Memories

      Simon.       У нас появились общие друзья. Это мне тоже рассказал мой бойфренд.       В тот вечер я почувствовал, как все в мире вдруг стало тяжелым и чужим. Я сумел сильно заболеть и я просто не мог пойти на вечеринку к другу. Мой бойфренд сам поехал, и честно сказать, мне было все равно, изменит ли он мне. В тот момент я как будто бы отпустил эту мысль, хотя в глубине души не мог избавиться от чувства, что, возможно, что-то изменится. Но мне было слишком больно думать об этом, поэтому я погрузился в тишину своей комнаты и такой заманчивый, но тревожный сон.       На следующий день мой парень рассказал мне, что на вечеринке был Вильгельм. Слегка намекающим тоном он сказал, что даже успел немного с ним поговорить. И, как оказалось, мой «любимый» парень не упустил возможности похвастаться Вильгельму, что я — его парень, что мы счастливы, что все у нас прекрасно. Какая же наглая ложь. Все его слова, вся эта фальшивость просто прошивали меня насквозь, как ледяной нож. Я сидел и не мог поверить, что человек, который был рядом, мог быть настолько бесстыдным. Как отвратительно и болезненно осознавать, что твоя «счастливая» жизнь для него — просто красивая маска, под которой скрывается что-то совершенно другое.       Проходили недели, но я не мог вернуться на вечеринки зная, что где-то там в толпе находится он. И конечно же, все заметили, что я перестал приходить на эти вечеринки. Мои друзья стали беспокоиться, спрашивать, что со мной, ведь я всегда был в центре этих встреч, организовывал их и приходил на них так, словно они полностью мои. Я знал, что у меня там друзья, которые всегда ждут меня. Но теперь все изменилось, эти вечеринки уже не могут проходить как раньше. Я не мог быть там, где меня не было. Я не мог быть там, где есть он.        И вот она — пятничная вечеринка, на которую я точно должен был бы пойти, но боялся. Так еще на нее собирался мой парень. Я совсем не хотел быть там, и мысль о том, что ему суждено будет быть рядом, просто парализовала меня. Я не мог представить, как это будет — находиться в одном помещении с ним и с Вильгельмом, человеком, о котором я думаю каждую ночь. Я знал, что он будет пытаться поговорить со мной, а я, возможно, соглашусь. Я буду говорить с ним, я не смогу удержаться. Я знаю, что я хочу этого. Я не могу устоять перед желанием быть рядом с ним, хотя это и будет разрывать меня. Да, больно. Да, это страшно — вернуться туда, где я когда-то был счастлив, а потом мне просто запретили быть счастливым. Но ведь я люблю его, а значит я готов пройти через все трудности ради того, чтобы доказать ему, что он до сих пор для меня является всем миром. Я готов пройти через всю эту боль, потому что для меня это имеет смысл. Я хочу быть его. Я хочу снова поверить в нас, как когда-то. Я готов преодолеть абсолютно все ради того, чтобы вернуть его, потому что если он смог сделать что-то ради себя, то я тоже должен быть сильным ради нас.       Мальте позвал меня пораньше, чем мы договаривались так как мы давно не виделись и он хотел поговорить. Все эти два месяца, что мы не виделись, были полны каких-то недосказанностей, накопленных обид и разочарований, и он хотел поговорить о происходящем вокруг меня. Ну и, конечно, еще по одной причине — он знал, что я — единственный в нашей компании, кто умеет съедобно готовить. Эксплуатация. Но я согласился.       Я понимал, что не должен заморачиваться по поводу внешнего вида. Не стоит пытаться выглядеть как кто-то, кем ты на самом деле не являешься, особенно в такие моменты, когда все вокруг просто хочется отпустить и быть собой. Но я не мог перестать. Час за часом я стоял перед зеркалом, примеряя одну вещь за другой, перебирая варианты, думая, что все должно быть идеально. Как-то само собой получилось, что я потратил два часа только на выбор одежды и еще два — на макияж. Хотя я знал, что это лишнее, что на самом деле никто не будет обращать на это внимание, и что я просто хочу выглядеть идеально перед ним, даже если он этого не заметит. И вот, как обычно, мой мерзкий и слегка озабоченный парень, не удержавшись, пошутил, что с таким макияжем я похож на того, кто собирается в туалете устроить что-то… интимное. Например отсосать кронпринцу. Это было и смешно, и отвратительно одновременно, но я понял, что так и должно быть. Он всегда умел выводить меня из себя, хоть и не специально. Хотя кто его знает.       Чудо-чудное — я приехал вовремя. Сердце колотилось, и руки дрожали. Было странно и неуютно, и я снова думал, что, возможно, нет смысла так сильно волноваться. Но мои руки все равно дрожали. Но всё таки я смог заставить себя нажать на этот гребаный звонок. Звук был почти оглушительным, а тишина, которая последовала за ним, ещё сильнее усилила мои нервы. Я стоял у двери, ожидая, что мне наконец откроют дверь, но этого не происходило слишком долго, мне даже стало немного неловко, когда я начал думать, что, возможно, я пришел раньше, чем нужно. Может, я не угадал с моментом и теперь опозорюсь. Я уже подумывал развернуться и уйти, когда в последний момент дверь все-таки кто-то открыл. Кто-то, кто не Мальте.       Willie.       Я познакомился с Мальте три месяца назад, и, несмотря на наше хорошее общение, я долго не решался идти с ним на вечеринки. Всё дело было в том, что сразу после того, как мы начали общаться, он сказал, что у них в компании есть один особенный парень — Симон, король вечеринок. Мальте с такой искренней уверенностью сказал, что мне он непременно понравится. Знал бы он, как мне тяжело слышать это. Мне Симон уже не просто нравился — я уже давно любил его самой сильной и преданной любовью, на которую способно человеческое сердце. Я мечтал о нём каждую ночь. Но Мальте, конечно, не знал и не должен был знать этого. И как только его голос становился более расслабленным, он добавлял: «Он тебе точно понравится, такой яркий, такой красивый, но... конечно, у него есть парень. Они, кажется, пытаются это скрывать, но всё равно вроде счастливы. Вроде съехались». Это «вроде» будто тянуло меня за собой в пустоту, напоминающую, что моя надежда на возвращение чего-то большего с ним, давно умерла.       После этих слов я, конечно, ещё долго не решался посещать вечеринки. Сколько раз я отказывался! Но всё-таки однажды, после очередного приглашения Мальте, я наконец пошёл. И, как это часто бывает, что-то в тот момент щёлкнуло, и я подошёл к одному парню, который сидел в уголке с одним стаканчиком и наблюдал за всеми. Мне стало его немного жаль, и я решил поговорить с ним, как-то скрасить его одиночество.       — Привет, почему один стоишь? — спросил я, стараясь не звучать слишком настойчиво.       — Привет. Да так, просто с этой компанией не особо знаком, а мой парень дома остался. Заболел сильно. Я же хотел немного расслабиться, но, наверное, не влился сюда. — Немного усмехнувшись ответил он. Я же от его ответа почувствовал, как в груди сжалось что-то тоскливое, и не смог сдержаться:       — Подожди, ты оставил больного парня одного, а сам пошёл развлекаться? — Мне это показалось странным и даже жестоким. Я бы все отдал, чтобы остаться с моим мальчиком дома и помочь ему справиться с болезнью.       — Ну, знаешь, он слишком громкий. Иногда мне кажется, что ему всё равно. Хотя... в постели он совсем другой. — Он снова усмехнулся, но его глаза были уже не такими уверенными. Мне стало неудобно от его откровенности, но я не мог не продолжить разговор.       — Оу, а не странно ли это — рассказывать такое незнакомому человеку? — Я не старался скрыть своего удивления от темы нашего разговора.       — Да мне всё равно. Мы оба пьяны, и вряд ли вспомним этот разговор. Тем более, ты — Вильгельм, кронпринц, тебя и так все знают. Мой Симон иногда смотрит с тобой что-то, говорил, что знакомы были. Но мне не интересно, не вдавался в подробности.       Тут я просто замер. Симон... его Симон? Его Симон, который когда-то был моим? Я не мог поверить своим ушам.       — Подожди, ты парень Симона Эрикссона? — мой голос дрогнул от шока.       — Ну да… — парень не успел договорить, потому что я, не в силах больше выносить эту боль, моментально побежал в ванную. Всё, что я слышал, всё, что я видел — всё вмиг рассыпалось. Я только что разговаривал с парнем Симона, который обсуждал Симона в постели и этот разговор явно был полон чего-то такого, чего я не должен был знать. Мир стал рушиться прямо передо мной.       С того дня я больше не ходил на вечеринки, и, как мне рассказывал Мальте, Симон тоже перестал приходить. Ходили слухи, что он стал часто ссорится с парнем и что он замкнулся в себе. Всё это не могло не мучить меня. Неужели Симон не настолько счастлив, как это видят остальные? Тем более, я видел его на районе, и он, определенно, не походил на счастливого в отношениях парня. Эти сомнения и вопросы убивали меня.       