You Instead

It takes an acquired mind, to taste to taste to taste this wine

Cant down it with your eyes

So we don't need the headlines

(No we don't want your headlines!)

We just want!

©

Солнце, яркое, выжигающее глаза и кожу, проникает сквозь щель в шторах, нужно встать и задернуть, но сил нет даже на то, чтобы пошевелить рукой. Тело ноет, как сломанное, ужасно хочется пить, он с трудом поворачивается на бок, сплевывает вязкую слюну на пол и ищет взглядом воду. Когда за тонкой, бумажной стеной раздаются голоса, мужчина даже рад этому, однако помощи они не сулят, вообще ничего хорошего. — …еще один концерт… — …я не знаю, как это оправдать… — …пора завязывать… — …дальше без меня… Каждая реплика, вырванная из контекста, но максимально понятная, бьет по вискам, эхом звучит в ушах. Нужно встать, выйти, сказать им, что они не правы, что он справится сам, у мужчины даже хватает сил подняться с кровати, сделать пару шагов, но тут тощее тело окончательно подводит его, горло сдавливает удушье, пол комнаты как-то причудливо накреняется, словно палуба корабля, мужчина хрипло вдыхает и летит вниз. Последнее, что он помнит, это распахнувшаяся дверь и встревоженное лицо человека, которого там совершенно точно не могло быть.

