You Instead

So casually cruel in the name of being honest. I'm a crumpled up piece of paper lying here, Cause I remember it all, all, all too well. ©

Поезд медленно набирает скорость, день сменяется днем, катится к осени, Соуске медленно проталкивается к выходу из вагона, в душный, выгоревший август, поправляет на плече сумку, нервно поглядывает на часы, рядом щебечут школьницы, смотрят с телефона нарезку с последнего концерта и вздыхают по Хирако, его Хирако, парень морщится ревниво и выходит на своей станции. Он не опаздывает, но все равно ускоряет шаг, будто от того, во сколько он придет что-то зависит; ветер раздувает его черную рубашку, словно парус, футболка в тон с высоким воротом, не смотря на жару, спрятаться, слиться с толпой; до студии, где сегодня проходит фотосессия группы он добирается слишком рано, и с час стоит у заднего входа, под ехидные взгляды охраны, ждет. Когда музыканты вываливаются из студии, шумной дымной толпой, Айзен даже успокаивается, коротко со всеми здоровается, и отходит к машине Шинджи, чтобы не мешать, тот медленно докуривает, громко смеясь, долго со всеми прощается, и только после этого садится в машину, прикуривает новую сигарету, пока Соуске пристегивает ремень. — Мог бы пойти со мной, — ворчит Хирако, — не пришлось бы ждать. — Извини, — только и может ответить он, просто чтобы не доставлять неудобств, не жаловаться на то, как все еще холодны к нему друзья Шинджи, сколько ненависти витает за его спиной. Они только вернулись из очередного тура, пишут новый альбом, Айзен все понимает, и эту нервозность, и усталость, но чувство чего-то надвигающегося нависает над ним, таится в каждом темном углу, равнодушном взгляде; ему восемнадцать, осень маячит на горизонте поступлением, Хирако бросает как-то, что это все необязательно, не нужно Соуске, мол зачем, университет, подработки, ребячество, парень не знает, как на это реагировать, почти не прикасается к своим книгам, погружается в собственные мысли, грозящие превратится в янтарь, запечатать в себе. Айзену кажется, что Шинджи ничего не замечает, или, что того хуже, ему все равно, поэтому когда Хирако резко выворачивает машину на шоссе, он даже не сразу понимает, что происходит; они едут к морю, под громкую музыку, без вещей и четкого плана, просто спонтанно, в этот же день. — Нужно развеяться, — говорит Шинджи, — а то ты совсем зачах под своими великими планами, — и улыбается так светло, что все страхи отступают проч. Камакура встречает их жарким воздухом с моря, шумными толпами туристов и яркими вывесками, чтобы найти отель, в котором бы их не узнавали, не косились, уходит весь вечер, по истечению которого фансообщество гудит этой новостью, как разъяренный пчелиный улей; Айзену некомфортно от этой дикой популярности Хирако, ревностно, хотя тот смотрит только на него; они снова, как тогда, в первый вечер тура, покупают одежду в круглосуточном торговом центре, уже глубокой ночью, черные майки, дурацкие рубашки, потом идут на пляж, целуются, валяясь на песке, под звездным небом до горизонта, теплые волны лижут их ноги. Импровизированный отпуск растягивается на две недели, под напряженные звонки от Усоды о срывах сроков записи альбома, полные яда сообщения от Кенсея, маячащих под окнами папарацци и группи; бесконечный секс на ночных пляжах, шутки, планы, алкоголь, который Соуске даже решается пить; в Токио они возвращаются в конце августа, ни капли не загорелые, но довольные, Шинджи почти влюблен, а может Айзену это только кажется. Расплатой приходят долгие ночи в одиночестве: сроки записи сорваны нещадно, пару раз парень даже мотается в студию вместе с Хирако, однако быстро понимает, что там ему все еще не место, особенно сейчас, когда все винят его в бегстве Шинджи, даже Хачиген смотрит недовольно; Айзен снова погружается в учебу, прекрасно понимая, что в этом году уже никуда не поступит; может оно и к лучшему. Ночи в одиночестве, наедине с собственными мыслями, которые с каждым днем все слабее отгоняют воспоминания о море, настоящая пытка, Хирако возвращается домой под утро, к обеду, бесконечно усталый, пахнущий потом и табаком, валится в кровать и спит до вечера; снова одиночество. Запись альбома заканчивается в середине сентября, на октябрь планируется выход альбома, новый тур, столько планов, Шинджи снова пропадает, на этот раз на фотосессиях, возвращается теперь раньше, изголодавшийся, осунувшийся, тянет в спальню, день и ночь путаются местами, превращая жизнь в качели из безысходности в наслаждение. По случаю выхода альбома Усода устраивает очередную вечеринку, будто ему недостаточно алкоголя, плещущегося по венам музыкантов; Хирако фыркает на это замечание от Айзена, но просит ничего не планировать на этот вечер; будто Соуске может что-то планировать; долго расчесывает волосы перед зеркалом, почти по-женски прихорашивается, Айзен любуется им, привалившись плечом к