Не спасут амулеты.

Уилсон стоял перед своим столом с инструментами и злоисчерченным чертежем перед ним. Было невозможно сухо в горле, а воздух спирало. После того, как он попал в этот мир он сумел найти остальных выживших и согласованно с ними жить, обустроив довольно цивилизованный лагерь. Но не смотря на то, что с таким лагерем им стало житься вдвое проще - что-то случилось. И это связано с Максвеллом, Уилсон отчётливо это знает, помнит, ощущает на своей шкуре. Несколько недель назад он, вернувшись из тронного зала просто упал на колени и схватился за лицо, глубоко мычав и плача на публику. Пока все вокруг него кружили как пчелы со своими распросами он не торопился отвечать. Он был дико охвачен паникой. Он, прошедший несколько миров впервые, встретился с Максвеллом на троне. И нет. Тот не выглядел изнеможденным, тот выглядел довольным, опрятным, не как, он описывал ученому. Он осмотрел мужчину ученого ехидным взглядом, полукавил слегка и вышвырнул назад в портал и обратно на первый его мир, к остальным выжившим. Не то, чтобы это должно было вводить в панику, но Максвелл знал, что это пагубно повлияет на ученого, ведь тот максимально старался не доверять фокуснику и, поддавшись на его уговоры «спасти его» от трона, от сил, от прекрасных условий... Безнадежность нахлынет на него волной. Что человек, который демон, не имеет и капли правды в словах. Уилсону хотелось верить, что Максвелл способен сочувствовать, быть человечным, но чем это заканчивалось каждый раз? Чем это закончилось сейчас? Он демон! Демонам нет смысла говорить правду, зачем? Даже сейчас Уилсон зарывается лицом в свои измученные химикатами пальцы и стыдливо, жалобно мычит. Он был беспомощен, был хаотичен с выбором предоставленным ему Максвеллом. Теперь он обязан разгребать свои жалкие попытки спасти фокусника у себя в голове, бороться с собой, но он уже сдался. Рассудок снижался с каждым ударом пульса, он не должен был думать больше об этом существе! Но он не мог.. Уилсона охватила паника. Он слегка качнулся на ногах, когда поддался мыслям о своём проигрыше. Холод стремительно пробирал через кости оставляя лишь разгоряченные вены внутри, которые скоро тоже перестанут иметь тепло. Воспоминания так неприятно жгли на коже особой меткой «глупый». Выходить из транса было тяжело, но он не раз сталкивался с этим за последнюю неделю, поэтому взяв себя в руки, в прямом смысле, схватив себя за локти и прикусив губу, он постарался сосредоточиться на чертежах перед ним, пусть и получалось смутно. Это должен был быть какой-то защитник, с роду монстр, с роду машина, которая защищала бы этот лагерь от тварей этого мира. Уилсон смотрит на чертежи еще раз и понимает, что он вообще не сможет это создать и зря истратил папирус. В сердце бьется эта идея и пылает жарким огнем, но тело и мозг находится в коматозном состоянии: идея есть, а сил и ресурсов выполнить этого нет. Может дело вовсе не в отсутствии сил, а в том, что он сомневается в своих умениях и знаниях? И Хиггсбери сгибается над столом, тяжело выдыхая последнее тепло в его теле. Даже не смотря на то, как он старается он все равно останется с ничем. Каждый эксперимент сопровождается взрывом или кучей сломанных вещей, испорченных. Каждая попытка неудачная, он волнуется, сильно, особенно, когда на глазах его команды он не может создать обычный прототип, нарисовать чертеж. Такие моменты заставляют его сомневаться в себе, в своей профессии. Его статус «джентльмен-ученый» расходился по швам, когда он вообще вспоминал его. Это насколько тебе нужно было всеобщее внимание и признание, что ты дошёл до таких глупостей? Скрывать правду, что ты никакой не учёный? Нет, естественно он был учёным, у него были награды, были достижения за которые на него не раз обращала внимания пресса, да боже! Люди даже не использовали имя - говорили лишь синоним и на ум сразу всплывала замысловатая невысокая фигура с симпатичным личиком. Но теперь-то что? Теперь его никто не восхваляет за ненужные достижения, теперь, когда всем так нужен способ укрыться от опасности, он ничего сделать не может. И он может поклясться - остальные выжившие смотрят на него с хитринкой, с множественными сомнениями, сомневаются в том, что он вообще