***

— Это никуда не годится, — Хиери отшвырнула гитару на диван, сама села рядом, поджав под себя ноги, и недовольно оглядела соратников. — Чем ты на этот раз не довольна? — лениво протянул Хирако, выуживая из узких джинс мятую пачку сигарет. Вопрос был, скорее, риторический, потому что маленькая, неулыбчивая блондинка была недовольна абсолютно всем: расписанием репетиций, дерьмовым звуком, репертуаром группы, и, в особенности, самим Хирако. Тощий, патлатый и излишне самоуверенный, он вызывал у многих примерно одинаковую степень раздражения, граничащего с желанием стереть вечную улыбку со скуластого лица. Однако находились и те, кто просто боготворил парня; толпа томно вздыхающих девиц, вечно крутящихся около их маленького репетиционного закутка, доставляла всем определенные неудобства, и бесила басистку отдельным пунктом. — Ты текст вообще читал? — всплеснула руками Саругаки, сверля парня одним из своих самых презрительных взглядом — Кто это будет слушать? Попса сплошная. Шинджи раздраженно дернул тощим плечом, прикурил, и ответил, выпуская в сторону девчонки вонючий дым: — Я его, чтобы ты знала, еще и писал. Эта песня станет хитом. — Да неужели? — та склонила голову на бок, оглядывая парня с нескрываемым презрением. — Тебя забыл спросить, мелочь, — огрызнулся Хирако. Кенсей за его спиной страдальчески закатил глаза, обмениваясь с Лизой понимающими взглядами, однако вмешиваться в терки не стал. Наблюдавший за происходящим со своего места за пультом Усода тоже молчал, давая своим подопечным выпустить пар. Они даже не были друзьями, так, познакомились на одной тусовке, все любят музыку, не против поиграть после занятий и подработок: учащаяся на художника Лиза, притащившая с собой соседскую девчонку, Мугурума, бывший одноклассник, только вернувшийся из армии, сам Хирако, метающийся между музыкальной академией и работой в тату-салоне — кружок по интересам, а не группа. Хирако затягивается поглубже, на силу борясь с приступом ненависти к окружающим, единственный относящийся к музыке достаточно серьезно, чтобы посветить этому всю свою жизнь: старенькое фоно дома, клавиши с пяти лет, доп курс вокала, второй год лучшей в городе академии искусств, куда он поступил своими силами, и вот оно, долгожданное выгорание. — Нормальная песня, — наконец подает голос Кенсей, тоже прикуривая, — давно написал? — Вчера, — с наигранным самодовольством отвечает Шинджи, не глядя больше на девчонку, чем вызывает у нее новый приступ бешенства. Он врёт, бездарно и бессмысленно — текст написан ещё летом, вместе со всеми остальными, в тот жаркий месяц свободы и вдохновения, проведенный в полном одиночестве на морском берегу, ушедший вместе с циклоном над Окинавой; с тех пор Хирако не написал ни строчки, погряз в сомнениях и самобичевании. Бездарность, одним словом. Хиери смотрит и видит насквозь, громко фыркает и уходит, даром что не из группы, Лиза разочарованно встаёт со своего места, тянется за банкой с лимонадом, снова хочется курить. — Что будем делать, босс? Продолжим или по домам? — спрашивает Кенсей, сидящий за пультом Усода лишь пожимает плечами. — Черт с ней, — Шинджи сплевывает на главный пол, — другую найдем. — Надо определиться со звучанием, — тянет Лиза, постукивая палочками по ноге, — пока мы очередной гаражный рок, нафиг никому не нужен. — Так наваливай посильнее, — огрызается блондин, жёстко приходясь по струнам, и тут же начинает петь, хрипло, зло, прокуренным своим голосом. Постепенно подключаются другие, Хачиген довольно включает запись, посмеиваясь в усы. От попсового мотива не остаётся и следа, песня и правда имеет шансы на успех, надо только найти чуть более стабильного басиста. Впрочем, Хиери как всегда возвращается, садится на свое место, с пару минут слушает, ловит ритм; когда они заканчивают часом позже, доведя звучание до определенной степени годности, довольный Усода достает из компьютера флешку, потрясает ей в воздухе, благодаря всех за отличную работу. — Очередное демо в копилочку не принявших нас радиостанций, — ворчит Саругаки, упаковывая в чехол гитару, слушающий ее Хирако поджимает губы, но молчит на этот раз, подбирает со стула куртку, и уходит, махнув на прощание рукой. Хиери кричит в спину очередное оскорбление, но парень ее уже не слышит, погружаясь в свои мысли. На занятия в академию Шинджи нещадно опаздывает, долго извиняется перед преподавателем, занимает свое место, слушает монотонную лекцию о мировой культуре и думает о своем. Песня, пусть и расхваленная Хачигеном, кажется ему все более и более дерьмовой, Лиза тысячу раз права, им нужно найти свой стиль, свое звучание, иначе известности не добиться; из раздумий парня выводит звонок, лекция заканчивается, пора спешить дальше, потом на работу, о каком творчестве может идти речь. В салоне его уже ждет Лав, недовольно смотрит на часы, намекая на нехилое опоздание, пропускает мимо ушей извинения, возвращаясь к работе, Хирако обещает остаться допоздна, перемыть полы, сверяется с журналом записей, и садится за свой стол, ждать клиента. Аикава еще долго бросает в сторону парня хмурые взгляды: они, конечно, друзья, из одной подворотни миру явились, но работа есть работа и терять ее не хочется никому. Шинджи возвращается домой уже за полночь, усталый, опустошенный, бросает гитару в угол единственной комнаты, достает из холодильника банку пива и усаживается за старое пианино, разучивать пьесу, до зачета всего неделя, времени катастрофически не хватает. Через пару часов бездумного мазанья по клавишам, Хирако закрывает глаза, зарываясь худыми пальцами в отросшие патлы, осознавая себя ни на что не способной никчемностью. Он так и засыпает, съезжая локтями по клавишам, просыпаясь под утро с ужасно затекшей спиной, глубокими отпечатками на руках. На выходные они все вместе выбираются в горы, Ядомару чудом каким-то отпрашивает Саругаки у родителей, клянясь, что это просто образовательная поездка и, конечно, обманывает: захваченного Лавом алкоголя с лихвой хватит человек на двадцать, а их всего ничего: Усода в роли безвольного надсмотрщика, сам Аикава, Роуз — красивый светловолосый парень, с которым Хирако познакомился в академии, гитарист от бога, играющий в пяти коллективах одновременно, Кенсей со своей не то подругой, не то сестрой, будущая великая мангака Лиза, старшеклассница Хиери, и он, талантливый неудачник; все еще не друзья, но уже соратники. Шинджи сидит в углу, курит, с