You Instead

We did it for fun, we did it for free

I did it for you, you did it for me

We did it for the right reasons

©

В детстве все кажется куда более ярким и красочным, будто кто-то выкрутил контрастность до максимума: голубое небо, зеленые деревья, сладкий вкус колы, мягкая трава под ногами, восторг от первого выигранного конкурса. В детстве кажется, что так будет всегда. Потом все, конечно, изменится. Хирако едет в переполненном автобусе, прячет глаза за стеками очков, голова гудит с похмелья, он едет, слушает по радио их песню, видит, как пританцовывает в такт стайка школьниц у задней двери, как шазамит ее какой-то прилично одетый клерк, довольные ухмылки на множестве лиц, и чувствует совершенно детский восторг. Их песня в эфире уже неделю, несмотря на все скептические заверения Хиери, и, похоже, действительно нравится всем; Шинджи улыбается сам себе, карябает строчки в блокнот, больше песен, больше хитов. Он выходит из автобуса, весело насвистывая под нос, на ходу извлекая из джинсов сигареты, гитарный чехол то и дело пытается сползти с плеча, солнце палит нещадно, парень огибает по широкой дуге стайку школьников, и притормаживает у стеклянных дверей здания, в котором находится звукозаписывающая студия. К моменту, когда догорает вторая сигарета, а от Кенсея приходит пятое гневное сообщение, Хирако смотрит на часы, потом поднимает глаза на медленно затягивающееся облаками небо, отбрасывает сигарету и, наконец, заходит внутрь. Стеклянный, похожий на мыльный пузырь, лифт медленно поднимается до нужного этажа, раскрывает свои двери, Шинджи едва успевает подхватить вновь пытающуюся упасть гитару, когда на него вываливается целый поток голосов: Мугурума, Хачи, девушка-менеджер, стайка журналистов, представители компании, парень обводит их покровительственным взглядом, и спокойно проходит мимо, туда, где стоит, закатив глаза, Лиза, подпирает стену озлобленная Саругаки. — Ты опоздал, — равнодушно бросает Ядомару, головой указывая в сторону разводящего руками Усоды, — парни вне себя. — Ну и зря, — поводит плечами Хирако, — нужно сразу дать понять этим напыщенным индюкам из звукозаписывающей, что контракт нужен в первую очередь им, а не нам. — Не зазнавайся раньше времени, — подает голос Хиери, — это всего лишь сингл. К тому же, наша первая профессиональная запись. Шинджи недовольно фыркает, отставляет в сторону гитару, подходит вплотную к девчонке, смотрит на нее внимательно, чуть склонив голову на бок. — Больше уверенности в себе, малявка, — насмешливо говорит парень, — если ты сама не веришь в успех, ты точно не убедишь в нем их. Саругаки поспешно отворачивается, пряча в тени залившиеся краской щеки, однако Хирако уже не до нее, он легко уворачивается от удара Кенсея, ловит направленный в грудь кулак раскрытой ладонью, сжимает длинными горячими пальцами и усмехается, глядя на то, как вздрагивает от прикосновения Мугурума; когда они наконец проходят в обитый светлым деревом кабинет, уровень его собственной уверенности в себе столь высок, что глава звукозаписывающей компании едва ли не задыхается от этого давления. Шинджи оправляет отросшие волосы, непринужденно закидывает длинные стройные ноги на стол, и принимается читать предлагаемый им договор, неторопливо, едва ли не комментируя каждый пункт; глядя на то, как медленно белеют представители компании, Усода сгорает от стыда, Кенсей нервно пьет воду, Лиза меланхолично листает мангу, а Хиери смотрит на что угодно, только не на блондина. Наконец, парень откладывает в сторону договор, снимает со стола ноги, под возмущенные взгляды достает сигарету, прикуривает, и только после этого говорит: — А теперь напишем нормальный договор. В голосе его звенит металл. Эта выходка становится самой любимой темой для обсуждения, стоит только перебрать