You Instead

So take my hand, don't be afraid This too shall pass, this too shall pass And we'll get through it all together We'll get through it all together ©

Шинджи никогда не задумывается о том, как относятся к Соуске в группе, просто ставит перед фактом тогда, притаскивая с собой в студию, такого, отчаянно краснеющего, глаза, полные недоумения и любви, приобнимает за талию властно, бросает короткое: — Он едет с нами. И никто не смеет возразить, только Кенсей прожигает ненавистью, так, что сразу становится понятно: легкой жизни в этом туре Айзена не ждет; Хирако, в общем-то, все равно, он вообще мало о чем думает, кроме собственного удобства, удовольствия, а перекошенные лица Мугурумы и Хиери — одна из вещей, которые это удовольствие доставляют. Они наскоро грузятся в автобус, бесконечные ящики с оборудованием, гитары, личные вещи до кучи; у Соуске с собой ничего нет, кроме телефона и документов, даже сменной одежды, Шинджи покупает ему новую, на свой вкус: черные узкие джинсы, водолазки и свитера с высоким горлом в тон, легкую куртку, тем же вечером, едва они доезжают до первого города, тащит в круглосуточный торговый центр, долго гоняет по магазинам, пока не остается довольным, не слушает возражений, ясно дает понять, что его желания — закон, парень этого закона строго придерживается. Утром первый концерт, нужно выспаться, Хирако заливает в себя пол бутылки рома и громко берет Айзена на широкой гостиничной кровати, наплевав на спящего в соседней комнате Кенсея; в следующем городе они берут себе отдельный номер, хотя гостиница уже оплачена и Хачигену приходится долго о чем-то говорить с администратором. Соуске никто не ищет, и это, по меньшей мере, странно, ведь у него должны быть родители, друзья, учителя, но телефон парня молчит, всю первую неделю тура Хирако то и дело ждет звонка, разборок с полицией, но ничего не происходит, и он забывает об этом, слишком много всего вокруг; гастроли кажутся бесконечной чередой ярких праздников: полные залы, визжащие фанатки, бросающиеся на охрану клубов, стоит только подойти к краю сцены, неиссякаемые потоки алкоголя и секс, с каждым разом становящийся все лучше; Айзен быстро учится, запоминает, что и как нравится Шинджи, такой услужливый, скромный и тихий, когда это нужно, неизменно смотрящий с щенячьим восторгом, боящийся сделать что-то не так, разгневать, надоесть; Хирако купается в его немом обожании, как и в собственной славе, наслаждается вседозволенностью и совсем не думает ни о завтрашнем дне, ни о чужих чувствах. Пару раз Кенсей срывается на «пьяные сцены ревности», как это называет Шинджи, а один раз чуть не спускает Соуске с лестницы в отеле, тот успевает ухватиться за перила в последний момент, смотрит с недоумением, Мугурума кривится от отвращения, бросает едкое: «Скоро все это закончится», и уходит, оставляя парня одного, потерянным, раздавленным осознанием того, что это действительно так. Тур заканчивается большим концертом в Токио, после которого всем не терпится вернуться домой, Шинджи вваливается за кулисы, весь мокрый, растрёпанный, горячий, Соуске, привычно прячущийся в тени аппаратуры, выходит, подает полотенце, смотрит встревоженно, будто чудо вот-вот закончится, Хирако даже не сразу понимает, с чего это его мальчишка такой тревожный, тянет к себе, кусает в шею, едва ли не в штаны лезет, пока не выходит Лав, напоминает, что они тут не одни, уводит в гримерку, Айзен смотрит на мужчину с благодарностью. Не смотря на общую усталость, все едут праздновать окончание в клуб, даже Лиза, пришедшая на концерт под самый конец, она смотрит на Соуске со смесью удивления и любопытства, тот теряется еще больше, так и не ставший за прошедший месяц своим в этой