Прошло пару месяцев, и вот Мальте снова позвал меня к себе. Он сказал, что ему скучно, и поэтому он просит меня, чтобы я просто провел с ним время до вечеринки, и я, как всегда, согласился. Только теперь мне было не так легко. Но я пошёл.       Когда я пришёл, Мальте нарезал фрукты и овощи, но ничего не готовил. Я сразу почувствовал, что что-то не так. Это не было типично для него. Я спросил, что он собирается с этим делать, и он сказал, что ждёт «высшего повара», и просто помогает. Когда он это сказал, мне стало невыносимо больно от нахлынувших на меня воспоминаний. Я вспомнил, как Симон раньше готовил для меня, как мы просыпались вдвоём, как он приносил мне завтрак, как всё было так близко и такое… наше. А теперь — ничего. Он, скорее всего, готовит для своего нового парня, теперь его жизнь совсем не со мной. И этот момент стал для меня жестоким ударом: что же мне теперь делать? Надеяться, что всё вернётся? Или оставить эти мечты позади? Но как это сделать, когда «мы» было настолько реальным, близким и родным, а теперь это «наше» стало просто эхом в пустоте?       Весь этот день мог ощущаться, как сцена из какого-то драматичного фильма где я, в обязательном порядке, был в центре разрывающей душу истории, которая никак не могла закончится и я уже не понимал, как мне пережить очередной переломный момент, благодаря которому время тянулось так медленно, что каждый момент, который и так казался вечным, казался еще более невыносимо долгим, чуть ли не поддающимся завершению, а я стоял на грани, не зная, как не выйти в окно от происходящего в жизни и от мыслей, закончится ли вообще эта вечная драма. Каждая мысль, каждый взгляд казался непреодолимым и слишком запутанным, когда спустя полчаса в квартире Мальте вдруг зазвонил звонок в дверь. Мальте, как всегда погружённый в переписку с какой-то новой девушкой, с которой он, вероятно, ненадолго увлекался в очередной раз, не удосужился встать и сам открыть. Он попросил меня, и я хотел с ним поспорить, потому что сам совсем не был настроен вставать. Я боролся с собой и Мальте, надеясь, что он, может, услышит, сжалиться надо мной и пойдёт сам откроет эту чёртову дверь, но человек за дверью продолжал звонить в звонок, который уже начал раздражать, но потом он и вовсе затих. Я знал, что надо встать и открыть дверь, что в конце концов кто-то на той стороне ждал, и хотя моё терпение было на пределе, я, скорее из чувства вежливости, чем желания, встал.       Каждое движение даётся тяжело, но, наконец, я подошёл к двери. Моё лицо, наверное, было отражением всего того, что я чувствовал, — полный комплекс недовольства и усталости, но в то же время и какого-то странного, тяжёлого ожидания. Я открыл дверь. И вдруг, как будто мир замер, когда я увидел его. Первое, что я увидел — глаза. Это были глаза. Его глаза. Те самые глаза, которые я так давно не видел, которые были моей вселенной, моим центром, вокруг которого вращалась вся моя жизнь. Глаза, которые когда-то были всегда рядом, которые я видел везде, и глаза, в которых я когда-то видел целый мир. Они были моим утешением, моим светом, моей точкой отсчета, точкой опоры. Глаза моего любимого Симме. Эти карие глаза — они словно просвечивали меня насквозь, пробуждая всё, что я так долго скрывал. Только сейчас я начал понимать, насколько сильно я скучал по одному лишь взгляду. Кажется, они были такими же, как и раньше — темные, почти черные, но с оттенком тепла, что всегда был способен затмить любой холод. Даже тот холод, который сам принес. Я сжался, будто не в силах поверить. Это были те самые глаза, которые я всегда хотел видеть. Которые мечтал, чтобы они смотрели только на меня, и я видел только их. Я скучал по ним, как по чему-то родному, что невозможно забыть. Но, кажется, теперь они смотрели на меня иначе. Точно так же, как два года назад — с любовью, нежностью и теплом, но в них было что-то новое — осторожность, возможно, и недосказанность. И вдруг всё снова стало таким чуждым. Я снова проснулся от своих мечт, вспоминая, что за два года многое изменилось, и теперь эти глаза и их взгляд пренадлежит не мне. Кажется, от этих мыслей начало сдавливать грудь.       Тишина между нами затягивалась. Я не знал, что делать. Как будто мир остановился, и я стоял, смотрел в эти глаза и не знал, как быть. Я хотел всё выложить, признаться, что так скучал, что всё это время не знал, как жить без него. Но не мог. Я не знал, как начать. Слов не было. Все, что я мог сделать — отойти в сторону, чтобы он прошел в квартиру.       — Привет... — сказал Симон, неуверенно и тихо, как будто он сам не знал, стоит ли это говорить. Я смог лишь кивнуть. На мгновение мне показалось, что всё было, как прежде, но в его голосе была холодная тень, а в его взгляде что-то, что я не мог понять. Мы стояли так, не двигаясь, только пространство между нами становилось всё более ощутимым. Его лицо было таким же, как раньше — серьезным, скрывающим что-то, что я мог только догадываться, но всё равно не знал. Он снял ветровку, под которой был облегающий топ, и, не сказав больше ни слова, отправился в ванную. В его действиях читалось лишь напряжение и ощущение дискомфорта, как будто это не был момент долгожданной встречи, а просто очередной будний день и встреча с кем-то, кто тебе неприятен. Он казался настолько спокойным, что это меня сбивало с толку. Он всё ещё был тем, кем я его помнил, или это был чужой человек?       Я собирался уйти, но в этот момент я понял, что не могу позволить себе просто уйти. Если сейчас я сделаю шаг назад, если просто позволю себе забыть и в очередной раз сбежать от себя, оставить все это в прошлом, ни в чем не разбираться, а просто уйти, то это будет конец всему. Я упущу шанс, которого мог больше не получить. Если я сейчас уйду, то я потеряю его. Потеряю его. Навсегда. В этот раз точно навсегда. Мои ноги будто вросли в пол. Я стоял, ощущая, как всё внутри меня сжимается. Но я не мог уйти. Я не мог оставить его, не попытаться снова. Я набрал в грудь воздух, собрался с мыслями, почувствовал, как сердце снова забилось быстро, нервно. Поэтому, с трудом собрав мысли, я собирался вернуться в комнату к Мальте, но когда я проходил мимо ванной, я увидел его силуэт, который был едва различим в тусклом свете. Я стоял чуть дальше дверного проема, чтобы быть незамеченным. Всё внутри меня кричало от неуверенности, но я знал одно — если я не сделаю шаг сейчас, он уйдет, и я потеряю его снова. Поэтому, я все же дошел до комнаты к Мальте, чтобы наконец сесть и придти в себя.       — Ну что, познакомился с королём вечеринок? — с лёгкой усмешкой спросил он.       Я едва мог скрыть свою раздражённую улыбку. Конечно, я познакомился с этим королём вечеринок. Хотя что тут говорить, я знаю его гораздо лучше, чем все вы, вместе взятые. Знаю его так, как никому не дано. Я знаю его любимое место в Бьёрстане — тот тихий уголок у озера, где он предпочитал проводить часы в одиночестве, скрываясь от мира, несмотря на всю свою публичность и любовь к громким и многолюдным местам. Он любил это место за его уединение, за тишину, которую дарило ему это место, и которая была так необходима его внутреннему миру после его очередного шумного дня, и конечно это место противопоставлялось с его шумной жизнью и днями. Я знаю, как зовут его рыбок, как он трепетно к ним относится, не позволяя ни одной из них погибнуть, потому что даже в этом он стремится к глупому идеалу. Эти маленькие детали, которые для других могли бы быть незначительными, для меня были целыми мирами. Он был для меня целым миром. Он и сейчас для меня целый мир, хотя его правило — «делить воздух с окружающими, чтобы потом полностью перекрыть его и забрать всё для себя» — я ненавижу. Но и понимаю, что это его способ выживания, его способ контролировать, не отдавая ничего взамен. Это его игра, в которой он всегда был победителем, всегда на шаг впереди. Я помню, как впервые ощутил на себе это правило, когда он впервые ушел, отказавшись слушать меня. Он был таким уверенным, решительным, как будто весь мир был его, а все остальные просто фигуры на его доске. Даже я оказался фигурой в его огромной монополии. Кажется даже Симон не знал этого о себе. Это просто маленькое, но болезненное наблюдение Вилле, которое стоило ему его персонального счастья.       Мальте не знал, что тот, кого он считал королём вечеринок, был не просто на пьедестале. Он был королём, но не за счет титула, а за счет того, что сам создавал вокруг себя этот мир, забирая всё, что ему нужно. Он явно знал о том, насколько он обаятелен, и да, он обожал пользоваться этим.       