Лисья ласточка

Ему нужно было снять маску с Девятого. Нужно было увидеть его лицо, чтобы пополнить послужной список. Так было бы правильно, как и его убийство. Так было бы честно, как и его самобичевания, которым он никогда сознательно не давал утихнуть. Эти мысли, словно гвоздь, вбитый в черепную коробку, начинали мучить в моменты спокойствия и становились тише, когда Дециан балансировал на грани жизни и смерти. Но после того, как опасность миновала, мужчина снова погружался в себя, с мазохистским энтузиазмом бередя раны и щедро посыпая их солью. Дециан знал, что если заглушить голос совести, на время подавить душевную боль, то последняя станет еще невыносимей, когда он почувствует ее вновь. А совесть уничтожит желание не искать искупляющей грехи смерти. Сотни людей, и самое страшное, что Дециан знал в лицо единицы, да и тех начинал забывать. Однако стереть из памяти такие детали — не избавить себя от чувства вины, скорее, напротив. Это казалось нечестным — когда люди, чьи жизни он оборвал, сливались в единый серый строй обезличенных призраков прошлого. Поэтому добавлять в него лицо Девятого не имело смысла. Или, возможно, он искал оправдание, множа отвращение к самому себе. «Смотри на себя и помни. Засыпая и просыпаясь, не забывай, кто ты. Забудешь — для тебя все будет кончено. Ты станешь тем, кого ненавидишь». Уверенно держа оружие в руке, Дециан вглядывался в маску Девятого, которая покрылась трещинами от метких выстрелов в лоб. Мужчина представил пулевое отверстие — багровую воронку с рваными краями и струйку крови, стекающую через переносицу к уголку глаза; саму пулю, которая от выстрела из его оружия на таком расстоянии не могла пройти навылет. Она засела в мягкой ткани мозга этого верного, желающего выслужиться перед Первым, мальчишки. Хорошо, что сам он таким никогда не был. Это одна из немногих вещей, за которые ему не было стыдно перед самим собой. Он ненавидел Девятого и презирал себя. Он понимал, что скорее всего подписал себе смертный приговор. Он знал, что умереть ради благого дела будет для него единственным способом хотя бы частично искупить вину за все содеянное. Но шанс на совершение благого дела еще надо заслужить.   Как он запутался в этих сетях интриг и шпионажа? Это как ошибка природы, ведь ему с детства претили подковерные игры и насилие. Наступить себе на горло он позволил только ради своих взглядов. И несмотря на то, что прошло столько лет с его вступления в Гидру, желание помочь Сильване не пропало, но методы Гидры сначала посеяли в нем сомнения, а позднее вызвали отторжение. Он по юности схватился за первую возможность достичь цели. Но его не устроили способы. Продолжая впиваться взглядом в расколотую маску, Дециан силился увидеть сквозь нее свое лицо — широко распахнутые глаза, застывший взгляд, нелепо разинутый в немом крике рот. Бесславная гибель. Он визуализировал ее не единожды, испытывая при этом извращенное удовольствие. Каждый раз, умирая в воображении, он представлял, как копает свою будущую могилу, откидывая землю новым взмахом лопаты. Хотя вряд ли в реальной жизни его тело найдет покой в земле или священном огне. Как в коробке гроба не упокоиться, так и пеплом, рассеянным по ветру, ему не быть. Пожалуй, максимум, на который он мог рассчитывать — быть убитым в камере пыток у Атрау. А возможно, Первый или кто-то из гидровцев выстрелом в спину или отсечением его головы от тела решит проблему.