компании, очередная забава Шинджи, как называют его между собой Хиери и Кенсей, намеренно игнорируя, что раньше свои «забавы» Хирако в туры не брал; Айзен старается держаться поближе к мужчине, хотя тот и кажется уже бесконечно далеким, игнорирует взгляды, больше поглощённый общением со знакомыми, которых давно не видел. Соуске сидит на самом краю дивана, ловит на себе недовольные взгляды Кенсея, тянет коктейль и совершенно не представляет, что делать дальше: Шинджи воодушевленно рассказывает про тур, флиртует со всеми, совершенно забыв про его существование, и это больно, даже больнее, чем если бы Хирако отшил его тогда, этот бесконечный месяц назад или выгнал бы сразу после секса, Айзен чувствует себя лишним, уйти сейчас — никто и не заметит, разве что Мугурума, сидящий рядом с Шинджи, оживленно обсуждающий тур, касающийся будто невзначай. Нервы натянуты так, что на них можно сыграть любую гитарную партию, струны рвутся одна за одной, ситуацию спасает Лиза, ловит взгляд Хирако, корчит недоумение на лице, глазами показывая в сторону парня, у Шинджи внутри как будто переключатель срабатывает, осознание, он скидывает руку Кенсея с колена, поднимается на ноги резво, так, что коктейлем обливается, на середине фразы, подходит к Соуске, тянет за руку, игнорируя недовольство и улюлюканье компании, едва ли не силком тянет за собой; они уходят не прощаясь, молча, Хирако роняет виноватое «прости», пока они ждут такси, и Айзена отпускает, впрочем, не на долго. Квартира Шинджи встречает их холодом и запахом чистящих средств, в прихожей стоят вещи, заботливо привезенные Хичигеном, Соуске смотрит на сумки со своими, будто прикидывает, сможет ли унести, должен ли, проходит в гостиную, теребит ворот куртки, пока Хирако избавляется от своей, и начинает говорить только когда мужчина поднимает на него взгляд. — Что дальше? — голос почти не дрожит, хотя эмоции разрывают на части. — О чем ты? — Шинджи смотрит с недоумением, раздосадованный тем, что пришлось уйти из клуба, Айзен едва ли выдерживает его взгляд. — Тур закончился. — И? — все еще не понимает мужчина. — Мне пора, — осторожно говорит Соуске, голос все-таки ломается, — Наверное, — добавляет он излишне поспешно. Хирако с минуту молчит, задумчиво теребит край футболки, потом спрашивает с легким пренебрежением: — Хочешь уйти? Парень теряется, который раз за вечер чувствует себя лишним, и зачем только начал этот разговор, отвечает сбивчиво, боясь сказать не то. Боясь ничего не сказать. — Нет. Просто ты сказал — месяц… — И что с того? Если хочешь уйти — вали, нет — раздевайся, — раздраженно бросает Хирако, Айзен смотрит на него со смесью растерянности и обиды, разворачивается и уходит, Шинджи догоняет его в дверях, прижимает к стене, собирает губами выступившие слезы, шепчет жарко, на грани слышимости, — никуда я тебя не отпущу, — Соуске успокаивается, оседает в объятия, крепко сжимает плечи, отвечает эхом: — Никуда. С этого момента они живут вместе. У Айзена нет ничего своего (забытая в машине Хирако школьная сумка не в счет), только вещи Шинджи или вещи, им подаренные, и это смущает, Соуске не говорит об этом открыто, но подарки принимает неохотно, ничего не просит, только книги: он не возвращается в школу, но продолжает учиться, хочет сдать экзамены экстерном, Хирако находит это умильным: приходит с репетиций, лезет под руки, закрывает книги, смеется, когда парень шикает на него, пытаясь отбиваться, на самом деле гордясь, завидуя целеустремленности — отчисление из академии ноет шрамом на сердце, болит к осени; Айзен же хочет поступить на юрфак, зубрит латынь, Шинджи вставляет пару цитат в новую песню, sed libera nos a malo, Соуске закатывает глаза, слушая запись, счастье