Лисья ласточка

Их сплетенные воедино дороги неминуемо приведут к тупику. Чтобы сломать эту глухую стену, должно произойти что-то удивительное. В леденящем душу плане. Чуду на Церере не место. Оно просто не нашло дорогу на эту планету — быть может, сбилось с курса или не смогло осилить расстояние в десятки тысяч световых лет. Тем не менее, Мерцелла принесла с собой его частичку. Неорганично вписавшись в пейзажи холодных монолитных глыб архитектуры и голых, безжизненных пустошей с никогда не дававших лишенных горечи плодов. Все на планете было с привкусом горечи. Что еда и вода, что обманутые ожидания и случайная вежливая улыбка. На Церере почти все прямолинейны, жестоки в своей правде, даже искренняя доброта воспринималась здесь настороженно. Но разве можно было винить местных в излишней подозрительности, которая при худшем из вариантов развития событий могла спасти им жизнь? Тем отвратительнее было Дециану от вынужденной двойственности своей натуры. Изначально имея в своем арсенале обаяние, которое ему не хотелось использовать для какой-либо выгоды, природную тягу к людям, добродушие, — всю осознанную жизнь он использовал самое лучшее, что было в нем, в своей работе, но вот в обычной жизни эти качества были неприменимы. Если раньше по утрам он путался — надевать маску или быть самим собой, выбирая наиболее подходящий облик на каждый день, то теперь уже не впадал в замешательство от мук выбора. Более того, ему стало интересно — как долго он сможет играть? Скалиться каждый раз на встречах с представителями других секторов. Это бывало весело — они как актеры разыгрывали сценку, в которой нужно было как можно наиграннее улыбнуться и позволить другому человеку лицемерить. А заодно и лицемерить самому. Сейчас, стоя у ограничительного от арены стекла рядом с Мерцеллой, он медленно пытается анализировать степень диссонанса, который испытывал каждый раз, едва она попадала в его поле зрения. Даже надев платье в привычные для Цереры цвета, сменив прическу, она неумело пытается примерить на себя суровое выражение лица — поджатые губы, надменно приподнятые брови, делающие взгляд более колким, — все это не может скрыть ее утонченную натуру, данную природой мягкость, скользящую в изящных движениях не только тела, но и души. В своих размышлениях она будто ступает, осторожничая, на минное поле и прощупывает наиболее безопасные места носочком. Выглядит это забавно, даже мило, но в той же мере и печально. Роль Соррета заключается в том, чтобы проложить Мерцелле безопасный путь. У нее будет время привыкнуть к Церере, но какой ценой девушка сможет влиться в семью Атрау? И, чувствует Дециан, она будет носить ту же маску, что и у него. Мужчина редко ошибался в людях. Когда-нибудь она намертво срастется с ее лицом и отодрать ее можно будет только вместе с кожей. Соррет задумчиво переводит взгляд на Мерцеллу в отражении стекла, отвлекшись от ее воображаемого образа в своей голове. Девушка застыла в неудобной позе — так бывает, когда видишь завораживающее в своей жестокости зрелище. Казалось, что она даже дыхание задержала. Однако, удовлетворенно замечает про себя мужчина, вновь сознание она терять не собиралась. Большую роль в этом, конечно, играл прием аполеска. Довольно показательно — даже на физиологическом уровне ее организм отторгал это место. И не наоборот. В этом их большая разница — он в свое время быстро смог мимикрировать, она же пытается глотать яд местной культуры, давясь, выплевывая ее из себя черными ошметками непереваренной пищи, затем трясущимися руками зажимала рот, чтобы прервать рвоту. Однако потом снова продолжает с остервенением себя мучить. К изучению любой новой информации она подходит настороженно, крадучись, но, соприкоснувшись с ее малой частицей, осознав ценность, жадно хватается за нее. Делает она это из неподдельного интереса? И разве был у нее иной выбор? Глупой она не кажется. Знание помогло бы ей выжить, и она, очевидно, это прекрасно понимает. Но, пожалуй, одной из наиболее поражающих ее черт — воля. Ласточка — это не только изящность и утонченность, стройная красота, но и удивительная выживаемость, предвестник перемен, источник надежды. «И о том, что песнь надежды совсем скоро прервет тишину моего сердца». Дециан упрямо хмурится, вспоминая свое предсказание. Он не очень верит в подобное. Пророческие слова ограничивают широту взгляда, делают зрение туннельным. Такие рамки ему неприятны, он чувствует себя в них подобно загнанной в западню добычей. Хищник в этом случае — сама судьба. А он не верит в судьбу. Мерцелла попросила намекнуть о содержании его предсказания, ведь дословное цитирование приносит несчастье. Но вдруг дословно произнесенные вслух строки могут