дверному косяку, кажется, что жизнь наконец-то выходит на плато, умиротворенно. Перед выходом в клуб они ругаются, первый раз, и от этого еще больнее и не понятнее, Шинджи просто срывается на мелочь, на пустяк, орет, бьёт кулаком в стену, задыхается словами, Соуске смотрит на него потерянно, не знает, что ответить, как себя вести. — Бесит меня эта твоя покорность, — шипит Хирако зло, и Айзен теряется окончательно, потому что только покорности с него Шинджи всегда и требовал, смотрит, как тот уходит на кухню курить, и чувствует, что разваливается на части что-то там, под кожей. Когда Хирако возвращается, с острым запахом сигарет, видно, что его уже отпустило, так, минутная вспышка ярости, легче от этого не становится, Соуске так и стоит на месте, мнется в нерешительности, не зная, как ему поступить. — Пошли уже, — коротко бросает Шинджи, подхватывает свою куртку и выходит, Айзен едва успевает за ним, хотя ехать никуда не хочется, тем более туда, в эту ненависть и презрение, парень думает, сколько еще должно пройти времени, чтобы его наконец то приняли, переслали обжигать ядом случайных взглядов, фраз, и не находит ответа; пока они едут в лифте, нестерпимо долго, он находит в себе сил разве что подойти к Хирако, обнять со спины, тот тут же расслабляется в руках, оседает морской пеной; Соуске понимает, что должен стать сильнее для него; вечная проблема несоответствия. В клубе душно, жарко, накурено, ничего нового, Айзен привычно жмется поближе к Шинджи, но так, чтобы не вызвать нового раздражения, даже просит себе коктейль, пьет его медленно, глядя на Хирако, будто бы совсем забывшего о его существовании. Через пол часа и один коктейль к нему подходит Лиза, как всегда опоздавшая к началу, находит совершенно разбитым и потерянным, почти пьяным и долго отвлекает разговорами об издательстве, в котором работает, Соуске даже интересно, благодарность к девушке плещется через край, когда алкоголь наконец принимает его в свои липкие объятья, парень почти спокоен, только нервничает от того, что не может найти Шинджи взглядом в толпе. Подсевшая к нему Маширо бросает, что столкнулась с ним и Мугурумой у уборных, Айзен поднимается на ноги, смущенно благодарит Лизу за беседу и идет искать Хирако, как смысл жизни, поговорить, извиниться за собственную детскую наивность, хотя бы просто обнять. В туалете пусто, громко от музыки из подвешенных к потолку колонок, парень разочаровано передергивает плечами, от выпитого алкоголя его слегка ведет, а потом заглядывает в одну из кабинок и замирает, как громом пораженный, выстрел в самое сердце: они там, в сигаретном дыму, как в тумане осенним утром, не различить, где чья тень, переплетенные, горячие, пошлые; Шинджи, прижатый грубо к грязной стене в надписях, голова запрокинута почти не естественно, губы приоткрыты, руки на этой самой стене, видно, как сжимаются пальцы, как на клавишах, берет аккорд и Кенсей, держит его за бедра грубо, властно, кусает в шею, движения рваные, ритм на бас гитаре, но двусмысленности позы и спущенные джинсы не спутать ни с чем. Соуске смотрит на них и задыхается от боли, на каждый звук, всхлип, скулеж, как им хорошо, как гадко ему от увиденного. Он отшатывается, как в бреду — они его даже не замечают — успевает отойти до раковины, и сгибается там пополам, его выворачивает, всем выпитым, всей болью, обжигает пищевод, он вываливается из туалета бледный, лоб в испарине, глаза, полные дикого ужаса, и тут же налетает на Маширо, она все понимает, по взгляду, по животному запаху, улыбается напроказившей девочкой, бросает гадкое, как камень, горсть земли, «ну ты чего, они же друзья, им можно» и скрывается в табачном тумане, Айзен же не может даже просто дышать, выходит из клуба, ловит такси, адрес Хирако, их квартиры, ключи от нее горят в кармане, как расплавленные, все, что было у него своего в этом моменте времени, потом долго поднимается по лестнице, задыхаясь от каждой ступеньки, не знает, что делать — бросаться собирать вещи, устроить скандал, вскрыть вены? — Шинджи возвращается через час, долго не может отпереть дверь, входит шатаясь, пьяный до исступления, пахнущий остро, как лезвие ножа, Соуске вспоминает этот запах, слезы наворачиваются на глазах; Хирако не замечает, находит парня, скрючившимся на кровати, облапывает и засыпает в плечо, улыбаясь блаженно, так сладко, как тогда, зажатый между грязной стеной и Кенсеем, как никогда не улыбался ему: снова подкатывает тошнота. Айзен осторожно снимает с себя Шинджи, легкого, невесомого и такого бесконечно теперь чужого, укладывает на постель, укутывая пледом, не берет ничего из своих вещей, только документы, оставляет на столе ключи, телефон, все эти подаренные Хирако вещи, казавшиеся такими важными, а теперь обжигающие, как яд, металл, и уходит, дверь за собой захлопнув до щелчка; больше они не увидятся. Шинджи спит крепко, без сновидений, еще ничего не зная.