию, когда Серёга был неподалёку. — Есть все основания предполагать, что этот вид комменсализма направлен в обе стороны, — хмыкнул в ответ Дмитрий. — Люди, вступающие в неразрывную связь с фитоценозом, являются носителями паразитов. — Но паразитами их считаем мы, рассуждая в привычных нам терминах, — заметил Ярослав Петрович. — И большая часть опрошенных нами жертв этого состояния, — парировал Дмитрий. — Может быть, речь идёт о некоторых психологических факторах. Подсознательном отторжении рационально выгодного мутуализма. — Люди никогда не были рациональными, — напомнил Ярослав Петрович, — но вы в чём-то правы. Эту сторону мы почти не рассматриваем, а ведь для полноценного понимания местного биоценоза ей стоило бы заняться в ближайшие годы… В лесу было умиротворяюще тихо. Лес не рассуждал о собственной природе — лес жил. Серёга тоже жил, как мог, но рассуждал — как мог. Метка ненавязчиво зудела — не так, как тогда, когда только начала появляться, а мягко и безболезненно, словно напоминая о себе. Она всегда зудела, когда Серёга оказывался в лесу. А ведь она появилась, когда появился Митя. И имя, — Серёга теперь понимал, — проступило на его коже, когда мать сказала, что перед ними Митя, и Серёга стал его так называть. Митя же до этого сам не знал, что он Митя. Он сначала не существовал вообще, а потом не существовал как Митя. Потому и метки не было. И лес почему-то не искал ему до этого другую пару. Он ждал и дождался — тела, падающего в болото, и чужой личности, посланной по его подземным жилам. И тогда Серёга тоже дождался, хотя никогда не ждал. Да лес тоже, наверное, не ждал. Лес просто взял и сделал. Серёга встал, покачиваясь и размышляя, не пора ли возвращаться на «Гарнизон». Ему не хотелось снова запирать себя в бетонных коробках, даже если там было тепло, сыто и безопасно. Тепло, сыто и безопасно — это всё равно как-то не так. Ему упорно чего-то не доставало — и он шёл сюда, в чащу, и прислушивался к зуду метки, пока не начинала раскалываться голова. И тогда он вдруг понял, как ему всё остопиздело. — Сука! — в сердцах сказал он. — Слышь, Митяй! Не ебу, слышишь ты или нет, но, блядь, чтоб ты знал, ты — пидрила тот ещё! Он огляделся по сторонам и закричал: — Сидишь на страже леса, ага! Защитник хуев! А как выйти и по-пацански поговорить — так сдулся сразу? Не хочешь? Чё, боишься? Его переполняла такая сухая, хрипящая злоба. Он не злился на Митьку. Он, наверное, ни на кого не злился — но злоба была, и ему хотелось её куда-то выплеснуть. Он с досадой пнул какой-то камень — камень улетел на пару метров вперёд и плюхнулся в ковёр мха. — Да я заебался уже сидеть и думать, где ты там, блядь, ползаешь по своим грибиницам, нейросетка пиздоебанная! Гандон, придурок, мудила недоделанный! — Сволочь, — раздался глухой звук. Серёга хрипло вскрикнул и обернулся. На глазах у него кусты, смещаясь друг к другу, образовывали какое-то странное переплетение. Трава подбиралась и вытягивалась, кора с ближайших веток обрастала вокруг. В этой ебанине Серёга неожиданно угадал человеческие очертания. Они казались сначала совсем бесформенными, но лес очень старался над своим творением. Серёга моргнуть не успел — и перед ним возникло человеческое лицо. Его собственное. — Митяй!.. — У меня больше нет метки, — почему-то первым делом быстро сообщил ему Митя. Взгляд его ничего не выражал — его будто бы и не было; место, где должны были быть глазницы, было просто еще одним переплетением. — Как и тела. Оно срослось с харвером. Я уже не уверен, что я Митяй. Серёга тупо смотрел на него. На губах расплывалась широкая, идиотская лыба. — Митяй, — уверенно сказал он. А потом добавил: — Да и похуй. И кинулся на него, крепко обхватывая руками. Лес довольно шелестел вокруг них.