с алкоголем, Кенсей божится, что если бы не выбеленные волосы, точно бы поседел, Усода ссылается на обострившиеся болезни, Хирако самодовольно курит, глядя в потолок, считая эти переговоры вершиной своего актерского мастерства. Они записывают сингл, полноценный альбом, снимают пару видео, оставляют за собой права на тексты, музыку, название; Шинджи удается убедить в собственной важности не только звукозаписывающую компанию, но и себя самого, что дорогого стоит. Известность приходит быстро и неотвратимо, как выпущенная стрела: они молоды, самоуверенны, красивы, порочны, и Хирако, так изгибающий брови, поющий с придыханием, совершенно нецензурно, рейтингово; первый сингл, яркий, как губная помада Лизы, хлесткий, как пощечина; на обложке Хирако щурит подведенные красным глаза, показывает на камеру проколотый язык, это же фото на обложках музыкальных журналов, плакатах в девичьих спальнях; две песни, навязчивых, как стрекот цикад; не устоять, не спрятаться. Их узнают на улицах, что до невозможности бесит Хиери. Ее можно понять — последний год старшей школы, экзамены, поступление, какая уж тут музыка; ее опекуны несколько раз приходят на репетицию, Шинджи очаровывает и их, образцово выходит курить между песнями, обещает позаботиться о девчонке во время дебютного тура, в итоге Саругаки остается в группе и ненавидит Хирако еще сильнее; после того случая, вскользь брошенной Маширо фразы, они продолжают грызться как ни в чем не бывало: басистка делает вид, что ничего не произошло, а Шинджи попросту не помнит. Группа почти запирается в студии, кляня горящие сроки: записать альбом, тур по стране, пока у Саругаки не закончились каникулы; Хирако штампует песни, кидается из крайности подросткового протеста в любовную лирику, от последнего Мугурума долго и преданно смотрит на точеный профиль, так, что замечает даже Лиза, давится дымом, многозначительно кашляя, говорит потом Усоде, равнодушно подкручивающему усы: — Как бы это потом не вышло боком. — Не все ли равно? — пожимает плечами тот, — Он снова пишет песни, а это самое главное. Позже Ядомару делает с согрупников пару зарисовок, но новой мангой это не становится — не ее тема эти сопливые истории любви, обреченные на провал; девушка долго курит, вертя между пальцев барабанную палочку, потом звонит Роузу и репетирует с ним для другого проекта всю ночь, больше об этом не думая; пока это просто взгляды, а не что-то, что разрушит всё. Сваливается всё и сразу, и никто из них к этому не готов: эфиры на радио, бесконечные интервью, неудобные вопросы, фото для журналов; Хиери повсюду сопровождает ее опекун — никто из них еще не достиг двадцати одного, а Саругаки нет и восемнадцати, ситуация щекотливая, и журналисты быстро раздувают из нее невесть что: группа малолетних беспризорников, не иначе, Хирако долго смеется над этим, туше, они те, кто они есть — слишком юные для взрослых, слишком взрослые для подростков; и родителей у них давно уже нет. Все они оказываются просто не готовыми к этому: ни Хирако, сплошь состоящий из музыки и острых углов, странный парень с неприятным лицом и волосами до узких бедер, вкалывающий разносчиком газет и делающий пирсинг разномастной публике салона Лава, лишь бы оплатить учебу и жилье; ни Кенсей, добровольно пошедший в армию, полицейскую академию, куда угодно, где не нужно думать, только выполнять приказ, где можно доказать людям и себе, что ты мужчина, не зависимо от предпочтений; ни Лиза, сбежавшая из богатой семьи, чтобы заниматься тем, что нравится, единственная из них, занимающаяся музыкой за компанию, потому что уже давно нашла себе смысл жизни в другом; ни уж тем более Хиери, которая должна была думать о выпускных экзаменах, колледже, которая просто хотела играть музыку, потому что это круто, а оказалась полностью