передать уготованную тебе судьбу слушателю, свидетелю озвучивания этого сокровения? Девушка так юна, не запятнана грязью реальности. Ее губы расплываются в искренней улыбке. Глаза, плохо скрытые сеточкой вычурной маски, живые, ярко сверкают разноцветным блеском. Слезы-подвески покачиваются на креплениях у висков, в них преломляется мягкий свет, проникающий с улицы. Дециан не лукавил, когда говорил о праведности Мерцеллы. От этой мысли он не может тепло не улыбнуться. Все же ему захотелось верить, что он передал свою удачу этой девушке. Тем более, счастливицей, по ее словам, ей бывать пока не удавалось. Он переживет — его личной удачи не так уж много, от частицы новой в его жизни едва ли что-то изменится, а вот ей она может понадобиться. Мерцелла отвлекается от арены, когда боец начинает раскраивать голову амфиморфу, предварительно размозжив ее о землю. Светлое месиво из черепной коробки пачкает руки мужчины. Бесполезная априори, но показная по факту жестокость, — ведь все знают, что сердце — самый лакомый кусок. К горлу больше не подкатывает ком. Девушке почти все равно на уровне чувств. Но разумом, пытаясь оценить ситуацию беспристрастно, понимает — так надо. Не в ее праве критиковать чужую культуру. Однако может ли считаться лицемерием ее наигранное одобрение при взгляде на такие жестокости? На Церере ценят честность. Слишком мерзко. Как скоро ее заткнут, если она подаст голос? Мерцелла не успевает скрыть ухмылку. Такое изменение быстро привлекает внимание, и девушка фокусирует взгляд на своем блеклом отражении в стекле. Она бы обманула себя, если бы не признала, что чувствует сожаление. В отношении себя, в первую очередь. Ей тошно. Внутренние изменения — ревизия, которую она устраивает в себе изо дня в день, провоцируют закономерное сопротивление, но оно, не находя поддержки, слабеет. Она чувствует себя почти одинокой. Лёгкое движение справа заставляет Мерцеллу неосознанно скользнуть взглядом в сторону, чтобы наткнуться на отражение атташе. В замешательстве она хочет сразу отвести взгляд, но вместо этого с подозрением щурит глаза. Сколько он так наблюдает за ней? Ей это не нравится. Она вновь отмечает, как в ней поднимается искусственно взращенное чувство раздражения, которое она вызывает в себе, стоит Соррету начать оценивать ее поведение. А то, что он оценивает, она не сомневается. Возможно, что сами Атрау потребовали это от него. Только какой в этом толк? У них и так везде глаза и уши, но они в лоб лучше зададут интересующиеся вопросы или озвучат претензии. Больно им нужен доклад от культурного атташе. К чему тогда он задумчиво следит за ней, а когда она это замечает, натягивает на лицо любезную улыбку? Иногда Мерцелле хочется, чтобы он хотя бы на миг стал как Атрау — пусть неприветливым, но настоящим, может, обозленным на ее наивность. Вместо этого он позволяет себе лишь усмешки, но никогда — искреннее недовольство. В ответ на ее подозрение, Соррет тоже щурит глаза, вновь в задумчивости хмурит лоб. Девушка снова отмечает шрам на его левой щеке. На Гексосе, в храме, он тонкой нитью убегал под маску. Аккуратный, будто кто-то легко провел лезвием по коже. Теперь он временами привлекает внимание больше, чем россыпь веснушек по всему лицу. А Мерцелла раньше никогда не видела так много веснушек. Говорят, раньше люди считали их обладателей поцелованными солнцем. Звучит красиво, но отражает ли эта фраза суть ассоциации таких людей со светом, жизнью и теплом? Возможно. Несмотря на то, что Солнце давно потухло. Девушка понимает, что на Церере на звание луча солнца мог претендовать лишь Соррет. Про себя Мерцелла сравнивала Айена, своего будущего мужа, с Луной, в то время как атташе был, несомненно, Солнцем. В последнее ей хотелось верить больше всего. И эта вера затмевала недовольство от пристального внимания Дециана. Сейчас, даже в слабом отражении стекла, невозможно было не залюбоваться медью его волос и на контрасте — светлой кожей, золотистыми глазами. Этого стало достаточно, чтобы Мерцелла стушевалась. Она задержала мимолетный взгляд на его плотно сжатых губах и одернула себя. Соррет слегка повел плечами, медленно поворачивая голову в сторону девушки, и та повторила движение. Пара стояла не настолько близко, чтобы расстояние между ними можно было посчитать неприличным. Но его было достаточно, чтобы протянуть руку и коснуться ее ладони. Мысль совершенно неуместная, непонятно как возникшая в голове Дециана. Подобные возникают перед сном, когда ты усиленно пытаешься заснуть, вспоминая за минувший день главные действующие лица, значимые события, напоминая себе о совершенных проколах и достижениях. Для Мерцеллы в этом круговороте место было забронировано уже несколько недель.