Лена

Выброс адреналина в кровь действует как допинг. Понятно, почему люди не закрывают глаза на американских горках. Они упиваются тем, как перед ними проносится вся жизнь. Когда мяч оказывается в твоей руке и его гулкие удары сотрясают пол спортивного зала школы номер триста сорок пять, кажется, что это не просто мяч — это целый мир в твоих руках. Твое сердце синхронизируется с его ударами. Бух бух бух. Бам. В кольцо. Толпа зрителей гудит, как разбуженный улей диких пчел, но громче всех звучит голос, скандирующий, как мантру или как гимн: — Кулёмина! Хочется стараться больше, хоть и пятерки по физ-ре заработаны на пожизненно, но призыв «Кулемина» выстреливает лучше любого гормона, заставляет перехватывать передачу и снова нестись по спортивному залу, заполненному рассеянным солнечным светом ранней весны и духом соревнований. Ни с чем не сравнимым духом. — Ку-лё-ми-на! Обвести одного, второго соперника, наивно вставшего на пути.Повернуться спиной, отдать передачу, чтобы снова ее поймать. А ехидное солнце подмигивает из-за белой оконной рамы. Зрители смотрят во все глаза. Когда мяч оказывается у соперников, то задача становится и сложнее, и проще одновременно: нужно всего-то его забрать. Не врезать по рукам, выбивая, а обвести, обхитрить. Почти сделать вид, что это тебе не нужно, а когда жертва расслабится, напасть. Поэтому и бежать почти прогулочным шагом где-то на периферии сгруденного комка из своих и чужих. Быть наготове, держать ушки на макушке, только иногда поглядывая на зрительный зал, отрывками, как вор, из-за отросшей челки. Виктор Михайлович проводит руками по отросшей щетине и, заметив на себе ее взгляд, — Лена клянется — подмигивает, и кричит еще громче: — Кулёмина! И Лене впору бы обрадоваться, но почему-то становится грустно. Лене кажется, что сейчас она увидит знак того, что она проиграла. — Двойное ведение! — и свисток. К счастью, на этом матче судья не Степнов и мяч не в руках Лены. Снова начинать заново. Пас, гулкие удары о рыжий пол, стремительная передача, и ближе, и ближе к кольцу. Лена не может так: она вырывается вперед, несется на амбразуру и выбивает мяч из-под менее расторопной соперницы. Затем два больших, просто огромных шага по меркам пятнадцатилетней девчонки, и удар в сторону сетки. Желтый глобус ударяется о щит и с превеликим разочарованием становится мертвым. Судья свистит, мяч снова разыгрывают на площадку. Лена хочет его перехватить: она раскидывает руки, говоря: — Я открыта, я готова! Но жадина идет в атаку и стремится к кольцу. Лена не отстает, ясно как божий день, чем это кончится. Она бежит, поднимая слой пыли в воздух. У нее есть силы выхватить мяч у зазевавшейся соперницы в синей форме — ее же учитель и тренер, и Бог знает кто — болеет за нее и скандирует на трибуне — как всегда — до хрипоты. Если он скажет, что Лена халтурит, не вкладываясь, то именно его сиплый голос красноречиво будет свидетелем того, что он-то сам выложился на полную, болея за свою Кулемину. Он никогда не называл ее по имени, предпочитая фамилию, как и полагается уважающему себя учителю: не награждать учеников личностью. А что может обезличить лучше, чем фамилия? Та, что принадлежала целому роду, а, углубляясь в поколение, делилась в геометрической прогрессии на два. Лена привыкла даже к сокращению «Кулема», но никогда — к имени. Достаточно было того, что он всегда сопровождал ее на соревнования, тренировал на тренировках и никогда не давал спуску, не позволяя приблизиться ближе так рьяно, что даже сама мысль о том, чтобы быть влюбленной в Степнова, казалась такой постыдной, что не озвучивалась в собственной голове. Зато прекрасно слышно эхом разносящееся между стенами, выкрашенными сине-зеленой краской: — Ку-лё-ми-на! И Лена опять бежит. Не может не бежать. Виктор Михайлович ведь