раздавлена собственным чувствами; и только Хачиген, который шел к славе годами, точно знает, что делать. Они записывают альбом всего за месяц, Хирако, умудряющийся при этом бегать на работу и учебу, выглядит конченым наркоманом, слухи про группу расходятся самые противоречивые; когда музыканты грузятся в автобус, стартуя в тур день в день с выходом альбома, опекунша Хиери едва ли не вызывается ехать с ними, Усода отговаривает женщину в последний момент, да и Шинджи при ближайшем рассмотрении оказывается не обдолбанным, а просто очень усталым, как и положено выглядеть человеку, месяц не спавшему больше трех часов. Их первый концерт, настоящий, а не для пятнадцати друзей, проходит с оглушительным успехом, это пьянит даже бесконечно скептичную Саругаки, на фото, которые утром заполонят социальные сети, она довольно обнимает Хирако за талию, совершенно наплевав на все прежние разногласия; эйфория, впрочем, длится недолго, отступает утренним похмельем, волной отлива, обнажая взаимные претензии; быть вместе постоянно, без возможности спрятаться, уйти домой, терпеть истерики и загоны друг друга, дурные привычки, громкую музыку, разбросанную одежду; к третьему концерту они уже готовы разорвать контракт и разойтись, к седьмому — становятся семьей; чем-то похожим на семью. Шинджи продолжает писать песни, каждую свободную минуту, и их хватает уже не то, что на следующий альбом — на целую жизнь вперед; после концертов они все чаще проводят время в отдельных кабинетах клубов, где все закрывают глаза на их несовершеннолетие; происходящее все больше кажется сном, бредовым, электрическим, в котором Хирако уже совершенно ничего не понимает. На него вешаются девушки и он пользуется моментом, целует их картинно, как солдаты второй мировой, вернувшиеся с войны, и не может понять, почему это вызывает только отвращение, почему куда большее волнение пробуждают прикосновения иного рода; после того вечера, разговора с Кенсеем, что-то будто обрывается внутри, не встает на свои места, напротив, заставляет закопаться глубже в себя; Хирако пишет об этом песню и понимает, что в эфир она никогда не попадет — слишком личное, два куплета метаний от человека, который привык точно знать, чего хочет. За месяц они отыгрывают восемнадцать концертов по самым крупным городам страны, возвращаясь в Токио не авторами одного хита, а известными, востребованными, кумирами молодежи, не меньше; новенькая студия, меньше всего похожая на гараж на окраине, снова эфиры на радио, съемки, слишком сладко, чтобы быть правдой, даться так легко. Хирако отчисляют из академии: месяц прогулов без уважительной причины, просроченная оплата, он долго и неверяще смотрит на официальную бумагу от ректора, на деньги за альбом, которые больше не кажутся так жизненно необходимыми; друзья молчат, не зная, что сказать, да и нужно ли это: выбор между светлым будущем и той, старой жизнью, очевиден предельно. — Чтож, — нарушает тишину Усода, — стоит решить этот вопрос сейчас, пока не поздно, — он обводит подопечных тяжелым взглядом, слегка смущенный собственной значимостью, — у нас контракт еще на три тура и альбом, думаю, дальше будет только больше известности, мероприятий, сами видели, публика вас любит, потому я спрашиваю: все к этому готовы? Если вы дорожите своей частной жизнью, работой, учебой, планами, лучше соскочить сейчас. Тишина сгущается с новой силой, но не на долго — Шинджи первым же фыркает громко, нарочито равнодушно, отбрасывает волосы за плечо: — Глупости спрашиваешь. Мы слишком долго к этому шли, — он запинается, но продолжает твердо, — мне терять нечего. — Я в деле, — поспешно поддакивает Кенсей, Хирако кривит губы в усмешке, но этого никто не замечает. — Мне пока не мешает, — Лиза мельком сверяется с графиком выхода собственной