Достаточно и этого.

Он всегда на шаг впереди, либо Скиф — на два позади, иначе такие совпадения оправдать никак бы и не вышло. Но Рихтер — путеводная нить Зоны, один из проводников, которому доверить, увы, легко и себя тоже, не только собственный путь. Когда всё вокруг прекращает существование и сужается до одной точки, которая в глазах размывается от тотального опьянения, становится совершенно ясно — он всегда там, потому что ему требуется быть рядом. Мужчинам в чувствах признаваться тяжело, потому что тёплые слова — синонимы слова «слабак», а даже прибитый множеством отрицаний взгляд может оказаться поводом получения по лицу. А иногда признаваться вслух и не надо; когда становится явной причина того, что Рихтер по будущим следам бредёт за Скифом, и всякий раз, когда нужна рука — даёт свою, жить вмиг проще. Скиф выпускает из груди воздух. Они снова на этом строительном кране, сидят, свесив ноги и глядя на затухающий вечер зоны. Темень настигает по всему периметру Террикона, длится тенью огромных квадратных зданий, поглощает солнечный свет. Свалка становится тихой обителью не только ночных жизненных форм, вроде неуловимых кровососов, но и несказанных и замученных в стрессе признаний. Не нужно говорить, когда можно молчать. Из наушников Рихтера приглушенно звучит что-то английское, старое, из нулевых. Трещащий звук детектора намекает на опасность, но кроме непредвиденного шага вниз у Скифа мыслей нет. Он плотно держится руками за нагретые металлические элементы крана, пока они с Рихтером молчат. Скиф не мог совладать с желанием вернуться, но даже не надеялся, что Рихтер вновь окажется рядом. Наверное, избегать — вовсе не его. Ему больше по сердцу прикладывать к протоптанным следам Рихтера собственную ногу, сверяя, куда он за ним шлялся. Их отпечатки вполне одинаковы, чтобы перестать играть в догонялки. В груди теплится напрасная надежда, только вот солнечный свет уже холодный, а ночь — полна звёзд. Скиф вспоминает слова Фауста и поджимает дрожащие губы. Ему впервые в жизни так страшно, не взирая на очевидную аккуратность вечера. Именно сейчас ему ничего не угрожает. Ничего, кроме апатии, тянущей руки. Умирать не страшно, когда смерти не ждёшь. А когда в ней уверен, когда обвит ею с головы до ног, когда она так же, как и Рихтер, видит твои планы и пути — голова заполняется так, что больше ничего не слышишь. Даже шороха досок и расстеленной картонной коробки, хрустящей от придвигающегося ближе Рихтера. Скиф даже не плачет, слёз у него давно нет, есть только изрытая переживаниями грудь, откуда даже слов не вытряхнуть. Как бы он себе не лгал. Раньше помогали объятия. Обычно в молчании, стыде, прижавшись к материнскому животу, ребёнком, ощущая нежные гладящие ладони. А нынче — только так. Только с закинутой на плечо ладонью Рихтера, плотно сжимающей и словно внушающей: «Расслабься, Скиф. Переживём» Но сегодня он к нему не притронулся. Обычные дружеские тычки и бодания плечами оказались невостребованными. Скиф смотрел на удаляющееся солнце с такой жалостью, что хотелось подавиться слабостью, которая чувства эти порождает. — Я вижу, что тебе хреново. — только и произнёс Рихтер, когда тишина начинала слишком давить, — И понимаю, что иногда нужно это переждать, прямо как выброс. Но я могу тебе чем-то помочь? — Я сомневаюсь. — Скиф поворачивается и улыбается. На растерянное лицо Рихтера без внезапной ухмылки не посмотришь; брови у него забавно изгибаются, когда выражаются какие-никакие эмоции, так что и ответную улыбку вызвать нетрудно. Рихтер понимающе кивает. Есть ли вообще хоть что-то, чего он не понял бы? К чему бы не придумал собственного оправдания. Скиф устал. Он смертельно устал и хочет уже закончить этот вечер. Он придвигается ближе и наклоняет голову, как подросток, стремящийся понять, готов ли партнёр продолжить. Сравнение не лучшее, только физиология у всех единая. Рихтер, облизнув губы, хмурится. Придвигается почти вплотную, держа Скифа за капюшон куртки, и сначала прижимается лбом ко лбу. — Не рухнуть бы отсюда в гору радиоактивного мусора… — говорит он едва слышно. Скиф улавливает, как пальцы становятся напряжённее и держат грубее. Он двигается так, чтобы точно не свалиться. Вообще, наверное, идея дурацкая. Только вот другого и не хочется. Так они далеко, в потёмках их не видно. А наедине — значит в относительной безопасности. Самопровозглашённый ангел-хранитель целуется нерасторопно, но требовательно и по-настоящему. Позволяет оценить и тепло и нужду, а затем тихо мычит, осознав, как сильно ему нравится. В Рихтере фальши нет, только бы Скиф не уворачивался, когда этого не хочется больше всего. Обеими руками схватив парня за лицо, Рихтер дарит какое-то нереальное спокойствие. Проникает сквозь кожу своей уверенностью, снабжает очередной надеждой. Раз Зона позволяет им быть такими — значит ли это, что кары не будет? Значит ли, что их краткое признание, бессловесное, одурманенное стрессом — позволительное? Скиф не хочет отвечать и на этот вопрос, да и у Рихтера причину их спонтанной связи уточнять не планирует. Ему достаточно того, что происходит прямо сейчас. Рихтер надевает на него наушники и укладывает на хлипкие балки; картон всё ещё шуршит, но теперь Скиф не слышит его. Под руками грубая ткань сталкерской куртки отдаёт вздымающейся грудью, так что Скиф ловит только движения, вибрации от сорванных вдохов-выдохов. Рихтер наклоняется, укладываясь рядом и поднимая взор к небу. У Скифа в голове играет музыка, но слов он уже не разбирает. Сколько же ещё путей Рихтер пройдёт вместе с ним? Он прикрывает глаза и чувствует, как пальцы проводника отбивают ритм по его ладони. И никто больше не говорит ни слова.