сказал. И это так странно и так правильно быть хоть где-то отличницей и иметь хоть какое-то плечо, на которое можно опереться. Лена нагло вторгается в пространство между другими девчонками-игроками и почти требует отдать ей мяч. Она знает, что она способна на все, потому что голубые глаза из зала зорко следят за ней. Лена хватает мяч и несется наперерез оторопевшему от такой наглости защитнику, она подпрыгивает с разбега и почти любовно заносит мяч в сетку. Гол. Разбуженный улей из диких пчел начинает гудеть, Лена улыбается изо всех сил, еще немного и треснут губы. Она слышит, как Степнов неистовствует на трибуне. Хлопает ладошками до красноты, пританцовывает до землетрясения, не забывая при этом напоминать: — Кулёмина! — и вскидывает зажатый кулак в воздух в одобрении. Знает ведь, что она на него смотрит. Лена улыбается. Из-под отросшей челки не видно ее глаз, зато губы сдают ее с потрохами: она пялится во все глаза на своего учителя, на своего наставника, на тренера, замерев посреди спортивного зала родной школы в самый разгар соревнований. Лена зазевалась в неподобающем настоящему спортсмену смысле, она поплыла так, как не свойственно ни одному пловцу. Степнов это замечает: его кадык дергается в подтверждении, и он спешно отводит глаза, пропуская тот самый момент, когда амбального вида девица — соперница Лены — из ниоткуда возникает на ее пути, штампуя мяч об пол, со всей силы толкает Лену в бок. Лена пошатывается и отлетает. Она не падает, нет: просто пол оказывается к ней слишком близко. Звучит свисток, и только он заставляет Степнова поднять глаза и наткнуться на то, что пару секунд назад было его лучшей ученицей, его гордостью, а стала бесформенной кучей из спортивной формы, валяющейся на полу. — Кулёмина! — орет он. Его голос теперь не подбадривающий и не поддерживающий, он надрывный. И никак по-другому это не назвать. — Эй, эй! Кулёмина! Степнов в один прыжок перепрыгивает через два ряда лавочек, перемахивает через заграждения, имитирующие трибуну, и оказывается вплотную к ней. Опускается на колени. — Эй, эй, эй, — шепчет он, подхватывая голову и смахивает белую челку. — Эй. Степнов не фантаст и не писатель, и говорить он не слишком мастак, но в его «эй» звучит гораздо больше, чем нужно и можно, и даже чем уместно. Лена слышит и узнает. — Виктор Михайлович… — робко в ответ. Почти различает, и поэтому просит. — Ды я вас, ды я вас всех!.. — убедившись, что его спортсменка жива, Степнов начинает кричать и грозить замершим полукругом игрокам. — Засужу! Он кричит что-то о правилах, о спортивном долге, о совести и о внимательности беременных бегемотов, а потом чувствует на себе взгляд голубых глаз, уже не прикрытых челкой. Из гранаты вынули чеку и бросили ему прямо в лицо. Степнову не скрыться. Он снова сглатывает, а потом, будто бы вспомнив, кто они, где они и с кем, и что Лена все еще лежит на холодном, деревянном, грязном полу, подхватывает ее на руки, чтобы унести ее в медпункт. Лена не чувствует в своих руках мяч, но она будто бы выхватывает заветную победу из-под носа самого сильного соперника. Она забивает. Попадает в кольцо. Эта игра окончена. Так же, как и все последующие. Соперники побеждены, все матчи выиграны всухую, всё табло — в ее пользу, потому что Степнов несёт ее на руках так легко, будто бы она ничего не весит. Лене не страшно. Ей хорошо. И какая-то мысль, принадлежащая не маленькой девчонке, только что выигравшей кубок школы, а взрослой Лене, той, в которую еще только предстоит превратиться колкому подростку, бабочкой залетает в голову: все не будет так просто. Они в самом начале пути. Но Кулемина быстро ее забывает, когда слышит рядом с собой тихое, едва различимое, впервые такое теплое, как лучи солнца, всё еще очень осторожное, но такое живое, обволакивающее спортзал: — Лена.