Поводок

      — Рео.       — М?       Мило. Звук милый. И то, как он отзывается мне сквозь сон.       — Давай съедемся после Блю Лока.       В тишине комнаты предложение звучит оглушительно. Рео перестаёт дышать.       — Зачем?       — Ну… чтоб проще было. Мы и так всегда вместе.       — Ты хочешь жить вместе со мной?       — Да.       — А если тебе не понравится?       — Почему?       — Не знаю. Что-то не понравится.       — Сейчас мне всё нравится.       — Сейчас — не потом.       — Ты не хочешь?       — Нет, я просто… спать хочу. Давай утром поговорим.       — Ладно.       На самом деле знаю: он не хочет съезжаться. Отношения между нами после воссоединения всё-таки поменялись. Попытки игнорировать это бесполезны. Но думать об этом не хочется. Вспоминаю, как он целовал меня в лоб — улыбался. Разве он меня не любит? Почему тогда отказывается?       Тяжело. Не знаю. Задаваться вопросами очень опасно. Потому что не все ответы следует знать. Как бы странно это ни звучало. За последнее время я думал столько, сколько не думал за всю жизнь. Интересно, у Рео так же? Все столько думают?       Сон не шёл. Не запомнил мысль, на которой заснул.

***

      Я сидел на скамейке. Надоело бегать. Рео играл с Бачирой. Дриблинг. Исаги пытался пробить защиту Кунигами. Игагури гонялся за Чигири, который мчал по полю, отобрав мяч. У меня были модифицированные тренировки. Эго прописал. Как гирлянду эпилептику. В эту неделю все должны были тренировать то, что давалось им хуже всего. Мне приходилось тренировать всё. Ради всестороннего развития.       Я смотрел на Рео, отобравшего мяч у Бачиры. Как он радовался. Я встал, но был без понятия, что делать. Правильно ли, что играть меня заставляет только он? Правильно ли, что я позволяю этому случаться? Рео старался. Футбол был его целью, его мечтой. А у меня это был способ скоротать время. Получить то, что я хочу. Быть с Рео.       Да, мне нравится футбол. Но лишь в том жалком смысле, в котором ты радуешься выигрышной палочке от мороженого. Была одна, стало две. Здорово, но не то чтобы «вау». Удовольствие от футбола не сравнится с тем, что я получал от Рео. Но эта палочка от мороженого была посредником между нами. Тем, благодаря чему я мог прикоснуться к нему.       С другой стороны, это не было честно. Рео, наверное, думал, что мне нравится футбол. Но я играл, пока рядом был Рео. Без него… ничто не представляло для меня интереса.       Жить в мире игр было куда проще.