манги, пожимает плечами равнодушно, Усода выдыхает с облегчением и переводит взгляд на Саругаки, та молча перебирает струны баса, гудящие в такт ее движениям, отвечает спокойно, будто все давно уже для себя решив: — Мне нравится то, что мы делаем, а колледж никуда не денется. Шинджи поднимает на девчонку удивленный взгляд, но никак не комментирует ее слова, ждет, пока все не разойдутся по домам и мыслям, чувствует себя единственным проигравшим, досада душит, заполняя легкие вместе с сигаретным дымом, парень не замечает, как остается в студии один, разве что Саругаки, ждущая опекуншу, пакует гитару в чехол, нервно, нерешительно, будто хочет нарваться на разговор, а попадает под горячую руку. — Что ты на самом деле думаешь о нашей музыке? — тянет блондин, прикуривая очередную сигарету, выдыхает дым, обиду, чувство неуверенности, весь свой запас комплексов, который так легко ворошит малая. — Что это дерьмо собачье, — не оборачиваясь отвечает девчонка, Хирако не удивляется, ждет такого ответа, злость и обида в ней достигают каких-то небывалых величин, как и желание поругаться с белобрысой зазнайкой, он стряхивает пепел, наклоняет голову к плечу, не сводит пристального холодного взгляда, провоцирует, мол ну же, признайся: — Зачем тогда осталась в группе? Мы хотим подняться, хотим, чтобы люди визжали от восторга, стоит им только увидеть, услышать нас. Если тебе уже сейчас так претит популярность, дальше ты не сможешь. — Заткнись, а, — Саругаки все-таки оборачивается, смотрит устало, заебанно, но все еще с тем огнем, заставляющим чувствовать себя самым важным человеком на свете, — Ты не моя мать, чтобы вести со мной задушевные беседы. — У тебя нет матери, — грубовато перебивает Шинджи, не замечает, как дергается губа у собеседницы, как гаснет пламя обожания, каменеет лицо; подается вперед, будто от ответа зависит жизнь его Эго, раздутого не по годам, — Зачем ты здесь, Хиери? Она пару секунд смотрит в его лихорадочно горящие глаза, почти безумие, с трудом сдерживая рвущийся наружу крик, слишком маленькая для всего дерьма, что на нее свалилось, повзрослевшая раньше многих взрослых, как и все дети улиц; наконец, находит в себе силы, говорит с жалостью ни то к себе, ни то к блондину: — Не ради тебя. Ты же это хочешь услышать? Что я остаюсь в группе только из-за тебя? Возглавляю армию поклонниц непревзойденного Хирако Шинджи? Не дождёшься, такого подарка я тебе не сделаю. Хочешь признаний в любви — иди к Кенсею, он с радостью вывернет перед тобой душу и сердце, а я пас. Ты прав, у меня нет матери, только госпожа Кирио, а она научила меня самоуважению. Ты пустое место, Шинджи, и перед тобой я унижаться не буду. Она уходит, с достоинством, не хлопая дверью, не выбегая в слезах, оставляя Хирако одного, пораженного ее силой, стекать по стене, размазанного, как от взрыва; парень сам не помнит, как добирается домой, приходит в себя под монотонный перебор клавиш — недоученная пьеса на экзамен, которого у него больше не будет — и понимает наконец, что все проебал; нужно было остановить Хиери, поцеловать, сказать, что они справятся со всем вместе, а не пытаться самоутвердиться за счет влюбленной девочки, спрятать собственную потерянность за чужой растерянностью. Шинджи долго сидит, глядя мимо пианино, курит не переставая, пока дым от сигарет не превращается в непроглядный туман, уличный фонарь кажется путеводной звездой на пути саморазрушения, парень срывается с места, как в пропасть; к Кенсею он приходит уже изрядно набравшись. Мугурума оказывается дома один, что можно считать за чудо, сидит на футоне, небрежно расстеленном в центре единственной комнаты, курит, сбрасывая пепел в пустую пивную бутылку, Хирако охотно садится рядом, просит сигарету и еще алкоголя, блаженно затягивается, глядя в окно, и молчит, Кенсей