Чёрт возьми, я даже знаю, где у него родинки. Да, именно так. Не в общем смысле «где-то», а с точностью до миллиметра. Где у него каждая родинка, как она выглядит, и как на неё смотрят его пальцы, когда он касается своей кожи. Я знаю его самые чувствительные места — те, которых не касается никто, кроме меня. Или уже кто-то, кроме меня. Я помню, как его тело реагировало, когда я его касался, как его дыхание сбивалось в ответ на каждое прикосновение. Я знал, что ему нравится, как он отдаётся моменту, и что его глаза всегда меняли цвет на черный, когда он чувствовал меня внутри. Я знаю его предпочтения, не только в жизни, но и в сексе. Знаю, что его дикость сочетается с удивительной мягкостью, что его сила так же интенсивна, как и его уязвимость. Он мог быть жестоким в одном, но в другом всегда был готов отдать себя полностью, если доверял. Он всегда предпочитал быть тем, кто подчиняется, но в то же время он был тем, кто контролировал. Эта странная игра — играть роль подчинённого, но в то же время держать все нити в своих руках — я знал её как свои пять пальцев.       И, боже, если бы только Мальте знал, если бы он только знал, что этот самый король вечеринок когда-то был только моим. Да, моим. Я был тем, кто знал его до мельчайших деталей, тем, кто был в его жизни до того, как вся эта гламурная оболочка Монархии затмила реальность и украла нас у друг друга. Я был тем, кто держал его в своих руках и имел определенную власть над ним, над его телом, и теперь, когда всё это прошло, когда я уже не был частью его мира, я все равно знал больше, чем любой другой. Знал то, что никто не мог бы понять. И это было как яд, медленно поглощающий меня изнутри.       Я снова погрузился в воспоминания, но меня вывел из задумчивости лёгкий удар ладони по моему колену. Мальте явно заметил мою вялость, но он не стал углубляться в детали. Симон тем временем прошёл в кухню, которая, честно говоря, едва ли заслуживала этого звания. Место скорее напоминало уголок с барной стойкой и несколькими простыми кухонными принадлежностями. Плита, раковина, холодильник и маленький столик — вот и всё, что было в этой кухне, почти лишённой всякой утончённости. Вдруг я понял, как странно и чуждо мне здесь всё это.       — Эм, да, познакомился. Вроде неплохой парень, — произнёс я неуверенно, даже не веря в свои слова.       Мальте посмотрел на меня, его взгляд стал мягче, как будто он понимал, что я переживаю, и не захотел продолжать этот разговор. И я был благодарен ему за это.       — Народ, я понимаю, что у каждого свои занятия, но я кухаркой не нанимался. Помогите хоть, — негромко сказал Симон с кухни, но в его голосе была слышна не только усталость, но и лёгкая тревога, которая, казалось, проникала в каждый его звук. Он пытался сохранить спокойствие, но был очевиден тот раздражающий его момент, когда всё вроде бы идёт не по плану, и ты начинаешь чувствовать, что вот-вот перестанешь контролировать ситуацию. Это была та самая тонкая грань, за которой начинается хаос.       — Симон, не злись, просто наш новый общий друг слишком распереживался после личного знакомства с тобой, — усмехнулся Мальте, его голос был лёгким и даже игривым. Он, видимо, не знал, что его шутки, такие расслабленные и беззаботные, могут ранить. И почему-то ему не приходило в голову, что Вильгельм сейчас нуждается в чём-то большем, чем просто шуточки.       Симон как будто не хотел продолжать спор, и, увидев, что Мальте всё же пошёл помогать, тяжело вздохнул и с какой-то нежной настороженностью снова взглянул на Вильгельма. Он замедлил движения, как будто только теперь осознав, что Вильгельм был совсем не в своей тарелке, и что его эмоции, скрываемые за напряжёнными жестами, сейчас просто выплёскиваются наружу.       — Эм… Окей. Вилл... — его голос слегка задрожал, будто он сам не знал, как правильно произнести имя. Он хотел сказать «вилле», но в последний момент передумал. Он явно пытался найти подходящие слова, но не мог. Вильгельм заметил, как он будто снова вбирает в себя те моменты, когда они были вместе, когда эти простые слова звучали по-другому, с теплотой и близостью. Прокашлившись, кажется, он решил остановится на более формальном варианте имени. — Кхм, Вильгельм, можешь посидеть… — Он сделал паузу, пытаясь подобрать слова, которые не смогли бы нарушить хрупкое равновесие, которое, казалось, держал между собой и Вильгельмом. Но даже он заметил, как его собственные слова стали какими-то неполными, как будто они не могли выразить всего того, что он чувствовал.       В момент этого неловкого молчания Вильгельм почувствовал нечто большее — сожаление, возможно, и какую-то неловкость, которую они оба пытались подавить. Ведь они были уже не просто партнерами. Они были бывшими партнерами с тяжелой историей отношений и с болезненным для обеих сторон расставанием. И это всегда оставляло свою тень. Но несмотря на всё это, Вильгельм был благодарен. Благодарен за то, что Симон всё еще оставался таким чутким и таким внимательным, даже после всего, что между ними произошло. Несмотря на то, что их расставание было по его инициативе. Для Вилле этот, кажется, маленький жест, говорил больше, чем тысяча громких ненужных слов. Вильгельм чувствовал, как его сердце неловко дергалось в груди, и он кивнул, садясь обратно на край дивана.       Между ними всё было так сложно, и, несмотря на всё это, Вильгельм был уверен: между ними по-прежнему была та искра, что проскочила еще тогда, несколько лет назад, в Хиллерска. И даже несмотря на всю ту боль, что ему причинили он не хотел тушить эту искру. Они оба в этих отношениях причинили друг другу много боли и много раз порывались потушить ее, но то ли никто не осмелился сделать это окончательно, то ли искра была слишком яркая и сильная. Но он чувствовал и понимал, что ещё не всё потеряно, что они могут попробовать начать заново что-то новое, создать новую, еще более яркую и мощную искру. И пусть всё это не так просто, он верил, что когда-нибудь... когда-нибудь они снова будут вместе. Он хотел в это верить.       И ещё, конечно, они, очевидно, не хотели, чтобы Мальте продолжал присутствовать в их слишком личном диалоге, которого еще даже не было, потому что его присутствие слишком сильно смущало их.       Вильгельм, наблюдая за Симме, и чувствовал, как благодарность, которую он испытывал, плавно перетекала в нечто гораздо более сложное. Он видел, как Симон, несмотря на его невидимую боль, всё равно пытается заботиться, даже если они уже не были парой, а то, что между ними было, скорее походило на хрупкую ниточку, от которой зависело так много. Между ними всё было так сложно, и, несмотря на всё, Вильгельм был уверен: несмотря на расстояние, которое появилось между ними, и несмотря на то, что они уже не пара, он всё равно хотел этого. Он хотел быть рядом с ним. Он чувствовал, что ещё не всё потеряно, что он до сих пор может забрать этого паренька себе. И пусть всё это не так просто, он верил, что когда-нибудь... когда-нибудь они снова будут вместе. Эта надежда была как редкое, сокровенное чувство, которое, несмотря на свою нестабильность, казалось, могло перерасти в нечто большее, если им дать время. Вильгельм верил в это.       Но внутри Вильгельма нарастала тревожность. Её тяжёлые волны накатывали одна за другой, и, несмотря на все попытки скрыть это, она буквально излучалась из него. Он пытался её подавить, но чем больше он её сдерживал, тем больше она разрасталась, угрожая вырваться наружу, отравить его внутренний мир и уничтожить всё вокруг. Его мысли путались, а дыхание становилось всё более неровным, всё более учащенным, чтобы не выдать того, что происходило внутри. Но Симон, как всегда, замечал все эти маленькие детали. И он знал, как отвлечь его, не давая этой тревоге захватить Вильгельма целиком.       — Кхм, Вилле, пожалуйста, сходи в коридор и из левого кармана ветровки достань телефон и принеси его мне, — сказал Симон, его голос как-то резко сменил тон, а в его глазах мелькнула искорка раздражённого снисхождения. Но его слова были не просто просьбой, они стали чем-то вроде спасения, как будто он пытался отвлечь Вильгельма от его собственных мыслей. И этот момент был важен, потому что Симон не просто дал указание, он пытался сделать всё, чтобы Вильгельм успокоился. Он использовал эти простые слова как способ восстановить контроль, вернуть внимание туда, куда его можно было бы направить.       К тому же, Симон, возможно, сам не осознавая того, как спокойно, почти привычно произнес его имя. Это было его имя, это был тот человек, которого он когда-то любил и который когда-то был его всем. Симон называл его Вилле, и Вильгельм почувствовал, как от этой простой формы его имени его сердце замирает. Он не мог не заметить, как из-за этого мягкого и такого до боли родного «вилле» его тревога вдруг стала чуть мягче, а в груди возникло странное, но такое давно привычное, а сейчас чуждое тепло, которое заполнило всё его существо.       «Вилле», — этот звук разбудил в нем что-то такое, что было знакомо и родно, то, что он потерял, но не мог забыть. Это было так любимо, но так болезненно.       Вильгельм чуть пошатнулся, как будто этот момент буквально выбил его из колеи. Он встал и медленно пошел в коридор, чувствуя, как его ноги едва держат его. Каждый шаг ощущался как тяжесть, но он продолжал идти. Всё в нем было сосредоточено на одном: на том, чтобы не потерять эту минуту близости и маленького контроля, пусть даже на мгновение.       Он нащупал в левом кармане ветровки Симона его телефон. Его рука на секунду замерла. Вильгельм не мог не остановиться и не почувствовать запах Симона, тот знакомый аромат, который был так важен для него, так любим, который был сроден с чем-то настолько любимым, что лишь от одного запаха на глаза навернулись слезы, сердце стало биться еще быстрее, а руки дрожать настолько сильно, что выронили телефон.       Он стоял там, чувствуя запах ткани, и на мгновение ему показалось, что Симон снова рядом, что он снова принадлежит лишь ему, что его прикосновения и близость были не такими далёкими.       Вильгельм закрыл глаза, вдыхая запах, который был таким родным, и хотя бы на мгновение позволил себе вспомнить, как это было — быть с ним, когда всё было проще, когда всё было понятно. Хотя, кажется, такого у них никогда не было. Он быстро выдохнул и, чувствуя, как его сердце всё так же быстро бьется, снова открыл глаза и собирался возвращаться обратно, но он был не в силах пошевелится. Он не мог позволить себе оставаться в этом состоянии слишком долго, но он просто не мог надышаться этим любимым запахом, зная, что возможно, больше никогда его не почувствует. Но собрав мысли в кучу, хотя это и было практически невозможно, он отошел от вещи, что пренадлежала тому, кому пренадлежало его сердце. Этого даже маленького момента было достаточно, чтобы почувствовать, что несмотря на всё, он всё ещё хочет его. И это чувство было невыносимо сильным, невыносимо нужным.       Simon.       Я ощущал себя как на грани пропасти, где каждый шаг мог стать последним. Встреча с Вильгельмом была слишком резкой, слишком неожиданной. Я не был готов. Когда он открыл дверь, меня буквально захватил комок в горле, и на мгновение я забыл, как дышать. Его взгляд был таким же глубоким, как и в тот день, когда мы расстались, но теперь он был еще более острым, тревожным, как будто пытался выцарапать из меня все, что я скрывал.       Я не мог смотреть ему в глаза — это было слишком болезненно. Слишком много воспоминаний, как хороших, так и отвратительных.       Я быстро развернулся и поспешил в ванную, где, казалось, можно было хоть немного собраться. Мои руки, сжатые у раковины, до сих пор дрожали от напряженности и страха, который я никак не мог контролировать. Я смотрел в зеркало, пытаясь разобраться в себе, задавая себе вопрос, который уже давно терзал: Почему я не могу просто взять себя в руки? Ведь я так долго ждал этой встречи, мечтал о ней, представлял, как всё пройдет. Но как только он появился, я почувствовал себя слабым и беспомощным. Я ведь должен был быть сильным, не показывать свою уязвимость, но мои пальцы тряслись. Я пытался себя убедить в том, что я не слабак, что я должен быть в состоянии справиться с эмоциями. Но эти убеждения не помогали — они лишь подчеркивали, как сильно я терял контроль. Контроль, который был мне так нужен в этой ситуации.       Когда я вышел, я пытался сосредоточиться на готовке, надеясь, что это хотя бы немного отвлечет меня от тревожных мыслей, которые постоянно крутились в голове. Но каждый раз, когда я замечал, как Вильгельм смотрит на меня через барную стойку, я чувствовал, как всё внутри меня начинает плавиться, как будто я потерял твёрдую почву под ногами. Его взгляд был такой тяжёлый, сосредоточенный, и в нем была какая-то растерянность, как и в моем собственном сердце. Это меня немного успокаивало, потому что я видел, что он тоже не уверен, тоже не знает, что с этим всем делать. Мы оба были на грани, и это немного облегчало мне чувство одиночества в своих переживаниях. Я не один чувствую, что это закончится чем-то неожиданным и, возможно, болезненным. Незнание убивало нас обоих, я знал это, я чувствовал.       Мальте что-то говорил мне, но я едва слышал его слов. Я просто улыбался и кивал, но, на самом деле, в этот момент весь мой мир был сосредоточен лишь на моем любимом Вилле. Его дыхание — оно как-то сбивалось, и я не мог понять, что с ним происходит. Я почувствовал, как напряжение в воздухе возрастает, и мне стало тяжело находиться в этом пространстве, где я так остро ощущал каждое его движение. Чтобы хоть как-то справиться с этим, я попросил Вильгельма принести мой телефон. Это был неосознанный способ отвлечь его, дать ему повод выйти из комнаты. Я видел, как он, чуть не спотыкаясь, ушел в коридор. Он был как-то странно отрешён, как будто его мысли были где-то далеко, не здесь. Когда он исчез за дверью, я вдруг осознал как я его назвал. Я назвал его как раньше — «Вилле». Это слово вырвалось само собой, как будто не два года разлуки, а вся моя жизнь пролетела мимо меня за секунду. Этот момент ощущался так, словно не было ни расставания, ни ссор, ни слез, ни острой боли, что мы принесли друг другу. Словно не было тех километров расставания и кучинедопониманий. Словно нам до сих пор по шестнадцать, мы влюблены и у нас все хорошо. Я сам удивился, почему это прозвучало именно так, но это казалось настолько естественным, родным, как будто все эти годы не существовали. Ничего не существовало кроме нас. Хотя «нас» уже давным давно не существовало.       Через призму раздумий я услышал звук из коридора. Что-то упало. На мгновение я даже замер, не в силах понять, что это было, но потом догадался, что это был мой телефон. Я хотел окликнуть его, но что-то меня остановило. Я подумал, что он уронил его не случайно, а намеренно. Он, наверное, тянул момент, пытался дать себе время. И мне захотелось увидеть, что он сейчас делает. Я почувствовал, как внутри меня что-то щелкнуло. Что он там делает? Что ему нужно? Мне хотелось узнать, но я не мог просто выйти и спросить. С кухни частично был виден коридор, и я невольно подглядывал, чуть прижимаясь к стенке, чтобы не быть замеченным, и когда мне удалось сосредоточиться, я заметил, как Вильгельм тихо наклоняется, словно что-то нюхая. Моё сердце снова забилось быстрее. Он вдыхал запах моей куртки, что ли? Это казалось таким... похожим на него, таким интимным, что я почувствовал, как кровь приливает к щекам.       — Симон, ты нормально? — резко спросил Мальте, и я словно вернулся в реальность. Все, что я чувствовал, будто исчезло за мгновение.       — Да, всё в порядке, — ответил я, но, конечно, это был ложный ответ. Я не был в порядке, и, возможно, Мальте почувствовал это по моему тону, но я не мог себе позволить признаться в этом.       Я чувствовал, как комок в горле сдавливает меня всё сильнее. В комнате стало душно, воздух был плотным, и я не мог больше оставаться здесь, чувствуя, как теряю контроль.       — Я на секунду выйду. Проверь овощи, ладно? — сказал я, с трудом сдерживая дрожь в голосе, и поспешил в коридор.       Когда я вышел, Вильгельм стоял там, как статуя, с моим телефоном в руках. Его лицо было какое-то… чужое. Он не двигался, даже когда услышал мои шаги, только немного обернулся, и в этом движении было столько боли и растерянности, что я, словно столкнувшись с невидимой стеной, внезапно замер. Всё, что я хотел — подойти, взять его за руку и сказать, что всё будет хорошо, но в его взгляде было что-то такое, что не давало мне этого сделать.       — Всё нормально? — спросил я, голос мой оказался почти шепотом, как будто я боялся нарушить какую-то хрупкую тишину, окружавшую нас. Я сделал шаг к нему, но сразу заметил, как его тело напряглось, и понял, что не стоит торопиться.       Он кивнул, но это был такой слабый, едва заметный жест, что я понял — это ложь. Всё было далеко не нормально. Он пытался что-то сказать, но губы его дрожали, и слова так и не вырвались наружу. Я чувствовал, как этот момент тянется, словно вечность, а внутри всё сжимается.       — Вильгельм… Вилле, — произнёс я его имя, и на этот раз не сдерживая интонацию, стараясь вложить в него всё, что мог — свою тревогу и беспокойство, свою неготовность к тому, что он скрывает и к тому, что нас ждет дальше.       