ученый и способен что-то изобрести. Никто никогда не слышал о каком-то Уилсоне в газетах. Они не доверяют ему и он не доверяет себе. Когда он был один - было проще. Ему приходилось испытывать все изобретения на себе и просыпаться постоянно в разных мирах, каждый мир усовершенствовал его разум, ум и способности, он делал восхитительные машины и приспособления, но теперь что? Персиваль Хиггсбери ничего нового так и не придумал, как оказался в одном мире с выжившими. Теперь, когда он создаёт новые предметы он опасается навредить кому-то, даже окружающей природе, ведь внезапный поджег леса вокруг лагеря нам не нужен, верно? В пещерах легко устроить обвал, на плоту разве что.. хотя есть опасность вылить опасные химикаты в воду и не дай бог её будут пить дети или Вуди после своих преобразований в животных. Он не замечал, что чем больше он волновался о других - он делал хуже себе. Он прокусил губу до крови и резко остановился, отгоняя мысли от себя и слизывая кончиком языка выступившую жидкость. Ему нужно было продолжить создание очередного изобретения. Пододвинувшись ближе к столу он взял колбу и внимательно её осматривал. Осадка нет, жидкость поменяла цвет, не выделяет газ.. подходит! А затем его взгляд упал на его кисти рук, переходя к рубашке, что вздернута на локтях. Сейчас он был без перчаток, ведь в лагере все равно никого. Все ушли охотиться на ближайшие два дня и так же добывать ресурсы на изобретения Уилсона. Он резко ощетинился когда подумал о ресурсах на изобретения и дернул себя за кожу на руке с ожогом и зашипел. Ему нужна была эта боль. Всё эти мысли о машинах, схемах, чертежах действовали ему, он уже не мог спокойно воспринимать себя, он никакой не ученый и пора это признать. Он глянул на свои перчатки без пальцев и вздохнул, перебираясь взглядом в тёмную чащу у лагеря. Там он заметил легкое движение теней - Ужасы. Они мигали и доставали Уилсона вдалеке уже весь день. Ему надо было еще утром сходить собрать цветов, но он благополучно забыл об этом, размышляя над очередной проблемой в его работе. Уилсон ударил себя по голове, наблюдая, как его концентрация рушится на глазах. Все десять минут он пытается сконцентрироваться на его изобретении и в итоге обращает свое внимание на злополучных ужасов? Ему определённо нужен отдых. Это читается в его уставших глазах от бессонницы, от шатких ног, трясущихся рук и расплывчатом зрение с его концентрацией.. Он не отходит от стола. Более того, его укусит гончая за ногу, в него ударит молния, но он не отступит. Он и так уже достаточно отдохнул после похода к Максвеллу. Вспомнив его Уилсон пожмурился и испустил сдержанный вздох. Говоря по правде - он уже не боялся умереть. Нет, не после многочисленных смертей. Он просто хотел спастись. Выйти из Константы, забыть Максвелла, его группу выживших, этот мир, то, что он учёный.. Его и без того хлипкие нервы начали рушится снова, когда он предавался мыслям о смерти. И теперь он позволял этому случится, ведь, после того как он умрёт он опять появится здесь, его рассудок будет ниже среднего, но в порядке, чтобы не видеть теней. Не слышать их убаюкивающий шепот и жестокие слова про его семью. Хотя, признаться, последнее ему нравилось. Колба была спущена на стол, а сам он достал новый папирус и чиркнул на нем пару раз пером новые заметки. Он до сих пор не определился с высотой, шириной машины, но чертёж уже был готов, нормально ли это? Уилсон уже не был уверен. Пару раз кашлянув он вжался кистью левой руки в стол, хватаясь, чтобы не сползти на землю от резкой боли в голове. Он не признавал свои выходки как выгорание или что-либо. Все это он находил отговорками, но понимал, что правда в них есть. Это оскорбительно. Уилсон закашлял и прикоснулся к другой колбе. Всё эти жидкости нужны были ему, чтобы расплавить тулецит и позволить ему приобретать разные формы при застывании. При прикосновении спустя несколько секунд его неприятно обожгло. Рука резко отдернулась от колбы. На пальцах красовалась химическая реакция, в ходе которой у него начал появляться небольшой, но достаточно сильный ожог. Уилсон машинально потянулся к тряпке и принялся вытирать жидкость. Получалось ужасно. Он отшвырнул тряпку, наблюдая как ожог красовался