льется через край. Они делают парные татуировки: «пять» кандзи, потому что оба родились в мае, Соуске — под левой ключицей, а Шинджи — за правым ухом, маленькие черные иероглифы, Лав только глаза закатывает, когда Хирако притаскивает Айзена в салон, излагает идею, как будто придумал что-то гениальное; держатся за руки весь сеанс, «влюбленные идиоты» — думает про них Айкава, представляя себе лицо Кенсея, когда тот увидит. — Теперь ты моя собственность, — покровительственно говорит Шинджи тем же вечером, Соуске безропотно принимает это, послушно встает на колени, берет в рот так, как нравится Хирако: глубоко, медленно, позволяя кончить на лицо, слизывает сперму, потом раздевается, почти уже не стесняясь собственного возбуждения, раздвигает ноги, подставляет шею под укусы, и кончает сам, когда Шинджи обводит татуировку языком. Слишком много, слишком близко, везде вместе, не смотря на ворчание коллег по группе, следы от засосов как часть имиджа, Хирако будто специально носит майки с максимальным вырезом, едва держащиеся на тонких плечах, черное, широкополые шляпы, очки в тонкой оправе — лучший его фотосэт, постеры на билбордах и в девичьих спальнях, у Соуске голова кругом идет от того, что это все его, можно в любой момент дотронуться, раздеть, отдаться, стоит только попросить, а можно и без этого — у Шинджи на него стоит без всяких дополнительных стимуляции, откровенных поз, иногда даже слишком, так, что на утро есть силы только лежать, а иногда так, что они сутками не вылезают из постели, и после этого сил уже нет ни на что. Это нигде не афишируется, просто мальчишка в черном, часть свиты, группи, помощник менеджера, всегда в студии, на репетициях, за кулисами, за плечом, подай-принеси, никаких заигрываний на публике, хотя все на поверхности, заметно невооруженным взглядом: парные тату, familylook, а еще Хирако тонет в этих карих глазах, полных щенячий нежности, обожания, полное подчинение, все прихоти, стоит только попросить, и совсем не стесняется говорить манерно, снисходительно, «у нас любовь». Ничего кроме секса, говорит Шинджи сам себе, синяки от укусов, которые он прячет под водолазкой всю осень и зиму, вечно взлохмаченные волосы и очки в оправе, которую он не хочет менять. С Хирако весело, круто, просто господи-боже-он-мой, смотрит так развратно, облизывает тонкие губы, усмешки, волосы в высокий хвост, чтобы не мешали, сценические образы, табачный дым, алкоголь, который Соуске почти не пьет, потому что несовершеннолетний, а еще ему плохо со спиртного, Шинджи помнит, как отхаживал свою пассию после очередного концерта и повторения не хочет, уже всерьез боится потерять, но еще не любит, нет. Постепенно даже Кенсей перестает выказывать столь явное неудовольствие от присутствия Айзена: — Он как Йоко у битлов, — говорит он в курилке студии. — Тоже все развалит? — спрашивает Хиери, Мугурума пожимает плечами, хотя вопрос звучит как пророчество. — Зато мы всегда знаем, где Шинджи, когда он не в студии, — пытается сгладить углы Лав, которому по большей части все равно, с кем спит Хирако, пока песни пишутся, а концерты не срываются. — Ага, — поддакивает Куна, уже совершеннолетняя, невероятно взрослая, — если не здесь, то у Соуске. Кенсею хочется ее убить. Это все становится так… привычно, обыденно, удобно, Шинджи даже скучно в какой-то момент: жить с фанатом, с готовностью выполняющим любую прихоть — тешит самолюбие, но никакой драмы, все предсказуемо, банально, даже секс. «Мы почти как семья», — говорит себе Хирако, глядя на спящего рядом парня, середина мая, как раз между их днями рождения, прикуривает очередную сигарету, устало смотрит на часы, поднимается с кровати и все рушит. Но Соуске об этом еще не знает.