***

      — Это проблематично.       — Да?       — Да. Когда ты выглядишь по-другому, все стремятся в это ткнуть. Для них это одно слово, а для меня — сотня за день.       Кунигами замялся.       — Да, наверное.       Чигири вздохнул.       — Я к тому, что мы все сами прекрасно знаем свои недостатки и достоинства, но тем, кто больше всего их упоминает, оказываешься не ты сам, а кто-то другой.       — Часто тебе такое говорили?       — Такое? Постоянно. Девчонка. Женоподобный. Феминный. Тебя разве не дразнили?       — Ну… не особо. Называли, конечно… качком… но не то чтобы это неправда.       Чигири фыркнул. В ответе Кунигами прозвучала улыбка.       — Я попрошу ребят, чтоб они больше не называли тебя принцессой.       — О, да ты настоящий Герой. Не думаешь, что у тебя синдром спасателя?       — Не думаю, что, чтобы хотеть помогать людям, нужно иметь какой-то синдром.       — Ты действительно хороший.       — Захвалишь.       — Да я серьёзно.       Смех. Неловко. Подслушивать чужой разговор. Я оказался за стеллажами, а они меня не заметили. Выбираться уже как-то поздно, вовремя не сориентировался. Терплю.       — Знаешь, Рёнске… иногда я думаю, что если бы мы познакомились в другой ситуации, то подружились бы.       — А сейчас мы не можем подружиться?       — Победителем из Блю Лока выйдет только один.       Тихо. Вспоминаю Рео. А он хочет стать победителем?       — Да, но… проигрывать нормально. Если за каждый проигрыш портить отношения с людьми, не думаю, что кто-то останется.       Чигири хмыкает:       — Ты иногда говоришь как философ.       — Нет, я просто… не знаю. Разве я не прав?       — Прав, но… большинство людей не хотят думать. Как факт. Или просто не умеют.       — Ну ты категоричен.       — Разве?       — Может, человек не умный, но это не значит, что он невоспитанный.       — Ты так веришь в людей?       Стало тихо.       — Я бы хотел верить, что они лучше, чем кажутся.       — Эх, Рёнске.       От звука самому хочется сказать «Эх». Когда они уйдут?       — Не думаю, что отстраняться от людей — правильно, Чигири.       Успеваю поразглядывать плитку. Голос Чигири кажется странным.       — Я выгляжу так, будто отстраняюсь от людей?       — Ты выглядишь так, будто не подпускаешь их к себе слишком близко.       — Это нормально. Так и должно быть.       — Мне кажется, что ты боишься.       — Чего?       — Снова быть отвергнутым.       Прямолинейно. Чигири молчит. Тон Кунигами меняется.       — Не то чтобы ты выглядел травмировано или типа того. Нет. Просто я… Эм… — он мнётся. — Просто я обращал на тебя внимание больше, чем на других.       — Почему?       Теперь молчит Кунигами.       — Ты казался другим. С самого начала ты вёл себя странно. Не играл, не общался, смотрел на мяч как на что-то… неприятное. Я думал, что ты тут делаешь, но после того матча всё понял. Показалось, будто ты специально в себе всё задавливаешь, чтобы не столкнуться с чем-то более страшным, но в конце концов всё-таки рискнул. И-и… Я не знаю? Ты выглядел счастливым. И я подумал, почему бы не сблизиться с тобой. Но знаешь, кажется, что ты до сих пор возводишь невидимые стены. По привычке или ещё почему-то… Я не знаю… Просто я так подумал.       Тишина. Тихо почти неприличное количество времени.       — Теперь я понял, почему ты захотел стать Героем, — вздохнул Чигири.       — Почему?       — Ты слишком любишь людей. Ты думаешь о них. Возможно, больше, чем о самом себе.       — Ну… Ты так это сказал… Любить людей. Разве можно не любить людей, когда ты сам — человек? Это делает мир лучше.       — Есть люди, которые не заслуживают этого. Ни мира, ни любви. И… мило то, что ты так считаешь, но однажды это может сильно расстроить тебя.       — Почему?       — Потому что в один день ты поймёшь, что не все люди такие хорошие, какими ты их себе представляешь. Что они не заслуживают твоей веры и твоего спасения. Что не всех можно понять. Понимаешь?       — Что же тогда… совсем не верить?       — Верь. Только не позволь этой вере убить тебя. Когда что-то глубоко помещаешь в сердце, есть риск, что оно тебя уничтожит.       — Всё-таки ты пессимист, Чигири.       — А ты тогда оптимист.       Шум двери.       — О, ой. А вы Бачиру видели?       Исаги.       — Опять, наверное, где-то голышом ходит.       — Этого не хватало. А вы чего тут торчите? Обед уже.       — Да заболтались… Пойдём.       Движение прекращается, дверь хлопает. Я вздыхаю. Всё-таки люди — запара. Хотя Рео я бы ни на что не променял. Но слова Чигири о том, что нельзя помещать что-то глубоко в сердце, заставляют задуматься. Обязательно ли это причинит боль? Или он думал под углом своего зрения?       Чем больше думаю, тем лучше осознаю: о людях нельзя думать много. Лучше позволить всему плыть по течению. А самому плыть вслед за ним.

***

      — Нельзя жить полувдохом, Чигири. Если ты прилагаешь к своей мечте лишь половину усилий, она никогда не осуществится. Ты либо посвящаешь ей себя без остатка, либо не посвящаешь вообще. Я считаю, не жаль умереть ради своей мечты. Если я сделаю всё, что мог, то подумаю, что сделал всё, что мог, и отпущу её спокойно. А если нет, то это будет гложить меня до конца жизни. Поэтому я считаю, что посвящать надо себя всего.       Чигири смотрел на него. Несмотря на все возведённые стены, Кунигами умудрялся рушить их одним махом. Будто его тревоги ничего не значили. Но эти слова не вызывали обиду — они вселяли надежду. Скребущую, неуверенную надежду. Будто он слушал то, что не решался говорить самому себе, и эта тонкая нить от взаимопонимания с другим человеком делала ему легче. Менее одиноким перед лицом одной преграды.       — Да. Всё-таки ты отбитый спасатель.       Кунигами невесело улыбнулся.       — Может быть.