нарушает тишину сам, нервно крутясь на месте: — Как ты держишься? — голос его сочится сочувствием. — Брось, — нарочито равнодушно отмахивается Хирако, прикладываясь к бутылке, — это всего лишь учеба. Все равно пришлось бы бросить. — Но ты же всегда мечтал… — начинает было беловолосый, но Шинджи резко обрывает его, не желая больше слушать, вспоминать об этом: — Я мечтал прославиться, и, как видишь, пока все складывается в лучшем виде. — Потому ты выглядишь, как на похоронах, — усмехается Кенсей, смотрит, повернувшись в пол оборота, ни то любуется, ни то разглядывает. Хирако замечает это, чувствует липкий взгляд кожей, снова пьет, пиво стекает по подбородку, на майку, но ему все равно. — Не в этом дело, — он передергивает плечами, стряхивая куртку на футон, продолжает пить, обливаясь, — Просто пытаюсь решить пару вопросов в голове. — Определился уже? — голос беловолосого подрагивает от нетерпения, он ловко забирает у Шинджи пиво, сжимает запястье, ловит пальцами за острый подбородок. — В чем? — хрипло спрашивает блондин, рефлекторно подаваясь вперед, прикрывая глаза, ловит с ответом чужое дыхание на коже: — Во всем. Губы у Мугурумы оказываются неожиданно мягкими и горячими, широкие ладони проникают под одежду, едва оказываясь на пояснице, Хирако скользит пальцами по предплечьям, послушно запрокидывая голову, подставляясь под влажные поцелуи, и чувствует себя почти хорошо, пока не открывает глаза и не видит блаженной похоти на ставшем вмиг незнакомым лице. Это почти отрезвляет, сводит на нет возбуждение, самое время остановиться, сослаться на алкоголь и сделать вид, что ничего не произошло, парень отпускает голову, мысли — слишком велико желание узнать, каково это — тихо стонет в поцелуй, окончательно переступая черту. Кенсей тянет вниз, медленно сползает с плеча пройма майки, собранные в хвост волосы в тусклом свете переливаются перламутром, Шинджи откидывается на спину, снова закрывает глаза и замирает под тяжестью чужого тела, лежит, прислушиваясь к себе, пока Мугурума скользит языком по шее и ниже, минует ключицы, обводит соски. Страсть и нетерпение в его прикосновениях мешаются с нежностью, горячее дыхание плавит кожу, Хирако медленно выдыхает через рот, когда влажные губы добираются до низа живота, шире раздвигает ноги, старается расслабиться, получать удовольствие, как говорит Лав; Кенсей целует колено, медленно вводит пальцы, растягивает неторопливо, хотя по взгляду его можно заметить, насколько сильно ему хочется взять лежащего перед ним человека. Когда пальцы сменяет член, Шинджи не может скрыть болезненного стона, от чего парень над ним и в нем замирает, оглаживает горячими руками бедра, будто это может успокоить, снять боль; Хирако закусывает губу, старается терпеть, отворачиваясь и больше не смотря в сторону Мугурумы, и не видит, как тот блаженно улыбается с каждым новым толчком, с какой любовью смотрит на него. Когда все заканчивается, а тяжело дышащий Кенсей опускается на футон рядом, обнимая поперек груди, Шинджи какое-то время лежит, чувствуя, как из него вытекает чужое семя, борется с брезгливостью, после чего просто поворачивается спиной к беловолосому и проваливается в сон. Мугурума просыпается поздно, не вовремя, Хирако сидит спиной к парню, обувается, распущенные волосы надёжно скрывают россыпь красных отметин на шее; когда парень тянет к нему руки, чтобы обнять, Шинджи легко их останавливает, отводит в сторону, говорит спокойно, равнодушно, Кенсей даже отшатывается: — Я решил. — Что? — осторожно спрашивает беловолосый, чувствуя, как сжимается от боли сердце. — Буду брать и делать только то, что мне хочется. — Шинджи замолкает ненадолго, поправляет ворот куртки, надежнее пряча красные отметины, потом продолжает, даже не оборачиваясь на Кенсея, — тебя я не хочу.