Зверьё

— Девушка, вы кто такая? — вахтёр хватает за рукав. — Предъявите удостоверение, без него нельзя в школу! — Простите-простите. Я студентка второго курса филологии в МГУ, — показываю студенческий старику. — Моя подруга проходит здесь практику в качестве учительницы немецкого языка. — И? — Нам нужно закончить перевод стиха до завтрашнего дня, я пришла за этим. — Как зовут вашу подругу? — Алиса Паломарь.       По правде говоря, я пришла, потому что на улице начался апрельский ливень. Обычно я ждала Алису у ворот: заходить внутрь как-то корёжило, школа вызывала смешанные чувства. Вместе с шагом за порог будто снова должны появляться прыщи на лице, тугие косы, да хвосты, а свитера с белыми медведями колоть кожу.       Я со времён фото почти не изменилась — волосы отросли до лопаток, черты лица заострились — но он всё равно рассматривает так долго, что начинает надоедать. Наконец отдает студенческий обратно. Я прячу его в кармане брюк и спрашиваю: — Где здесь кабинет шестого «б» класса? — Второй этаж, левое крыло. Номер 208, — замялся жеманно. — Внучка там учится.       Я киваю, не зная, к чему это было. Иду к главной лестнице и поднимаюсь наверх.       У меня практика проходила в музее, несказанное везение по меркам филфака: работа без стресса, в шаговой доступности от школы и заканчивается в четыре. Пока Алиса мучилась с детьми из второй смены, я сидела в камерном помещении с архивными работниками и переводила старые текста. Слушала музыку в плеере, листая словари и глоссарии, в обеденный перерыв играла в карты со всеми. У Frau Montag же последний урок заканчивался в 17:20, после которого она ныла и заведённо ходила кругами, сетуя, что лучше бы отправилась на полевую практику для изучения селигеро-торжковского говора или на службу в церковь, чем в школу учителем немецкого.       Коридоры тёмные, на дверях едва читаются числа. Продираюсь сквозь эхо шагов и небывалое чувство ностальгии. Останавливаюсь у дверей с цифрой «208» и стучу. — Guten Tag, — с ладонью на сердце извиняюсь. — Entschuldigen Sie die Verspätung.       Сажусь за последнюю парту под тридцать пристальных взглядов. Алиса, на вид изрядно изведённая детьми, спустя секунду растерянности кивает и произносит: — Hallo, Lisa. Ja, klar, — взгляд снова опускается к книге. — Maria, lies weiter.       Мальчик у меня под боком от безделья шатает парту, пока я ворошу содержимое рюкзака. Я останавливаю партовые качели и, точно заражённая раздражением, шёпотом спрашиваю: «Ты дурак, блять? Зачем ты это делаешь?». — Ich habe meine Großeltern noch nie gesehen. Mein Vater erzählt oft für dem Leben in seiner Heimat. — Nein, — тянет Алиса. — Schreibst du drauflos? Warum «für»? — Von, — сразу же исправляется девочка.       Императивные интонации, голосом низким разговаривает. Я знаю, он ей навязан собственным авторитетом, но люблю так же, как и высокий. В юбке ниже колен, в античной свободной блузке и с собранными в пучок волосами, настоящая немецкая Lehrerin из фильма «Девочки в униформе». Правда, с воспитанниками ей не особо повезло. — Что такое Heimat? — спрашивает мальчик с третьей парты. — Auf Deutsch, bitte. — Was ist Heimat? Гараж? — Wer möchte die Übersetzung an die Tafel schreiben? — Алиса окидывает взглядом класс. — Andrej, komm her. Hilf deinem Freund.       Мальчик вряд ли знает ответ, и неровным почерком спустя пару секунд вывел «die Heimat — гараж». Алиса тяжело вздохнула во всеобщем смехе. Пока её белые от мела пальцы писали на доске «die Heimat — родина», я изнывала от взгляда на туфли и колготки. Симметричные стрелки манят, по ним так и хочется пальцами провести, пока руки не исчезнут под юбкой, как и чёрные линии. — А ты кто такая вообще? — спрашивает мой сосед по парте. — Зачем ты пришла к нам на урок? — Я одиннадцатиклассница, — откидываюсь на спинку стула. — У меня дополнительные с вашей училкой после урока. — Ты хорошо немецкий знаешь? — Да. — Можешь мне слова расставить?       