Он посмотрел на меня, и его взгляд был таким глубоким, что я почувствовал, как он проникает прямо в мою душу. Боль и отчаяние в его глазах, как будто весь мир рухнул и оставил только его, стоящего передо мной. Я почувствовал себя маленьким и беспомощным. Кажется, он чувствовал себя точно так же.       — Почему ты так говоришь? — его голос был почти невидимым и чувствовалось, что каждое слово ему тяжело давалось. — Как будто ничего не изменилось…       Вопрос, который он задал, повис в воздухе. Я замер, не зная, как ответить, и даже не мог подумать, что бы сказать. Всё внутри меня металось, но я знал одно — это правда, для меня действительно ничего не изменилось, и не изменится, как бы ни было больно.       Я глубоко вздохнул и опустил глаза. Мой взгляд упал на пол, и я ощутил, как тяжесть всего происходящего словно придавила меня. Пару секунд я молчал, но потом, с трудом поднимая взгляд, произнёс:       — Потому что для меня ничего и не изменилось, — признался я. Голос мой звучал так тихо, что я даже сам удивился. Но эти слова, наконец, вышли, и всё, что мне оставалось — стоять и смотреть, как Вильгельм будет реагировать.       Willie.       Его слова поразили меня, как молния, разрывая тишину между нами. «Для меня ничего и не изменилось». Как он мог это сказать? Как будто всего того, что было между нами, не существовало, как если бы всё, что мы пережили, оказалось лишь пустыми словами. Я не мог поверить в это. После всего, что произошло, после его ухода — как он мог так легко отбросить всё?       Моя грудь сжалась от боли. Внутри меня всё кричало, словно что-то разрывалось на куски. Я хотел закричать, выпалить ему всё, что скопилось за эти месяцы: что я скучал, что до сих пор не могу дышать, когда он рядом, что его запах в коридоре только что лишил меня способности мыслить. Всё было так, как будто он только что вернулся, и я не знал, как держать себя в руках. Но вместо этого я молча сжал его телефон в своих руках, пытаясь не выдать своих чувств, и едва слышно прошептал:       — Ты не можешь так говорить. Это нечестно.       Его взгляд потемнел, он шагнул ко мне. В его голосе, тихом и дрожащем от боли, было столько отчаяния, что мне стало тяжело дышать.       — А что честно, Вилле? — спросил он, подходя ещё ближе, его лицо почти касалось моего. — Сделать вид, что мы никогда не были друг для друга всем? — Он стоял так близко, что я чувствовал его тепло, его дыхание на коже, но я отступил. Я не мог позволить себе дать слабину, не мог позволить ему увидеть, как сильно я его хочу вернуть.       — Ты выбрал другую жизнь, Симон, — произнёс я с трудом, почти не веря, что эти слова сорвались с моих губ. — Ты выбрал свободу, нового парня, ты выбрал эту... фальшивую идиллию. — Слова эти звучали так тяжело, что мне казалось, что они разрывают меня изнутри. Но я не мог остановиться. Я продолжал, не в силах остановить поток, который был готов прорваться.       — Я никого не выбирал! — его голос сорвался, и он почти закричал, но тут же осёкся, прикрыв рот рукой. — Я просто не знал, как... выжить. Я хотел остаться собой! Я хотел, чтобы ты стал собой! Я не мог стать свидетелем твоего краха... — Он произнес это так искренне, что меня словно ослепило. Я не ожидал, что он откроет мне эту сторону, такую уязвимую, такую честную. Он был не просто парень, который ушёл, он был человеком, который боролся со своими демонами, с собой.       — И поэтому ты сбежал? — спросил я, стараясь не выдать, как сильно его слова ударили меня.       — Потому что я думал, что так будет легче для тебя, — он сказал это так тихо, что я едва расслышал, но в этих словах было столько боли и сожаления, что они заполнили весь воздух вокруг нас. — Но оказалось, что это убивает нас обоих.       Мы стояли напротив друг друга, не в силах сделать ни шагу вперёд, ни назад. Это был какой-то замкнутый круг, в который мы оба попали, и не знали, как выбраться. Его дыхание было тяжёлым, почти невоздушным. Мои руки дрожали, и я не мог понять, что мне теперь делать с этими чувствами, которые снова захлестнули меня.       — Симон... — начал я, но он перебил меня, и его голос был прямым и резким, словно он уже знал ответ, который я собирался дать.       — Ты всё ещё любишь меня? — спросил он, не отрывая взгляда.       Это был нож в сердце. Он не дал мне выбора. Он смотрел на меня так, что я понял — он не ищет ответа ради себя, а ради нас, ради того, что осталось между нами. Его глаза были полны надежды, и я не мог соврать.       — Я никогда не переставал, — вырвалось у меня, и я почувствовал, как это признание отозвалось в каждой клеточке моего тела.       Его глаза заблестели, и он шагнул ко мне, словно что-то невидимое потянуло его в мой мир. Я чувствовал, как моё сердце билось быстрее, но в этот момент раздался голос Мальте из кухни:       — Народ, вы вообще живы? Вечеринка-то скоро начинается, нам нужна еда!       Симон выдохнул, и его лицо мгновенно приняло привычное выражение спокойствия, будто не было всего этого напряжения между нами. Он отступил, протянул руку за телефоном, и я заметил, как его пальцы слегка дрожат. Но его лицо было непроницаемым, словно всё то, что только что было между нами, теперь было заморожено в этой мгновенной паузе.       — Потом поговорим, — шепнул он, и я лишь кивнул, не зная, что ещё можно сказать. Мы оба стояли там, словно два человека, которые потеряли друг друга, но всё ещё не могли отпустить.       Simon.       Мы вернулись в комнату, как будто ничего не произошло. Мы словно слились с этим шумным и живым пространством, но каждый взгляд, каждое движение в его сторону несли в себе слишком много незамеченных слов. Я делал вид, что полностью поглощён нарезанием ананаса и приготовлением напитков, но в моей груди был только холодный камень. Моё тело двигалось, а сердце оставалось в коридоре, там, где только что произошло что-то важное и болезненное.       Готовка шла полным ходом, и я словно растворялся в этом процессе. Привычные действия — срезать кожуру, разрезать фрукты, наливать сок — стали почти медитативными, но в голове царил хаос. Я слышал, как в комнате кто-то смеётся, скорее всего, кто-то из гостей уже пришел, а я просто не услышал этого, так как был полностью погружен в свои мысли, однако этот шум не мог отвлечь меня от того, что только что случилось. Вильгельм, его взгляд, его молчание — всё это не давало мне покоя.       Когда кухня опустела, и я остался один, мне стало чуть легче. Я дышал свободнее, но тут же почувствовал, как его взгляд продолжает следить за мной, как невидимая тень, висит за моей спиной. Это была не просто боль, это была невидимая цепь, которая держала меня в этом моменте. Я понял, что даже если он не рядом, он всё равно тут. И всё равно я не мог отпустить.       Я закончил нарезать фрукты для коктейлей, когда вдруг услышал веселый смех Мальте где-то в комнате. Он что-то нашёл смешное в телефоне, и это звуковое пятно как будто вырвало меня из моих мыслей. Я уже немного успокоился, но тут мой телефон зазвонил. Я взглянул на дисплей.

Гарри.

      Моё сердце на мгновение остановилось, и я глубоко вздохнул. Конечно, это был он.       — Где ты вообще пропал?! — голос Гарри раздался моментально, как только я взял трубку. — Ты ушёл, даже не предупредив, Симон! Какого чёрта? Я должен был волноваться? Или это снова твоё очередное «не моё дело»?       Его слова прокололи меня, словно иглы, и я почувствовал, как внутри всё закипает. Но я не мог позволить себе взорваться. Не здесь. Не сейчас.       — Гарри, я сказал, что пойду к Мальте помочь с вечеринкой, — попытался я ответить спокойно, но в голосе моём звучала скрытая усталость, которую я не мог скрыть.       — Помочь? Серьёзно? Это снова повод не взять меня с собой? Ты специально это делаешь? — он не успокаивался, и я уже чувствовал, как его обвинения сжимаются вокруг меня.       Я закрыл глаза, пытаясь сдержать раздражение, но оно бурлило во мне, как лава в жерле вулкана, но это всего лишь было неуловимое чувство в моей груди. Кажется, моя грудь стала кипящим котлом.       — Это вечеринка наших общих друзей, Гарри. Я не обязан объяснять каждый свой шаг, — сказал я, и в этих словах была не только усталость, но и что-то большее — невыносимое чувство вины. Чувство вины за то, что я позволил этим отношениям существовать.       — Да, конечно! У тебя всегда есть оправдание! Может, ты просто не хочешь быть со мной? Может, ты уже решил, что…       — Гарри, замолчи, — я не выдержал. Его голос был такой громкий и обиженный, что я испугался, что Мальте и Вильгельм могут услышать. Я не хотел, чтобы это продолжалось, не хотел, чтобы кто-то вмешивался в мои мысли, в мои чувства. — Я не буду сейчас это обсуждать.       