Пара-тройка ключевых слов.

      Душно. Тойя ленно ёрзает на кровати, ощущая вес чужого тела на себе. Вероятно, прижавшийся с правого бока Кейго опять бессознательно пытается задушить его, обнимая. Вот она, стабильность — единственное слово, мелькнувшее где-то на периферии сознания ещё сонного Тодороки.       Щекотно. Кажется, Таками закинул на пирокинета не только ногу и руку, но и левое несколько поредевшее крыло, потому что по другому объяснить это ощущение, так и подбивавшее его на чих, Тойя не может. В надежде подремать ещё немного, белобрысый на ощупь отпихивает от своего лица жгуче красного цвета перья.       Шумно. Окончательно планы парня на лишние пару минут в Морфеевом царстве рушит неприятная трель будильника над ухом. До последнего не желая мириться с неизбежной действительностью, Тодороки вновь на ощупь тянется к тумбочке и удачным образом отключает его. Еле продрав глаза, Тойя медленно одупляет — сегодня понедельник, а значит им с Таками нужно собираться на утренний патруль. А после переводит взгляд на сторону всё так же спящего у него на плече Ястреба.       Слегка подрагивающие сомкнутые веки, размеренное дыхание и спокойное выражение лица Кейго натолкнули пирокинета на мысль о том, что будить его не было никакого желания. Да и самому с нагретой постели подниматься не хотелось совершенно. Не хотелось, но нужно было, потому зарывшись пятернёй в пшеничные волосы своего горе напарника и чуть ероша их, белобрысый пересиливает себя, шепча тому на ухо: — Птаха, подъём. Не хочу опоздать и снова слушать гундёж своего старика под конец. Давай, вставай.       Таками нехотя хмурится в полудрёме, ёрзает, прижимаясь к пирокинету плотнее. И всё же отвечает сонно: — Мхм… И тебе доброе утро. Сколько уже? — Полседьмого. — коротко отвечает Тойя, выпутываясь из мёртвой хватки своей обыденно прилипчивой по утрам птицы и наконец поднимаясь с кровати.       Рутина. Тодороки умывается, приводит себя в порядок и приятно удивляется тому, что синяки под глазами не стали более насыщенными после прошлой рабочей недели, когда им с Ястребом приходилось задерживаться на патрулях дольше обычного и возвращаться домой чуть ли не заполночь. А потом взгляд случайно опускается, цепляясь за потемневшие отметины на шее, плавно переходящие к ключицам и ниже под майку. Единственная приятная часть недели — выходные, с этим пирокинет спорить не собирался. А приятные воспоминания о крайних всё же заставляют мужчину довольно усмехнуться.       Ему нравилось брать Кейго на всех доступных горизонтальных поверхностях в их доме, но не менее приятным было и самому отдаваться Таками. Тот хоть и ворчал на Тойю за собственнические замашки, но при этом сам, распаляясь, не сдерживал себя, буквально втрахивая Тодороки в кровать, безбожно много кусаясь. А потом умышленно сбавлял темп и нежничал. Своевольная птаха, но белобрысый не жаловался. Почти.       Обыденность. Когда они только-только съехались, после выпуска из UA, и стали налаживать общий быт, пирокинет понял, что к плите его неугомонную птицу подпускать нельзя ни при каких обстоятельствах из соображений безопасности. Кейго просто напросто мог умудриться забыть, если оставлял что-то на ней. Пары спалённых чайников и сковородок хватило для наглядности и Тойя, во избежание голодной смерти или гастрита от поедания только лапши быстрого приготовления, взялся за готовку сам, спихнув остальные дела по дому на краснопёрого. Тому, в общем и целом, возразить было нечего — лучше драить полы, но быть сытым и с целой кухней.       Вот и сегодня, по обыкновению Тодороки стоял у плиты. На сковороде мирно шкворчала яичница и пара ломтиков бекона, а в кастрюльке рядом варился рис. Потихоньку закипал чайник, где-то на фоне краем уха пирокинет услышал захлопнувшуюся дверь в ванной. А через пару минут уже ощутил знакомую цепкую хватку на поясе и уткнувшегося ему в шею со спины Таками. — Вчера еле отлип от меня и сегодня лезешь. Не надоело? — без претензий тянет Тойя. — А ты как всегда ворчишь по утрам. — бодрости в голосе у Ястреба не прибавилось, но это не мешает Кейго с искренним энтузиазмом нежно пройтись поцелуями по паре отметин им же и оставленных на шее пирокинета. Две ближе к плечу и одна яркая у загривка, — И если это не риторический вопрос, то нет, не надоело. И ещё долго не надоест.       Тодороки молчит пару минут, позволяя наглой птице утолить свой откуда-то вновь взявшийся тактильный голод и только потом, под свист закипевшего чайника, отвечает:       — Какой же ты...       — Обаятельный?       — Невыносимый.       Стабильность как она есть: ворчащий Тойя, приставучий Кейго и общее нежелание мотаться на утренние патрули.