равнодушием наблюдая, как Лиза флиртует с Роузом, а Кенсей едва ли не силой стаскивает с себя Маширо, медленно пьет кисловатое пиво, и думает о том, что собрал всех не для этого; когда к нему подсаживается недовольная всем на свете Хиери, единственная трезвая на этом празднике жизни, он даже рад ее обществу. — Не очень похоже на репетицию, — говорит она, презрительно оглядывая комнату, — но все лучше, чем слушать твои завывания. — А зачем тогда поехала? — огрызается Хирако, порядком уставший от этих выпадов. — Просто ты ей нравишься, — жарко шепчет на ухо невесть как тут оказавшаяся Куна, Шинджи максимально деликатно отодвигает девушку от себя подальше, высоко закатив глаза, а когда переводит взгляд на замолчавшую Хиери, замечает, как веснушчатое лицо девочки покрывается красными пятнами. Басистка сбегает раньше, чем парень успевает ей что-либо сказать, Шинджи прихватывает еще пару банок пива и уходит на широкую веранду отеля, подальше от неловких ситуаций и прочего дерьма. — Маширо достала? — раздается за спиной усталый голос, Хирако даже не вздрагивает, поворачивается, садится рядом с Кенсеем, согласно кивая, прикуривает, глядя на слишком яркие звезды, — Это наше наказание за грехи. — Я так не грешил, — неловко шутит Шинджи, выпуская в ночное небо сизый дым, погружается в свои мысли, разрозненные, спонтанные: «как бы не нагрянула полиция», «зря только Хачи все это затеял», «мне всего девятнадцать, так откуда такая пустота на душе», «омерзительно»… — Ты не думал, что песни про любовь не выходят потому, что ты никого не любишь? — неожиданно говорит Мугурума, они сидят так близко, что можно почувствовать, как вздымается грудная клетка при каждом вздохе, легкие движения плеча; Хирако отвечает не сразу, тянется за следующей сигаретой, когда его руку перехватывают в воздухе, до синяка сжимают запястье. — Значит не буду писать про любовь, — спокойно отвечает парень, высвобождаясь из оков чужих пальцев, встает на ноги, медленно подходит к высоким перилам, упирается в них локтями, — куда проще, чем о ком-то заботиться. — Всегда можешь найти того, кто будет заботиться о тебе, — голос Кенсея звучит глухо, Шинджи неопределенно пожимает плечами, отпивает пива из банки и едва не роняет ее, когда его достаточно грубо разворачивают к себе, Мугурума смотрит сверху вниз, так, что даже страшно становится, и держит крепко, не вырваться, Хирако с трудом успокаивает бешено стучащее сердце, бросает на друга недоуменный взгляд, готовый к потасовке, но тот только наклоняется к шее, прикусывает кожу губами, оставляя засос, шепчет, тяжело дыша — Тебе просто нужно определиться с тем, чего ты хочешь. Хирако не знает, чего, но уже более ясно осознает направление; наблюдающая за этим Хиери с ненавистью пинает стену, прикладываясь к бутылке, но этого не замечает никто. Очередная репетиция срывается по вине Лизы: девушка предупреждает об этом в последний момент, хвалится неожиданно полученным местом в команде какой-то известной мангаки, Шинджи только глаза закатывает, выходит на улицу покурить, долго стоит под козырьком, смотрит, как сгущаются тучи на горизонте, возвращается и отпускает всех по домам. Хиери выдает очередную порцию недовольства, но на этот раз ее затыкает Кенсей, едва ли не силой уводя за собой. Хирако уходит почти сразу после них, но все равно не успевает домой до дождя, долго развешивает одежду сохнуть, понимает, что остался совсем без сил, едва ли не сползает за фоно, скоротать время до смены в салоне, снова пытается играть; когда за окном сверкает молния, вырубая свет во всем районе, становится так тихо, что можно расслышать собственное сердцебиение, стук дождя в окно; ритм выбивается сам собой, Шинджи пробует пару аккордов на вкус, легко пробегает пальцами по клавишам, вспоминая какой-то джазовый мотив; слова приходят сами собой, не очередная попсовая песня про любовь, которую он никогда не испытывал, а что-то более глубокое, сокровенное, вернувшееся вдохновение, парень отвлекается только на то, чтобы включить диктофон на телефоне, и больше не шагу в сторону, только слова, эта быстрая, безумная мелодия, пока не кончился дождь. На вечернюю репетицию, спонтанную, ни с кем не согласованную, Лиза всё-таки приходит, сильно извиняется за утро, садится за барабаны, с интересом глядя на Хирако, горящего воодушевлением так, что даже вырванная с курсов Хиери не осмеливается ехидничать; Кенсей на силу отлепляет от себя Маширо, достает из чехла гитару, прикуривает, ждет. — Я сочинил кое-что сегодня, — Шинджи обводит собравшихся цепким взглядом, останавливается на Усоде, тот согласно кивает, готовый включить запись, парень проверяет микрофон, осторожно касается пальцами струн, пытаясь перенести клавишные аккорды на гитарные, мелодия становится все более уверенной, Ядомару удивленно усмехается, на пробу отбивая несколько ударов, Хирако довольно кивает и начинает петь, сначала тихо, однако с каждым словом голос его становится все тверже, как и уверенность в том, что он делает. Хиери, в школьной форме, такая маленькая, что ее едва видно за бас гитарой, пытается подстроиться в такт, смотрит зло, пока Хирако поет, громко, нарочно срывая голос, уверенный в себе настолько, что этого хватает на всю группу. Песня заканчивается, парень бросает на Кенсея вопросительный взгляд, тот кивает, начиная наигрывать на гитаре незамысловатый мотив, потом включаются и остальные, в этот раз мелодия звучит лучше, гармоничнее, Шинджи улыбается сам себе, чувствуя, как возвращается к нему вера в собственные силы, Хачиген незаметно для всех включает запись, довольно потирая руки, качает головой в такт. — Неплохо, — резюмирует Хиери, когда они заканчивают, — становится похоже на нормальную музыку. Остальные согласно кивают, Хирако обессилено садится на пол, смотрит на друзей с этой самодовольной улыбочкой, а еще — с благодарностью. — Это будет моя любимая песня, — пищит со своего места Маширо, дрыгает ногами и руками, пока Кенсей не спускается с импровизированной сцены, чтобы отвесить подруге подзатыльник; Саругаки смотрит на часы, снова ворчит, пакует гитару и уходит, ссылаясь на поздний час, Лиза послушно идет провожать самую младшую участницу группы, готовая выслушивать очередную порцию недовольства, Хирако смотрит им вслед, усмехаясь себе под нос; вечер выходит слишком прекрасным, чтобы так быстро закончится, к тому же, в отличие от Хиери, Куну домой никто не ждет.