Тишина. Невыносимая тишина на другом конце провода. В его дыхании я почувствовал какую-то отчаянную боль, которую не знал, как убрать. Возможно ли вообще от нее избавиться?       — Ты серьёзно? — прошипел он, его слова прокололи меня, и я едва слышал его дыхание. — Мы так теперь будем общаться? Ты просто бросаешь трубку, когда тебе неудобно?       Я почувствовал, как что-то ломается внутри. Всё это казалось таким неправильным, будто я вдруг оказался в чужой жизни, в чужом теле. Эти отношения, чувства, вечеринки... Все это было неправильным и словно пренадлежало кому-то другому, но никак ни мне.       — Я перезвоню, — сказал я, голос мой был сухим, словно я вырвал его у себя. Прежде чем он успел что-то ответить, я сбросил вызов.       Сердце билось с такой силой, что я подумал, не развалится ли оно прямо здесь, на месте. Дыхание сбилось. Всё было не так. Гарри, эта проклятая вечеринка, мои нервы, даже этот дурацкий нарезанный ананас на разделочной доске, который теперь казался символом всей этой пустоты. Всё ощущалось абсолютно неправильным, как в плохом сне.       Но хуже всего было то, что в соседней комнате был он. Вильгельм. Тот, кто был моим «правильным». Тот, кого я потерял, и тот, кто, казалось, был всегда рядом, даже когда его не было. Всё внутри меня сжалось от этой мысли.       Willie.       Я вернулся в коридор, и, несмотря на весь хаос вокруг, мне казалось, что я снова попал в пустое пространство, где всё замедляется. Я всё ещё держал в руках его ветровку, ту самую, которую Симон оставил здесь, когда ушёл. Мне стоило просто вернуть её на место, вернуться на кухню или в комнату и попытаться притвориться, что всё нормально. Но я замер. Я чувствовал, как ткань шуршит в руках, как запах его ветровки наполняет мои лёгкие. Смесь кокоса и чего-то ещё... его личного, того, что было связано с ним, с его присутствием. Этот запах был настолько знакомым, что меня охватило странное ощущение, как будто я вернулся в тот момент, когда он был только моим, когда мир вокруг нас был только нашим. Весь этот год, когда мы были вместе, когда он ещё не ушёл, когда всё казалось правильным. И вот я снова здесь, с его вещью, в пустом коридоре, чувствую, как всё вокруг как будто замирает. Сейчас все «неправильное», «не наше».       Вдруг я услышал голос из кухни — это был Симон. Он разговаривал по телефону, и его голос звучал резко, с оттенком раздражения, как будто он был на грани взрыва. Я не мог не услышать, как его слова срываются, как он пытается сдержать что-то внутри. Сердце невольно защемило, и в одно мгновение я понял, кто был на другом конце провода.       «Гарри», — я даже не сомневался. Его имя повисло в воздухе, как тяжёлое облако, и мне стало немного легче от того, что Симон с ним спорил. Это странно, но я ощутил лёгкое, почти злорадное облегчение. Если они ссорятся, значит, не всё так идеально, как может показаться снаружи, как все говорят. Значит, между ними не всё гладко, и, может быть, я всё ещё не потерял свой шанс вернуть его. Может быть, у меня есть шанс.       Я не знал, как к этому относиться, но какое-то время я просто стоял, затаив дыхание, слушая, как они говорят. Каждый его резкий ответ заставлял меня надеяться. Но, понимая, что я не могу оставаться здесь слишком долго, я вернулся в комнату. Но я не стал сразу присоединяться к ним, не стал сразу подходить и снова вставать рядом с ним, потому что внутри всё дрожало. Всё, что я хотел — сбежать, исчезнуть, но я не мог себе этого позволить.       Я взял стакан с чем-то алкогольным с края барной стойки, пытаясь скрыть свои чувства. Вино или коктейль — не имело значения. Я пил, чтобы заполнить эту пустоту внутри себя, чтобы хоть немного успокоиться. Я не смотрел на Симона. Внутри меня всё кричало, но я пытался не показывать это. Это было настолько сложно — стоять рядом с ним, не имея права сказать, что у меня на сердце.       — Мы обязательно поговорим, Вилле, — произнёс он негромко, но я заметил, как его голос был немного глухим, как будто за ним скрывались мысли, которые он ещё не решился озвучить. Он даже не посмотрел на меня. Я чувствовал, как его слова будто скользят мимо меня, не касаясь, и мне было больно от того, что он держал дистанцию. Мы оба знали, что разговор, о котором он говорил, так и не состоялся. Мы оба знали, что всё, что остаётся между нами, — это молчание.       Я сел рядом с Мальте, но не мог сосредоточиться. Мы сидели там, и мир вокруг меня как будто замедлился, стал чужим. Всё, о чем я мог думать, это о том, что происходит между мной и Симоном. Мои мысли метались в разные стороны, не находя ни одного пути, который привёл бы к ответу. Я пытался заглушить этот хаос внутри себя, но чем больше я пытался, тем больше ощущал, как меня это поглощает.       Simon.       Когда гости начали собираться, мы как-то невольно приняли решение остаться, хотя ни я, ни он этого изначально не планировали. Мы оба понимали, что не стоит покидать эту квартиру, что мы должны остаться здесь, даже если внутри всё бурлит и тревожит. Но с каждой минутой я всё больше ощущал, как все невысказанные чувства накаляют атмосферу. Нервное напряжение было почти физически ощутимым, оно висело в воздухе, в каждой детали, в каждом взгляде. В комнате становилось шумно, кто-то включил музыку, смех гостей наполнил пространство, но для меня всё это происходило как в замедленной съёмке. Звуки смешивались в нечто однообразное, лишённое смысла. Я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме того, что происходило между нами. Ни на чем, кроме его глаз.       Каждый раз, когда я замечал Вильгельма краем глаза, всё внутри меня сжималось. Моё дыхание сбивалось, словно его взгляд был невидимой силой, которая забирала у меня воздух. Он тоже не мог удержаться от того, чтобы не посмотреть на меня. Иногда его взгляд длился мгновение, а иногда — целую вечность. Но каждый такой взгляд был как удар, как вспышка чего-то потерянного и бесконечно важного. Я пытался справиться с этим, но было невозможно не заметить, как наше молчание и наши взгляды создают невидимую связь между нами, какую-то пружину, которая вот-вот натянется до предела и порвется.       В какой-то момент, проходя мимо, я случайно задел его. Моё сердце пропустило удар, когда наши руки почти неосознанно соприкоснулись. Его пальцы коснулись моих — едва, но этого было достаточно, чтобы все мои нервы сжались в узел. Я почувствовал, как его тепло проникло в меня, как его кожа оставила след на моей. Этот контакт был почти невидим, но его энергия заполнила пространство. На секунду я замер, не зная, как реагировать, как дышать.       — Извини, — сказал Вильгельм, быстро отступив, будто испугавшись, что случилось что-то большее, чем просто случайное прикосновение.       — Всё в порядке, — ответил я, не отводя взгляда, решив, что нужно хоть как-то держать себя в руках. Я смотрел ему прямо в глаза, и в этот момент всё, что окружало нас, будто растворилось. Музыка, смех гостей, шум вечеринки — всё исчезло, как если бы мир внезапно притормозил, а в центре этого замедленного времени остались только мы. Мы стояли друг перед другом, не говоря ни слова, но в этом молчании было что-то обжигающе интимное. Каждое вдох и выдох, каждый взгляд, каждое движение казалось чрезмерно громким и неуместным в этой оглушающей тишине.       Но в следующий момент пространство взорвал громкий голос одного из друзей, который не смог найти вино и хотел, чтобы кто-то помог. Это было как взрыв — реальность вернулась, желания и мечты разбились вдребезги, а мы оба резко отступили, чтобы не попасть под эти осколки, которые причинят огромную и жгучую боль. Я почувствовал, как меня выбрасывает обратно в этот шумный мир, как невыносимо тяжело было оторваться от того состояния, в котором мы были только что. Вильгельм отвёл взгляд, а я отошел в сторону, что было практически нереально, но мне нужно было скрыть, что всё внутри меня сейчас дрожало.       Снова вернулись смех и веселье, но мне казалось, что я потерял что-то важное, что-то, что не вернуть. Но я был обязан это сделать.       Willie.       Я чувствовал, как меня будто бы сковало. Кажется, что я оказался в ловушке, и каждый раз, когда наши взгляды пересекались, я ощущал, как моё сердце замирает. Это была не просто встреча двух глаз — это было как испытание, где я становился открытым, уязвимым, беззащитным. Я мог бы закрыться, отвести взгляд, но его глаза не отпускали меня. Они проникали в самую глубину, читали меня на каждом уровне, обнажая все мои слабости. Я чувствовал, как с каждым его взглядом моя жизнь становилась всё более запутанной, а чувства всё сильнее обрушивались на меня, как водопад.       