Киваю. Алиса нашла, чем мучить детей — предлогами. Я прошлась карандашом по коротким пропускам и за секунд тридцать сделала парню задание, над которым он сидел весь урок. — А «спасибо»? — спросила вставшего сдать лист парня.       Он показывает средний палец, а я, задыхаясь от злости, вцепилась ладонями в парту. Ебанутые дети, боже, как я их ненавижу.       Алиса отряхивает ладони от мела: — Ich hab das alles so satt. Die Schulglocke hat euch gerettet. — Dich hat er auch gerettet, — кто-то парирует. — Ruhe. Alle dürfen gehen.       Я поднимаюсь, больно ударившись коленом — школа отвратительное место на всех уровнях. Алиса расписывается в последнем дневнике и поднимается мне навстречу. Подхожу и целую её, заключая в объятия. — У тебя голос так сел, ты себя нормально чувствуешь? — Я устала. Мне читать, мне говорить, мне кричать больно, — и дышать, похоже, тоже. — Институту школы срочно нужна модернизация. Не знаю, угол позора, намордники, принудительное введение дезоморфина всем, кто издает звуки громче 50 децибел.       Я сочувствующе вздыхаю. — Ты видела? Двое мелких уродов, делают футбольный мяч из бумаги и скотча прямо на уроке. Клянусь, я приду завтра с наганом и застрелю их к чёртовой матери.       Я замечаю девочку возле стола. У неё недетские синяки под глазами, она прижимает дневник к груди и, не моргая, произносит: — А Тереньтев говорил, что вы из Германии приехали, — и вблизи она выглядит, как ожившее чучело, — и на нашем языке не умеете говорить.       Алиса вопросительно отрывает ладонь от шеи. — У вас правда пистолет есть? — Таня, вон из класса, урок окончен.       Девочка с паузой кивает и, забрав рюкзак, уходит в коридор. Я закрываю за ней двери и возвращаюсь к учительскому столу. — Я уже третий раз за день курю, — из выдвижного ящика достается пепельница. — Это самая неблагодарная профессия из всех существующих. Я понятия не имею, как маме хватало сил работать в школе и не сойти с ума.       Поцелуем в шею укладываю на стол. Такая лёгкая и слабая, будто ткань на руках. По кайме колготок поднимаюсь выше, полы юбки задираются из-за запястий. От сигарет взгляд становится апатичным и сонным, она наблюдает из-под ресниц, привыкшая и абсолютно непринуждённая. Как лишенная стыда первокурсница. По Шёнебергской ратуше текут реки светлых волос. Я убираю книгу в сторону и наклоняюсь для ещё одного поцелуя. — Лиза… хватит, — опять нытьё. — Хочешь, чтобы нас отчислили за секс в школе? — Просто хочу секс в школе. — Давай хотя бы после уроков? — Какое после уроков, посмотри на себя, — пальцы в остатках мела показываю, и сигарету вместе с ними, — tut mir leid, Алиса, либо сейчас, либо вообще никогда.       Вместо серебряных пуговиц на ключицах теперь след от зубов. Я поддеваю пальцами крючки лифа, в ловушке чужих лопаток. Алиса заканчивает поцелуй и произносит: — Даже не думай меня раздевать. — Но… — Даже не думай, — повторяется чеканно. — Хочешь секс в школе — будь готова к тому, что я не собираюсь снимать туфли.       Шумно вздыхаю, шумно произношу: «ладно». Из женской солидарности, проявляю уважение к капрону, прикладываю столько аккуратности и трепета к колготкам, будто боюсь их разбудить. Колена касаюсь ногтями и тут же притягиваюсь для поцелуя. Она обвивает шею и это, пожалуй, приятнее любых объятий.       Называет себя моей должницей: дома сделает всё, что я захочу. А мне больше ничего и не нужно, кроме смотреть, как она забывает дышать. Неспокойные ноги приходится придерживать свободной рукой. Едва совладать с неразрешенными чувствами, слыша скрежет каблуков о стул. Зубами оттягиваю за перемычку лифчик выше, целую и кусаюсь одновременно. Из-за аналогичного неразрешенного желания вылизать там, где сейчас пальцы. Мои волосы щекочут живот. Она просит собрать их в хвост — по возможности — и не оставлять следы на теле — ну это явно вне моих возможностей. Я бы ей шею прокусила клыками, притащив так на водопой, как несчастную антилопу.       