теперь и на его руке. Кажется тряпка зацепилась и размазала все. Уилсон захрипел от боли и положил руку на стол, наблюдая, как его кожа становится совершенно другого цвета. Ему стоило бы промыть рану, смыть все, но каждая капля воды здесь навес золота, а к ожогам он и так привык. Заживёт, единственное что, так это перчатки теперь надевать тяжелее. И еще больнее.. Какого он вообще полез к колбам без перчаток? Ему действительно стоит хоть немного поспать и привести себя в чувства. Он прикоснулся к лицу здоровой рукой прикрыв глаза, которые тут же начали мокреть. От боли ли? Боль была не сколько сильной, сколько навевающей чувство беспомощности и волны ненависти к себе - ещё один очередной долго заживающий ожог из-за его неаккуратности и быстрой реакции. Нет, он не привык к своим ожогам. Смотря на них он испытывает отвращение и раздражительность, зная, какими неосторожными путями он их получил. Его лицо оставалось безэмоциональным, но слезы, капающие на его чертеж, говорили все за себя. За его страх, за его обиды, горечь в прошлом и в настоящем. Предательство от демона. Это вообще можно называть предательством? Скорее Уилсон должен был догадаться, что Максвелл так поступит. Но он не догадался. Уилсон прижал ладони к глазам и учащенно задышал. Эта истерика не была последней, не была первой. Но таких отчужденных чувств он никогда не испытывал. Максвелл и самокопание постарались! Вокруг уже совсем стемнело, а он продолжал стоять за собственно собранным столом и поддаваться панике, редким всхлипам, ведь грудь ощущалась сдавленно, а ком в горле не мог дать возможность нормально дышать. Бедные родители, которые содержали его. Он изрядно потрепал им нервы своими вечными приключениями и мыслями о науке. Они хотели, чтобы сын стал пастором, проповедником любви божьей, а что случилось? В итоге он связал свою жизнь с наукой, которая привела его в мир демона, с остальными такими же несчастными как он. Как же родители его ругали за очередной эксперимент с крысами. Признаться, Уилсон не боялся крови, не ощущал страха, но начинал задыхаться только от её вида. Он свыкнулся с этим, но препарировать лягушек до сих пор не может, как и залечивать себе раны, практически. Из рук постоянно все лезет вон, когда он видит чужую или свою кровь. И, смотря на это, он окончательно утвердился в том, что он был никудышным учёным ещё с детства. Лучше бы и правда в церковь пошёл. С такими мыслями он схватил перчатки, злостно сжав, и сел на бревно у костра и лагеря измученно вздохнув и положив голову на колени, скрывая себя от внешнего мира ранеными руками. Недалеко от него послышалось шуршание и шаги каблуков по каменной брусчатке, которые затем вышли на траву. Шаги прекратились перед костром. Уилсон мысленно сжался, понимая, кто это может быть. Кем является это существо и как его зовут. Удивительно, но Максвелл приходит всегда только тогда, когда Уилсону плохо. Странно ли это? Совершенно нет. Демону положено питаться негативными эмоциями, поэтому он пришёл именно туда, где отрицательной энергии больше всего. По крайней мере так думал Уилсон. Максвелл вообще о себе ничего не рассказывал как о существе.       — Даже не взгляните на меня? — С ноткой упрёка и заинтересованности спросил Максвелл. И дабы не позориться ещё сильнее своим голосом, сдавленным, хриплым, он просто промолчал. Молчал, слушая как потрескивает огонь и свое дыхание. И тишина продолжалась, пока он не поднял голову слегка, выставив свои озлобленные, грустные, заплаканные глаза, в надежде, что фокусник ушёл. Но он разочарованно фыркнул и опустил голову назад, увидев, что Максвелл стоит как стоял на том же месте. Неподвижно. Высматривая что-то в Уилсоне, чем-то заинтересованный.       — Ваша реакция прекрасна, но могу поинтересоваться, на что она? — Без капли издевательств, ухмылки или сарказма говорил он. Максвелл просто спрашивал, просто интересовался, так почему грусть все равно так сдавливает грудную клетку Уилсону? Все так же молча Уилсон отрицательно замычал и стыд, жалость, все негативные эмоции резко выплеснулись на него с новой силой, как волны бьющиеся о корабль. Сердце пропустило удар, когда шаги послышались совсем рядом. Трава хрустела под чужой обувью. Уилсон больше напрягся, когда чужое тело остановилось в шаге от него. Он корил себя за беспомощность, уязвимость перед Максвеллом. Он всегда встречал его с оружием или хотя-бы докучающими вопросами, а теперь ничего из этого у него не имеется.       — Хиггсбери, вы меня слышите? — Будто не в первый раз произнес Максвелл. Уилсон оставался неподвижен, тихим, словно фокусник это просто шаровая молния, которая пролетит мимо тебя если ты не будешь двигаться. Он слышал, как чужое длинное тело опустилось рядом с ним на корточки. Обычно с такой резкой переменой в их расстоянии следовали многочисленные смерти ученого, от которых у него уже голова кружится. Но, кажется, не сегодня. Чужая рука в перчатке коснулась головы ученого в нежном прикосновении, от чего тот удивлённо вздохнул и сразу же укусил себя за губу. Рука нежно проходилась по чужой голове, медленно гладя. Ученому это казалось ни более чем издевательство. Поэтому сглотнув он постарался не сдавленным голосом сказать о прекращении этого действия.       — Прекратите, сейчас же, — Вполне громко и нормально прознес Уилсон.       — Вам не нравится? — Максвелл последний раз провел по волосам и убрал руку, — Мне казалось вам будет легче.       — От вас мне никогда легче не будет, — Возразил Уилсон грубо, настолько, насколько смог. Даже в таком состоянии он мог спорить с демоном хоть три дня подряд.       — Вы обезнадеживаете, — Максвелл встал с корточек, на что Уилсон стал благодарить бога, но когда фокусник сел на дерево рядом с Уилсоном, он понял, что бога нет. Уилсон был готов поднять голову, вытерев глаза перчатками, но вспомнил, что не одел их. Что-ж. Это заставляло уилсона чувствовать хуже. Теперь его уязвимые места были видны его врагу, и каков шанс, что фокусник еще не рассмотрел эти детали на чужих руках? Уилсон никогда не снимал перчатки, его никогда не видели без них. Это было что-то интимное для него, что-то душевное, чем он мог бы поделиться только с кем-то близким, а теперь он просто сидит позволяя демону видеть его уязвимость?       — Уходите, — Поняв, что учёный произнес это недостаточно грубо, он добавил, — Сейчас же.       — Хиггсбери, посмотрите на меня, — А фокусник все же не унимался, будто выдавливая из человека напротив все эмоции.       — Зачем вы здесь? — Уилсон знал ответ, но спросить не помешает ведь, верно?       — Приятель, — И опять это излюбленное слово Максвеллом, от которого у Уилсона в сердце сосуды лопаются, — Посмотри на меня.       — Ответьте на вопрос.       — Посмотри.       — Нет. А затем его насильно развернули, показывая его заплаканные глаза всему лесу, чаще, темноте. Глаза встретились с чужими и ученый нахмурился, не видя смысла уже прятаться, принимает уязвимость с достоинством.       — Чего вы хотите? Простой вопрос, вывернувший желудок изнутри. Органы неприятно заскулили царапаясь внутри. Уилсон быстро повернулся к перчаткам справа и схватил их, одевая на руки, но его схватили за плечо, заставляя прекратить попытки скрыть руки.       — Хиггсбери, вы вредите себе, — Говорит Максвелл, будто он сам не убивал ученого много раз. Будто не знает, что Учёный может переродиться и в этой заботе нет смысла. Будто ему есть какое-то дело до Уилсона.       — Не вам об этом говорить, — Намекает Хиггсбери на многочисленные смерти от рук самого фокусника, — Или что? Ваша совесть проснулась? Уилсон горько ухмыляется, одевая раненую руку. Есть факт, что она не заживёт должным образом, но сейчас скрыть руки от монстра было куда более слащёным вариантом.       — Моя совесть была при мне всегда, — Максвелл спускает взгляд на чужие руки, — Вы доказали, что можете помочь мне, я хочу отблагодарить вас.       — Помочь? О какой помощи идёт речь, — Уилсон закатывает глаза, — Вы плевать хотели. Доверившись вам я в очередной раз убедился, что вы не можете быть искренним.       — И все же я здесь, хочу помочь вам.       — Я не могу разгадать тайну ваших действий.       — Просто держите в курсе, что это моя искренность. Максвелл пододвинулся ближе и выхватил перчатку из рук, осматривая одну раненую.       — Отпустите! — Уилсон попытался выдернуть свои руки из чужих кистей. Максвелл, кажется, не прикладывал никакой силы, чтобы удержать их, но ученый все равно не мог выдернуть руки.       — Признаюсь честно, мне нравится, когда вы себя губите, это приносит удовольствие, — Максвелл тянет чужую кисть к своим губам и мягко целует, почти нежно проводит губами по косточкам и тянет дальше по ожогу, — Я бы не помогал, но и смотреть на это не могу. Холодные губы ходят по чужой, горячей коже, по ожогам, заставляя Уилсона жмурится и жалобно мычать, все так же пытаясь выдернуть руки.       — Мне ваша помощь не нужна!       — Разве? Мне казалось, вы ненавидите свои шрамы, — Уилсон увидел, как недавний ожог пропадает под действием чужих губ, таких нежных, холодных. Рука невольно сжалась в кулак, а к голове прильнула кровь, заставляя того краснеть перед чужим взглядом. И все же это не мешало Уильсону неодобрительно замычать и выдернуть руку с чужой хватки, если это можно так назвать, ведь на деле Максвелл просто придерживал чужую руку. Он прижал свою руку к груди и пискляво, не привыкший к такой заботе от Максвелла, выжал из себя:       — Верните перчатку.       — Почему вы плакали? — Максвелл расслабил лицо, смотря в чужие глаза я налитые грустью, паникой, чем-то неизвестным перед Максвеллом.       — Вы испортили мне жизнь, — Капля правды присутствовала же? — А теперь, будьте добры, верните перчатку. Уилсон резко потянулся за чужой рукой, в которой покоился элемент его одежды. Он намеревался быстро схватить перчатку, пусть, скорее всего и неудачно, но его схватили за руку и за талию прижали к своей груди, и вышло так, что Уилсон с громким угуком прижался подбородком к чужому плечу.       — Я верну вам ее, но ответьте на мой вопрос, — Максвелл намеревался расслабить ученого, но, честно, выходило из рук вон.       — Вы не заслужили правды слышать.       — Как дерзко. С этими словами Максвелл обнял ученого за спину, удобно устраивая его.       — Боже, отпустите! Уилсон извивался под чужим напором, но ничего не выходило. Он напоминал ужа на сковородке. А затем, кажется, Максвеллу это надоело, поэтому он слегка расслабил хватку и позволил учёному отпрянуть. Под чужие внутренние ликования и оскорбления вслух он зажал рот человеку.       — Вам следовало бы расслабиться, громкий вы мой, — Максвелл усмехается и горько смеётся над чужим положением, а затем с особой нежностью прикладывает ученого обратно, гладя по голове.

***

Неприятное ощущение било по губам, но в этом есть и свое притяжение. Уилсон громко дышал после очередного долго затянувшегося поцелуя, кажется, это был седьмой? Неважно. Сейчас самое важное это было то, как выбраться из демонской "западни". После очередного вздоха у себя над шеей Уилсон попытался скрутиться, но его попытки были тщетны, а на его скулеж не обращали никакого внимания кроме одним ёмким словом:       — Молчи. — Процедил Максвелл, когда вновь касался губами оголенной кожи под рубашкой. Уилсон был рад, что рубашка все ещё была на нем, просто, слегка спущена. Но кажется для демона это был вопрос времени. Уилсон заметался, когда чужие зубы прошлись по его коже, но его остановили, сжав сильнее кисти рук.       — Убир-райся, — Уже без привычной злобы в дрожащем голосе говорил Уилсон. И странно, его так легко понесло от обычных поцелуев? Или это сыграл факт его усталости? А может быть эффект неожиданности? Или это сам демон что-то с ним сделал?! Ну не может же Уилсон быть в предобморочном состоянии от одних лишь прикосновений? Кожу на руках гладили с нежностью, в отличии от интенсивной борьбы на его шее. Будто это был неумелый вампир. Уилсон испустил вздох, когда Максвелл зажал чужую кожу между губами и укусил, слегка оттянув. Кровь с новой силой хлынула в голове, кажется, он сейчас действительно потеряет сознание лежа на этом бревне. Было бы неприятно, если-бы его нашли без сознания, с полураздетой рубашкой, без перчаток, всего усаденным поцелуями, которые, с точностью мог сказать Уилсон, останутся на бледной коже ещё на целую неделю. Он не мог так долго терпеть, ему действовать сейчас. И Уилсон действует. Поначалу медленно, а затем, как его замечают мешкающим, пытающимся освободить ноги чтобы ударить чужое тело, обмякает с характерным стоном, ощущая как под ухом, ближе к нему, оставляют засосом. Он чувствует как краснеет за свои звуки, а на это Максвелл лишь удовлетворённо усмехается. Твою мать, он убьет этого демона. И Максвелл довольно щурится, нагло пододвигается к чужим губам, легко, нежно, безумно чмокает их и вскакивает с полуживого тела Уилсона. Он садится рядом, не в силах сказать ни слова. Как будто вообще ничего не произошло, он молча смотрит на огонь в костре и легко улыбается, пока ему под боком тяжело дышит его любимчик-ученый. Когда руки наконец совободны он и понятия не имел, что такие слабые. Они падают ему на грудь с тихом стуком костяшек. Он удовлетворено мычит, когда с него все таки слезли.       — Что, — Он прерывается. Разум в дымке еще, но он не может так долго ждать, — это было? Зачем? Кажется вопрос настигнул фокусника врасплох судя по его реакции, как он качнул бедрами подсаживаясь ещё чуть слегка ближе к лежащему Уилсону, как кашлянул, что-то буркнул под нос..       — Ваш рассудок был низок, — Единственное, что смог вымолвить фокусник.       — И все же, я мог собрать цветов, — Уилсон пытается поднять тело на хрупких, неслушающихся руках. Поначалу это вообще была просто забота о ожоге, но произошел какой-танец чувств, кажется, у Максвелла, от чего тот полез с обниманиями и невольно положил ученого на бревно, а там уже и до поцелуев дошло.       — Я не мог подвергать вас опасности прямо сейчас, — Говорит он и цыкает языком, на бушующее пламя в костре.       — Вы сейчас подвергаете меня стыду, — Все таки садится Уилсон и смотрит на огонь не в силах обойти взглядом хотя бы чужую фигуру, — Я бы все равно возродился, так зачем это все? Максвелл пожал плечами и опустил взгляд на свои руки.       — Полагаю, я бы не хотел видеть ваше лежащее истерзанное тело.       — Вы убивали меня собственноручно более чем сотню раз.       — Дело принципа, — Демон уж слишком громко вздыхает. Ему надоело обговаривать эту тему постоянно. Уилсон скривился на чужие слова.       — Теперь мне придется краснеть перед другими из-за вас, — Говорит он и обращает внимание на поцелуи, вернее засосы. Он не уверен, что следы даже остались, они были не сильными, даже нежными.       — Они почти незаметны, нет причин беспокоиться, — Максвелл с взглядом хищника посмотрел на чужую шею, а затем отвернулся, будто боялся чего-то. Они сидели в тишине, казалось, Уилсон ещё должен был что-то спросить, но он не понимал что. Мысли как ветром снесло после такого достаточно интимного момента. Не то чтобы он был девственником или вообще не разу не целовался, просто от Максвелла это ощущалось по другому. Будто укол раздражения сходил на нет, а чувства усиливались в сто, даже в тысячу процентов. И фокусник будто понимал, поэтому старался нежно, прерывисто, пусть, где-то и переборщил. С последним словом в мыслях он прикладывает два пальца к губам в ужасном шоке. Ему понравилось целоваться с демоном, более того, он хочет повторить, хотя в этом он не уверен больше, чем в первый вариант. Максвелл хищно улыбается на реакцию мужчины и тянет к нему его перчатки. Их выхватывают молниеносно и оставляют с развеивающимся теплом на пальцах. Уилсон быстро надевает перчатки заново, смотря ещё раз на то место, где ранее был ожог. Остальные травмы не зажили. Теребит перчатку у большого пальца и отпускает, жмуря и вглядываясь в чужую ухмылку, хитрые глаза. И Уилсон смотрит долго, нервно глядит на чужое лицо. Он смотрит, пока Максвелл не отворачивается и не подает голос:       — Интересно вышло, — Уилсон смотрит на движение чужих губ и не может прекратить рассматривать демона перед ним. И почему он стал ему так интересен после поцелуя? Уилсон молчит и пытается разобрать, что сказал фокусник, думает, пытается воссоздать чужие слова в голове, но в ней всплывает лишь только поцелуй, который и так не успел забыться. Он вспыхивает.       — Как вы можете быть таким спокойным?!       — А-а.. Вы слишком сентиментальны, - Максвелл шипит и недовольно кривится, вздергивает подбородок вверх и встает с бревна.       — Вы собираетесь уйти? — Уилсон пылает злостью.       — Уже скучаете? — Максвелл ухмыляется и щелкает пальцами, а затем растворяется в едком дыме, заставляя ученого интенсивно закашлять. Ученый хлопает глазками и ощущает усталость, которую не ощущал прежде. Кажется, Максвелл постарался.