Я понимал, что так не может продолжаться, что это невыносимо. Все было слишком близко, слишком интенсивно. Всё это не просто накрывает, оно обрушивается, и я не могу найти способ вырваться. Но, несмотря на это, я не мог заставить себя перестать искать его глазами в комнате. Моя душа жаждала этого контакта, даже если я знал, что это только увеличивает боль.       Когда шум вокруг стал невыносимым, я нашел выход. Мои ноги, будто сами собой, понесли меня в одну из пустых комнат. Я закрываю за собой дверь, словно пытаясь забаррикадироваться от мира, от всего, что происходит. Здесь, в тишине, я чувствую, как мне воздуха не хватает, как я задыхаюсь, пытаясь привести в порядок свои мысли и чувства. Я сажусь на кровать, пытаясь поймать дыхание. Но вот, дверь открывается, и я слышу его шаги. И зачем я пытался успокоиться?...       — Извини, если помешал, — его голос, такой знакомый, снова заставляет моё сердце пропустить удар. Он входит и, кажется, тоже не может найти себе места. Он прислоняется к двери, как будто не в силах отойти от неё, словно он не решается сделать следующий шаг, на встречу мне.       Я молчу, но внутри всё бурлит. Мои чувства, мои мысли, всё перепутано. Я не хочу, чтобы это было так. Я не хочу, чтобы он видел меня таким слабым. Но мне не хватает сил скрывать это.       — Мы не можем так больше, Вильгельм, — его слова тихие, но они поражают меня в самое сердце. Он всё сказал. Всё, что я так долго боялся услышать. Всё, что я боялся признать.       — Как так? — спрашиваю я, хотя и так всё понимаю. Мы оба знали, что это было неизбежно. Но мои слова звучат как попытка выиграть время. Как попытка отложить неизбежное.       Он сбрасывает руки с волос, его лицо искажает смесь боли и страха. Я вижу, как его губы дрожат, когда он продолжает:       — Делать вид, что мы не знаем друг друга... Делать вид, что всё в порядке... Это убивает меня. И тебя тоже. Не ври ни мне, ни себе.       Слова рвут мою душу на части. Я молчу, не зная, что ответить. Это не просто слова — это крик, который он сдерживал, и теперь он прорывается наружу, не оставляя мне возможности оставаться равнодушным.       — Нам нужно поговорить, — говорит он. — Наконец-то. Спустя два гребанных года.       Я стою у окна, мои пальцы болезненно впиваются в холодный подоконник. Я не могу смотреть на него. Я не могу позволить себе увидеть, как он борется с собой. Но всё же, какой-то невидимой силой меня тянет к нему. Я оборачиваюсь, и его глаза встречаются с моими. Они полны боли, и я чувствую, как мне становится тяжело дышать.       — Говори, Симон, — выдохнул я, почти шепча. Мои слова полны какой-то болезненной отчаянности. — Но если ты собираешься снова исчезнуть или бросить меня, то лучше ничего не говори.       Я стараюсь стоять, не отступая, но каждое его слово как удар. Он подходит ближе, шаг за шагом, как будто в этом шаге скрыта вся его невыраженная решимость. Он не может остановиться, и я не могу. Между нами всё меньше расстояния, и всё больше воздуха, которого нам обоим не хватает.       — Я не исчезну и не брошу тебя, Вилле. Больше никогда, — его голос дрожит, и я чувствую эту дрож до самых костей. — Я всё ещё люблю тебя, — его слова проникают прямо в сердце. — И я… не знаю, как справиться с этим. Но одно я знаю точно: я не могу тебя забыть.       Эти слова, эти простые признания, они как кинжал, который вонзается прямо в грудь. Я не могу ответить. Мои руки дрожат так сильно, что я сжимаю их в кулаки, чтобы хоть как-то контролировать это состояние.       — Почему ты говоришь это только сейчас? — прошептал я, горькая боль разрывает грудь. — Почему не тогда? Когда я был ещё цел, когда мне не пришлось собирать себя по кусочкам, когда я пытался держаться ради нас?       Он подходит ещё ближе, и я не отступаю. Мы стоим практически лицом к лицу. Он смотрит мне в глаза, и я вижу, как он мучается.       — Потому что тогда я был трусом, — его слова горькие, но честные. — Я боялся, что буду заложником твоей семьи, что ты окончательно сломишься под их давлением, а я буду смотреть на это и не смогу ничего изменить. Я боялся, что сам сломаюсь. Но теперь... теперь я готов бороться за тебя. Я готов отдать всё, чтобы быть с тобой. Чтобы ты был моим.       Тишина вокруг нас — оглушающая. Наше дыхание, тяжёлое и неровное, как будто оно может разрушить всё вокруг. Но даже в этой тишине, наполненной чувствами и страхами, я понимаю: теперь уже ничего не будет прежним. Дальше если сейчас мы снова уйдем по разным сторонам — я больше не буду способен собрать себя воедино. Больше никогда.       Simon.       Я стоял перед ним, так близко, что мог бы протянуть руку и коснуться его. Время, кажется, замедлилось. Всё вокруг утратило свои формы, лишь он и я, два человека, стоящих в этой комнате, наполненной невыносимым напряжением. Каждый мой вдох тяжёлый, будто в лёгких не хватает воздуха, и я чувствую, как моё сердце бешено стучит, как никогда раньше. Или это его сердце? Оно звучит так громко, что я едва могу разобрать, где заканчивается его пульс и начинается мой.       — Бороться? — произнёс он, и в его голосе была горечь, такая острая, что она проникала в меня, как нож. Он не отводил глаз, но в его взгляде я читал всё, что он не мог сказать словами. — Ты готов бороться за меня сейчас? Когда у тебя есть парень? Когда прошло два года?       Эти слова ударили в самое сердце. Я не знал, что ответить. Моя грудь сжималась, а мысли путались в голове. И, несмотря на всё, я вырвал из себя:       — Гарри не имеет значения, — эти слова вылетели так быстро, что я не успел обдумать их. — Я... я вообще не знаю, что я делаю с ним.       Он посмотрел на меня, и в его взгляде была боль. Такая глубокая, что я чувствовал её в каждом своём атоме. Мне хотелось отвести глаза, скрыться от этого взгляда, но я не мог. Он поймал меня, как никогда прежде.       — Тогда почему ты всё ещё с ним? — спросил он, и в его голосе звучала обида, даже ярость. Но в этом вопросе был и страх. Страх, который я сам вызвал. И я не знал, как на него ответить. Я не знал, как избавить его от страха, который сам привил.       Мои руки сжались в кулаки, и я чувствовал, как внутри меня всё скручивается, как будто на меня надевают цепи. Вина. Злость. Непонимание. Всё смешалось в один клубок. На него? На себя? На его семью, которая, как мне казалось, всегда стояла между нами? На этот мир, который нам не дал шанс?       — Потому что я боялся остаться один, — слова вырвались из меня, как будто я не мог сдерживать их больше. — Потому что мне казалось, что я не заслуживаю ничего большего. Потому что я пытался забыть тебя, Вильгельм... но это не сработало. Я пытался... Я пытался не думать о тебе. Когда ты избавился от титула и семьи, я ждал. Я просил Фелис дать мне твой адрес, но она сказала, что ты ещё восстанавливаешься, что тебе нужно время. Я согласился подождать. Но потом прошло несколько месяцев, и мне так никто и не написал... Я подумал, что ты нашёл кого-то другого. Что ты счастлив. И я... я дал зелёный свет Гарри.       Я замолчал, чувствуя, как внутри меня всё рухнуло. Я смотрел на него, а он молчал, просто изучая меня взглядом, будто пытаясь понять, что я на самом деле думаю и чувствую. Он искал ответы на вопросы, которые, возможно, и сам не знал.       — И теперь? — его голос был тихим, но в нём была тяжесть, как в самом жарком летнем дне. Я мог чувствовать, как каждое его слово вливается в меня, как тяжёлый переплавленный свинец.       — Теперь я не могу больше притворяться, — сказал я, сделав шаг ближе. Ближе, чем когда-либо. Я чувствовал, как воздух между нами становился ещё плотнее, как он давит на меня. — Не могу дальше делать вид, что всё нормально.       — А я? — его голос дрогнул. Я почувствовал, как боль, которую он скрывал, проникает в меня. — Ты думал обо мне? О том, через что я прошёл? О том, каково это было видеть, как ты уходишь?       Его слова отозвались в моей груди, и я почувствовал, как они сжимают меня, заставляют каждую клеточку моего тела болеть. Это был удар, который я заслужил. Я был эгоистом. Я знал это. Но мне было так трудно найти слова, чтобы исправить то, что я сломал. Я молчал, понимая, что мне не хватает смелости и сил ответить.       — Я был дураком, Вилле, — прошептал я, ощущая, как тяжело произносятся эти слова. — Я всё испортил. Но я хочу всё исправить.       — Ты не можешь просто вернуться и сделать вид, что ничего не произошло, — его слова прозвучали как приговор, и я почувствовал, как его боль смешивается с моей. Он не отступил, и я не мог отступить.       — Я не делаю вид, — твёрдо сказал я, посмотрев ему прямо в глаза. Я знал, что это не просто слова. Я знал, что это не просто желание. Я был уверен. — Я хочу начать всё заново. С тобой.       