Рассыпается пепел под собственным весом. Алиса ударяется костяшками о хрустальную вазу и принимает решение покурить попозже. Я глажу языком подушечки пальцев, и под уставшее «ну хватит» выпускаю их изо рта без увечий. «Ты же не зверьё, веди себя мило», — произносит моя хорошая абсолютно страдательно. Не знаю, зверьё я или нет, но играться на грани весело. Скажи полушёпотом команду «ко мне» и я тут же наклонюсь к губам, что это произнесли. Она сдавленно стонет, не то от боли, не то уже от своих касаний, и это слушать хочется на повторе.       Вытираю ладонь о живот, наверное, зля ещё больше. Достаю резинку для волос, выравнивая дыхание. Сверху желание быть ближе может и на колени поставить. Из-за синяков внутри бёдер, из-за перламутрового блеска на тонких фалангах. «Тебе тоже нужно начать кусаться», — я в прощении зализываю участки, где кожа покрывается красной экземой. И видно, как ей не хватает места на столе, как ей хочется выгнуться в спине, не упершись в меня телом. А я волосы с лица убираю, плечи к защитному стеклу прижимаю. Смазанную помаду вытираю за границами комиссуры, на вкус она, как какие-то красные цветы. Откровенно говоря, эти полупрозрачные разводы от поцелуев ей к лицу даже больше косметической геометрии.       Если я зверьё, то со своими капканами. Она сводит бёдра, где моё запястье, но вместо попыток вытащить я только глубже вхожу. Стоны становятся на несколько тонов выше, воздушнее и знакомее. От них расширяются зрачки, от них воздух давит на стенки лёгких. Я судорожно выдыхаю, когда она кончает.       Между пальцев натягиваются мокрые нити. Она подносит кисть с часами к лицу. И тут же резко поднимается. — Как я тебя ненавижу, у меня урок через пять минут.       Я падаю в кресло. Наполовину довольная, наполовину умирающая от потребности «дальше». — Только макияж привести в порядок — это задержаться на десять. — Укуси меня, если злишься, — оттягиваю ткань кофты на шее. — Это поможет. — Могу тебя ударить, это тоже поможет.       Вздыхаю. Она не выглядит уставшей и дышит полной грудью. Злость делает её живой и сильно-привлекательной. — Я туда и обратно, — вытирает мне лицо от своей помады. — Начало урока — на тебе. Скажешь, что я немного задерживаюсь.       Мягко говоря, роль педагога была вообще не в границах моей личности. — Зиг хайль!       Мальчик забежал в класс и остановился у доски за спиной. Я успела убрать ноги и пепельницу со стола, когда он уже дорисовал свастику с неправильно-изогнутыми зубцами. — Hallo, sprechen Sie Deutsch? — девочка в очках перегораживает дорогу. — Ja, was willst du? — Wo ist Frau Palamar? — Nicht da. — «Da» — это «там». А «здесь» будет «hier», — нравоучительно исправляет малолетка. — Вы такая взрослая, а знаете язык хуже меня. Какой кошмар.       У меня дёрнулся глаз. Я собрала всё самообладание в кулак и сказала: — Sie kommt später. Hau ab.       Она садится за парту перед столом учителя. Я вздыхаю ещё мучительнее.       Ласковое обращение die Gottin уже не кажется таким абсурдным: на пятой минуте урока и правда можно начать молиться её возвращению в класс. Я ткнула наугад в девочку с третьей парты, указав написать дату на доске. Она вывела шесть ленивых цифр и подумала, что это прокатит. А дети в конце ряда вообще бой рюкзаками устроили. Пиздец.       В общем, десятый круг ада по Данте выглядит, как работе в школе. Теперь меня нужно укладывать лопатками на стол, расстёгивая молнию на джинсах. Кусать и вылизывать, пока не станет лучше.       И зная Алису, лучше мне всё-таки станет.