Горгона (О чудный новый мир)

      Последующие дни были спокойными. Даже удивительно спокойными. После письма всё как будто встало на паузу — финальный аккорд в драме сыграли, и теперь оставалось просто... ждать.              Я вернулась к курьерству. Отгул закончился, да и жить на что-то надо. Удивительно, но ездить по весеннему городу на велике оказалось почти в кайф. Легкий ветер, запах цветущих деревьев, яркие пятна солнечного света на асфальте — всё это напоминало, что жизнь продолжается. Особенно приятно было ловить моменты, когда между заказами можно было просто мчать, вдыхая тёплый воздух и представляя, будто я — не часть города, а его струя, его дыхание.              Клиенты, конечно, бывали разными. Кто-то хамил, кто-то требовал срочности, как будто их удон — вопрос спасения мира. Иногда под вечер накатывала усталость, но это было приятное утомление — мышечное, телесное. Не душевная воронка, как раньше.              Я вернулась к тренировкам — не каждый день, не в полную силу, но достаточно, чтобы не растерять форму. Иногда забредала в галерею отца — пройтись мимо знакомых полотен, вдохнуть запах краски, бумаги и старого дерева. Там было тихо, почти священно. Там я отдыхала душой. Время от времени шла в парк — просто сидела на лавке, кормила голубей или любовалась отражением неба в пруду. Это были правильные дни. Спокойные. Целительные.              Но потом... началась тревога.              Сначала неуловимая, почти незаметная. Как тень, которая не двигается с солнцем. Как ощущение, что кто-то за тобой наблюдает — только нет никого. Я поймала себя на том, что стала чаще думать о Мэй.              Но тревога за Мэй... она ведь никуда не уходила.                     Нет. Она всегда была где-то на заднем плане, как постоянный фон, как нота, звучащая под всеми другими звуками. Просто до этого моя собственная боль, отчаяние и апатия заглушили её. Я была слишком занята тем, чтобы не утонуть в себе самой, чтобы слушать сердце до конца.              И вот теперь, когда всё улеглось, когда я снова научилась дышать — эта тревога вернулась. Не резко, не как вспышка. А как актёр, который долго ждал за кулисами, пока на сцене разворачивалась чья-то другая драма. И вот, когда занавес опустился и публика затаила дыхание, он вышел в одиночку в свет софитов.              И теперь это был главный герой пьесы моей души.              Я снова стала вспоминать, пересчитывать странности. Её отсутствие на экзамене. Её тишину до и после него. То, как я не получила от неё ни одного сообщения, ни единого ответа, ни одного “Эй, глянь, я собрала прототип, который взрывает только иногда!”, ни даже дурацкой мемной гифки, которые меня всегда бесили, а теперь я была бы рада получить любую.              Я скучала по её странностям. По шуму. По запаху масла и пластика, когда мы болтали в её мастерской. По тому, как она ворвалась в мою жизнь и осталась в ней якорем. Единственным настоящим якорем.              Где Мэй, которой всегда было что сказать? Которая вечно лезла в личку с безумными идеями? Которая клялась, что поступит на факультет поддержки, даже если придётся построить робота, способного сдать за неё?              Ответа не было.              А я не могла больше делать вид, что всё нормально.              И это не было “уехала к бабушке”. Это было “прячется”. Уходит с головой. Исчезает. Не впускает. Я знала, как это — хотеть раствориться. Исчезнуть. Превратиться в точку на фоне. Я знала, как негатив может засасывать. Как изоляция становится легче, чем разговор. Как фальшь легче, чем честность. Потому что больно. Потому что стыдно. Потому что проще сказать “всё нормально” — чем признаться: “я разваливаюсь”.              Я начала искать ее по любимым местам. Спрашивать у знакомых. Пусто. В соцсетях — ничего нового. Только репосты, ничего личного. Она словно испарилась. Или... пряталась?              И я знала — если кто и умеет прятаться от мира за маской из кривоватой улыбки и фальшивого энтузизма — это Мэй Хатсумэ.              Я выждала ещё день. Потом два. А потом не выдержала.              Подкараулила её прямо у дома. Сердце билось в горле, когда я стояла у края дорожки, дожидаясь. Пальцы дрожали от холодного воздуха, от тревоги, от предчувствия. Она выскочила на подъездную дорожку с каким-то ящиком — явно снова что-то собиралась нести в гараж. Плечу опущены, не было привычной уверенности и легкой прыгучести в походке, блеска в глазах. Как завядший цветок.              — Мэй, — сказала я. Спокойно, ровно, но так, что она тут же замерла.              — А, привет! — она выдавила свою обычную широкую улыбку. — Слушай, не могу сейчас болтать, реально всё горит, дедлайн, катушки, провода...              Она сделала шаг в сторону, явно собираясь проскользнуть мимо меня, как тень. Я шагнула ближе и мягко, но твёрдо прижала её плечом к стене. Не сильно. Не больно. Но достаточно, чтобы она замолчала.              — Хватит, Мэй.              Мэй вздрогнула. Слишком резко.              Я ощутила, как под моей ладонью вздёрнулись мышцы. Ящик в её руках дрогнул — и она поставила его на землю с неестественной поспешностью, будто руки больше не могли его держать. Секунду она стояла, замерев — почти не дыша.              Она моргнула. Раз, потом второй. Губы дёрнулись вверх — почти как у куклы. Усмешка натянулась на лицо, как рваная нитка.              — Ты чего? — попыталась она улыбнуться. — Всё нормально, правда. Я просто... завалилась в работу, ты же меня знаешь. У меня таких выгораний по пять на день. Все отлично. Куча дел, планов проектов. Ууух!              Слова шли, но голос не слушался. Я слышала, как он дрожит — врывается в привычный ритм, сбивается. Она почесала затылок — слишком быстро, слишком резко. Её локти подрагивали, как у человека, который давно не ел или не спал.              Мои пальцы ощущали тепло её футболки, дрожь под тканью. Я почувствовала, как у неё на мгновение перескочил пульс. Она моргнула, сбитая с толку. Я уловила исходящую от нее сильную тревогу и давящее отчаяние.              — Замолчи! Хватит! Хватит! Хватит! — это прозвучало резче, чем я хотело, но я не могла больше молчать, — Просто... хватит, ладно? — голос мой дрожал. — — Просто... остановись. Хватит делать вид. Я всё вижу. Это — не ты. Я вижу, как ты улыбаешься. Это фальшиво. Ты ведь знаешь, я чувствую эмоции. Я же не просто подруга, я — эмпат. Меня нельзя обмануть.              Мэй дёрнулась. Её плечи чуть опали — как будто я вбила правду в них гвоздём. Она тут же подняла голову, но взгляд метался — в сторону улицы, в сторону земли, куда угодно, только не в мои глаза. Попробовала пошутить — как всегда. Сбить волну. Уйти в хи-хи. Я перебила. Сильнее, чем собиралась:              — Ты меня и весь внешний мир игнорируешь. Пропадаешь. Прячешься.Ты никогда не молчала так долго. Не избегала. Даже когда у тебя с отцом были ссоры, ты всё равно писала. Была на связи. Громко жаловалась. Ворчала. Делала хоть что-то! Что сейчас изменилось?!              Мэй усмехнулась, но уголки губ тут же дрогнули. Она сделала шаг назад — пятясь, как зверёк, прижатый к стенке.              — Ну, я... просто немного устала, да? Бывает. Всё ж нормально. Ты знаешь, я всегда выруливаю.              Голос её теперь звучал тише, глуше. Улыбка превращалась в маску. Она пыталась шутить, отмахиваться, но дыхание сбилось. Грудь поднималась чаще, чем нужно. Её руки сжались в кулаки — большие пальцы прятались внутрь, будто она хотела в себя же и врезать. Сдержать. Удержать себя на месте.              Я продолжала давить:              — И на экзамене тебя не было. На том самом, о котором ты мечтала с начальной школы. Где ты должна была быть первой, шумной, сияющей, звездной. Кто кричал, что всем там затмит и поразит! Тебя не было, Мэй. Ни на нем, ни потом. Я тебя не осуждаю, у тебя могут быть свои причины, но ты даже не сказала мне ни слова. Я переживаю за тебя. Я знаю, каково это — тонуть в себе.Знаю, как тяжело, когда ничего не радует. Когда всё кажется бессмысленным. Когда хочется просто лечь и исчезнуть.              Мэй закусила губу. Я увидела, как в её глазах мелькнула боль. Резкая, невыносимая. Она быстро отвела взгляд, вытерла щёку рукавом — там ничего не было, но жест был автоматическим. Привычка. Прятать. Стирать. Не показывать.              Я отступила. Сделала шаг назад. Но глаза не отводила. Глотала ком в горле. Смотрела прямо в глаза, словно стоило отвести взгляд, и она снова пропадет:              — Я не сержусь. Я не обижаюсь. Не хочу осудить или ругать. Я просто... я боюсь, Мэй. Ты моя подруга. Единственная.              Её голова дрогнула, и она уставилась в землю. Тень от навеса легла на её лицо. Глаза были блестящими, но она всё ещё молчала.              