Он замолчал. Он стоял передо мной, и я видел, как он борется с собой, как его эмоции сталкиваются, переплетаются, но ни одна из них не могла одержать победу. Я не знал, что он скажет. Но я знал одно: я больше не отступлю.       Willie.       Его слова звучали как мечта, как то, что я давно терял из виду, что я так отчаянно искал и что, казалось, ускользало от меня. Всё, о чём я думал, о чём молился в те бессонные ночи, когда боль сжимала грудь и не отпускала, всё, что казалось невозможным, теперь стояло передо мной, прямо здесь. Он стоял передо мной, и его слова были тем самым светом в конце туннеля. Но я не мог просто взять и поверить. Или мог?       — Как я могу тебе доверять? — спросил я, и эти слова выходили с трудом. Каждое слово давалось мне, как будто я вырывал его из своего собственного сердца. Я чувствовал, как горло сжимается, а в груди разгорается огонь сомнений и страха. Могу ли я снова поддаться? Могу ли я снова поверить?       Он подошёл ближе, настолько близко, что я почти мог почувствовать его тепло. Это было мучительно. Мучительно и в то же время так притягательно. Его присутствие было как магнит, я не мог избежать этого, не мог отступить.       — Потому что я всё ещё люблю тебя, — его слова были тихими, почти шёпотом, но они ударили в самое сердце. Я видел, как его губы едва шевелятся, и мне казалось, что весь мир замедлился, пока они не достигли меня. Он не просто сказал это — он вложил в эти слова всю свою душу.       Эти слова раскололи меня. Они проникли в меня так глубоко, что я ощутил, как моя собственная решимость начала рушиться. Я пытался удержаться, пытался не поддаваться, но его голос, его глаза... Он был рядом, и всё, что я пытался скрыть, все мои сомнения и страхи, растворялись в его словах. Он был настолько близким, настолько знакомым, что мне уже не оставалось сил бороться с этим потоком чувств.       — Это не так просто, Симон, — прошептал я, чувствуя, как мои руки дрожат. Я пытался быть сильным, пытался сохранить хоть какое-то самообладание, но его слова, его взгляд разрушали все барьеры, которые я так долго возводил вокруг себя. Всё слишком сложно. Как мне снова вернуться к этому? Как снова поверить в то, что мы были когда-то?       — Я знаю, — сказал он, и в его голосе не было ни тени лжи. Это был голос, полный искренности, полного понимания. Он не пытался оправдаться, он не просил прощения, он просто был. — Но я готов. Если ты тоже готов, Вилле.       Я смотрел на него, не в силах отвести взгляд, пытаясь найти в его глазах хоть что-то, что могло бы мне ответить на все мои вопросы, на всё, что терзало меня. Я искал, и, наконец, я нашёл.       Я увидел того же Симона, которого любил два года назад. Того, кто был для меня всем. Того, кто подарил мне больше счастья, чем кто-либо в моей жизни. Всё, что я когда-то чувствовал, вернулось, и я не мог больше скрывать этого. Я не хотел скрывать. Я смотрел в его глаза, и в них было всё, что мне нужно было знать. Всё, о чём я когда-то мечтал, теперь стояло передо мной.       Мир вокруг нас словно исчез. Всё стало неважным — все шумы, все страхи, все сомнения. Я шагнул вперёд, сокращая расстояние между нами, словно весь мир исчез, и остались только мы двое. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног, и я плыву в этом моменте, полностью поглощённый тем, что происходит.       — Если ты всё испортишь снова... — начал я, но не успел закончить. Слова застряли в горле, потому что он перебил меня.       — Я не испорчу. Я клянусь, — его голос был твёрд, в нём не было сомнений. И я верил ему. Я верил ему так сильно, что всё остальное, вся боль и страдания, исчезли. Я не мог больше сомневаться.       И прежде чем я успел сказать что-то ещё, его губы коснулись моих. Это был момент, когда всё остальное перестало существовать. Его поцелуй был не просто поцелуем. Это было возвращение домой, это было восстановление того, что мы потеряли, и всё, что мне нужно было понять. Абсолютно все было в этом поцелуе. Все наши чувства, переживания, страхи и вся недосказанность.       Simon.       Я не помнил, как мы дошли до этого. Всё вокруг стало размазанным, словно мир застыл, и только его губы были реальностью, которую я мог ощутить. Когда они коснулись моих, все мои мысли, все сомнения, вся боль исчезла, абсолютно все растворилось в этом мгновении. Он был рядом, его дыхание, его тепло — это было всё, что имело значение.       Его руки обхватили мою талию, притягивая меня ближе, и я понял, что наконец-то, спустя столько лет, всё снова становится правильным. Мы были тут, сейчас, и ничего больше не существовало, кроме нас. Комната была тускло освещена, на полу валялся чей-то заброшенный пиджак, и доносился приглушённый шум вечеринки — смех, музыка, голоса людей, но всё это казалось таким далеким. Оно не имело смысла. Всё происходило в другом мире, в мире, где не было нас. Здесь, в этой маленькой комнате с мягким диваном и старым абажуром, царила тишина, нарушаемая лишь нашим сбитым дыханием, неровным и горячим, как и всё, что мы пережили.       Его губы, такие нежные, но настойчивые, словно пытались стереть всё, что было между нами — все ошибки, боль, слова, которые мы не смогли сказать раньше. Я ощущал, как его пальцы скользят по моей коже, как он касается меня так, словно пытался вернуть себе нечто утраченное. Он провёл ладонью по моей талии, подхватывая меня ещё ближе, и я почувствовал, как спина коснулась мягкой обивки дивана. На мгновение я ощутил её холод через тонкую ткань топа, но потом его тепло накрыло меня, согрело, и я понял, что теперь мне больше не нужно бояться. Он был здесь, и всё было как прежде.       Я поднял руку, неуверенно коснувшись его шеи, и почувствовал, как он слегка вздрогнул. Это было так ненавязчиво, так естественно, что мне показалось, весь мир мог бы рухнуть, и он всё равно остался бы рядом. «Ты дрожишь», — прошептал я, едва касаясь его губ.       — Потому что это ты, — его ответ был тихим, но полным тепла и уязвимости. Его голос слегка дрожал, и, кажется, он покраснел. Он всё ещё улыбался, и эта улыбка была такой искренней, такой настоящей, что я почти потерялся в этом моменте, в его глазах. Я видел в них не только то, что он сейчас чувствовал, но и то, что он пережил за все эти годы. И, возможно, это была единственная искренность, которая вела нас к чему-то новому и личному.       Когда он наклонился ближе, наши губы встретились снова, но на этот раз медленнее, мягче. Мы словно позволяли себе чувствовать каждую секунду, каждое движение, каждое касание, что-то бесконечно важное, но в то же время хрупкое. Его рука скользнула по моей спине вверх, а другая осталась на бедре, крепко удерживая меня, как будто боялся, что если отпустит, я исчезну. Я ощущал его тепло, его прикосновения, каждое движение, каждое дыхание, и вдруг осознал, что тело откликается на его жесты, на его присутствие, как будто это был неосознанный танец, давно выученный и которому наконец позволили увидеть свет.       Мы двигались осторожно, почти трепетно, стараясь не нарушить этот момент, который казался одновременно таким хрупким и мощным. В его прикосновениях была сила, но и невероятная нежность. Он показывал мне, что теперь всё по-настоящему, что теперь мы снова вместе, и что ничего, даже время и расстояние, не смогут нас разлучить. Его дыхание касалось моей кожи, и это было сильнее любых слов. Оно говорило мне, что всё вернётся на свои места, что всё, что мы прошли, сделает нас только сильнее.       Где-то за стенами раздавался чей-то смех, отголоски громкой музыки, но мы не обращали на это внимания. Всё это стало неважным. Только его руки, его дыхание, его тепло. Всё было правильно, в этом моменте не существовало ни прошлого, ни будущего — только мы. Только мы, запертые в этом мгновении, в этой комнате, где было место только для нас.       Мир вокруг нас исчез. Мы стояли в центре своего собственного мира, и я понял, что вернулся туда, где мне всегда было хорошо. Где я чувствовал себя в безопасности и покое. Его взгляд встретился с моим, полон нежности, и я понял, что наконец-то, наконец-то я вернулся домой. В его глаза, в его объятия. Всё было так, как должно было быть.       Шаг за шагом мы снова строили себя, новых нас, наше совместное будущее. Я освободился от Гарри, пережив ссоры и разочарования, и теперь, когда я снова обрел доверие Вилле, я мог верить, что он действительно любит меня.       Шаг за шагом мы строили наше будущее, нашу страну, нашу жизнь. Шаг за шагом мы становились ближе. Шаг за шагом, я становился его, а он моим. Мы позволяли себе любить, позволяли быть любимыми. И наша история не осталась лишь воспоминанием — она стала частью нас, постоянно напоминая о том, что мы пережили и о том, что ждет нас впереди.