Я шагнула ближе и, не отрывая взгляда, сказала:              — Объясни мне, что происходит. Я устала от твоего избегания. Да, может, тебе тяжело, я это прекрасно понимаю, когда негатив захлестывает липкой, вязкой волной и ты в нем тонешь. Но я готова быть рядом. Просто выговорись. Обещаю, что я тебе ни слова осуждения не скажу. Я твоя подруга. Черт! — я провела рукой, убирая мешающиеся волосы со взмокшего лба, — Моя задача — быть рядом. Помогать. Поддерживать. Я хоть раз тебя подвела?              Я чуть коснулась её руки — она дёрнулась, но не отдёрнула её. Под пальцами была жёсткая кожа, напряжённые сухожилия. Её рука дрожала.              — Я не прошу рассказать всё сразу. Я прошу впустить. Хоть немного. Что бы там ни было, я тебя не сдам. Не осужу. Не брошу. Просто... скажи мне. Скажи мне, родная. Что происходит?              Я сделала ещё один шаг ближе. Легонько сжала её руку — сухую, тёплую, с чуть потрескавшейся кожей на костяшках.              — Я правда, правда очень за тебя переживаю. Пожалуйста, не заставляй меня пересекать границу и насильно квирком лезть тебе квирком в голову. Мы обе этого не хотим.              Я сжала её руку крепче, ощутив, как она теплеет под моей ладонью. Мэй стояла с опущенными плечами, дрожащим подбородком и выдохом, в котором было слишком много всего: страх, боль, стыд, усталость. И молчание. Но не потому, что сказать нечего. А потому что теперь я хотела услышать Хатсумэ.              Мэй долго молчала. Наконец, она выдохнула сквозь сжатые зубы — коротко, сухо, с хрипотцой:              — Зайдём... в гараж?              Сказано было так, будто это просто необходимость. Как «перенеси коробку», «почини выключатель». Она даже не посмотрела на меня, просто резко развернулась на пятках и пошла к дому, не дождавшись ответа. Коробку с инструментами она забыла — и я, не раздумывая, машинально подхватила её, чувствуя, как углы впиваются в пальцы. Тяжёлая. Словно часть её самой, которую она больше не могла нести.              Дверь в гараж открылась с привычным скрипом. Внутри было, как всегда: полки, перегруженные деталями, провода, наполовину разобранные приборы, груды чертежей и… странное, почти гнетущее ощущение, что всё это давно стало не творческим пространством, а баррикадой. Обороной.              Мэй, не оборачиваясь, пнула какой-то пакет в угол и рухнула на старый диван, на который мы раньше валились вдвоём после бессонных ночей за схемами.              — Закрой за собой, — пробормотала она, не глядя.              Я послушно нажала на кнопку и дверь со скрипом поползла вниз.Тишина. Только тихое гудение старого холодильника под столом, легкий щелчок реле. Мэй сидела, сцепив пальцы в замок, согнувшись, будто пыталась обнять собственные колени, но не могла. Минуту спустя она резко вскочила.              — Блин, — выдохнула, забегав по комнате. — Блин, блин, блин...              Она задела локтем какую-то коробку — крышка слетела, детали с тихим звоном рассыпались по полу. Мэй остановилась, опустилась на корточки, посмотрела на всё это и… просто не стала поднимать. Только дернулась рукой — и оставила.              — Я... — начала она и тут же сорвалась. — Нет, стой...              Постояла, потом подняла с пола гаечный ключ, начала медленно крутить его в руке. Словно это был ритуал. Или якорь.              — Я не знаю, с чего... — её голос снова оборвался. Она развернулась и снова плюхнулась на диван. Вскинула ноги, села по-турецки, резко потёрла лицо ладонями.              Я не говорила ни слова. Просто стояла у стены. В руках — коробка, уже ставшая незаметным грузом. Не торопила. Не дышала громко. Не ломилась внутрь. Просто — была. И она это чувствовала.              — Я хотела... — начала Мэй, потом снова вскочила, зашагала по комнате. — Ну, ты ж знаешь. Ну блин! Я же всегда хотела в поддержку. С самого начала. С шести лет я рылась в радиодеталях. У меня была цель, чёрт возьми!              Потом резко села. Снова. Как будто что-то укусило. Подскочила — за шагом шаг, деталь в руки, швырнуть, поймать. И снова рухнуть обратно. Как маятник.              — Я... Я всё сдала, — выдала она вдруг. Голос сорвался на полуслове. — Меня взяли. На поддержку. Я прошла, чёрт возьми! Точнее... Меня взяли по результатам того инженерного конкурса, меня рекомендовали. Я... Я ликовала, черт побери! Хотела поскорее рассказать все тебе. Но потом....              Она вскинула руки, будто в победном жесте — но сразу же опустила. Они упали, как плети.              — Я… отказалась.              Я не сразу поняла.              — Что? — Я не пошла.              Пауза.              — Я. Не. Пошла.              Мэй сжала ладони так, что костяшки побелели.              — Папа... Он... Он сказал, что это всё ерунда. Что хватит "играть в шуточки". Что пришло время “взрослеть”. Сказал, что бизнес — это реальность, это то, к чему я должна готовиться. Сказал, что я всегда смогу "поиграть в инженерку на досуге".              Она усмехнулась — отрывисто, как будто это не было смешно ни разу.              — А потом просто... позвонил кому-то и сказал, что подал документы за меня. На бизнес-факультет. Что всё улажено. Что я начну учёбу там. И что я должна быть благодарна, потому что "у многих такой возможности нет", что я продолжу семейное дело, мне даже ничего строить не надо, перейму готовое.              Мэй смотрела в одну точку, голос был тихий и глухой, но внутри кипело что-то чёрное.              — Я пыталась... поговорить. Объяснить. Поругалась. Кричала. Мать вмешалась — и тоже встала на его сторону. Сказала, что он просто беспокоится. Что я ещё смогу вернуться к своему, когда пойму, как устроен мир.              Она села. Прямо на пол, поджав под себя ноги. Маленькая, сжата в комок, с деталями, рассыпанными вокруг, как обломками мечты.              — И я... Она сжала кулаки. — Я сдалась. Голос треснул. Мэй наклонилась вперёд, опёрлась локтями о колени. — Я не боролась дальше. Не убежала. Не пошла против. Я просто... — …согласилась.              Она подняла на меня взгляд. В нём было всё: ярость на отца, боль от предательства, стыд за слабость, страх.              — Я… предала себя. И свою мечту. И то, кем я была. Я не инженер. Я… фиг знает кто теперь.              На этих словах она резко встала — словно сидеть стало невыносимо. Резко схватила с ближайшего стола небольшой инструмент — что-то вроде отвёртки — и со сдавленным звуком швырнула его в стену.              Металл ударился о панель и с глухим звоном отлетел в угол, зацепив банку с винтами — те рассыпались по полу, как брызги злости.              — НЕНАВИЖУ! — сорвалось с её губ, неожиданно громко, хрипло, — просто... ненавижу это! Ненавижу, что не смогла. Что позволила. Что молчала! Ненавижу, что всё ушло под откос, а я даже не боролась!              Она тяжело дышала, сжав кулаки, грудь ходила ходуном. Но в следующий миг Мэй громко фыркнула, уселась обратно на диван — и выдала смех, срывающийся на всхлипы.              — Ага, гениально, да? Великий инженер. Сломалась раньше своих же изобретений…              Она засмеялась снова — смех неровный, натужный, слезливый, пока не замолчала, уткнувшись лбом в ладони. Спина её подрагивала.              Гараж снова наполнился тишиной. Только не той, что бывает, когда никто не говорит — а той, что наступает после шторма. Когда пыль ещё не осела, но ветер уже стих. Когда звук капель после ливня кажется грохотом.              Я подошла медленно. Тихо. Села рядом.              Мы не касались друг друга. Между нами, всё ещё было несколько сантиметров и целая буря.              Я не говорила ничего. Не было смысла говорить «я тебя понимаю» — потому что на самом деле никто не может понять другого на сто процентов. Но… я в прошлой жизни росла с похожим отцом. Он тоже меня насильно запихнул на факультет, который считал «правильным». Только я тогда вообще не имела никаких целей и просто… ну… плыла по течению. А вот у Хатсумэ мечты были. Яркие. Пылающие. Я не могла допустить, чтобы этот прекрасный огонь погас.              — Ты не сломалась, — только и сказала я, спустя паузу. — Ты просто… перегрелась. У тебя, между прочим, даже катушки сгорают, если перегрузить.              Мэй всхлипнула и хрипло засмеялась сквозь ладони. Голос дрожал. Как и плечи.              — Прекрати, — пробормотала она, — сейчас ещё начнёшь про подзарядку батареек для поддержания пламени души.              — Могу и начать, — я подалась чуть ближе, не касаясь, просто согревая собой. — Если… ну… если тебе это... надо.              Она чуть повернула голову. Я увидела один-единственный блеск в уголке глаза. Слеза, которую она не стерла. Которую, возможно, даже не заметила.              — Почему ты не сказала мне раньше?              — Потому что… — её голос стал тише, — я боялась. Мне было так стыдно. Да и вообще... Мне вообще ничего не хотелось. Не хотелось ни с кем говорить. Чтобы кто-то видел моё падение. Я ведь всегда — уверенная в себе, гениальная Мэй Хатсумэ, которая может всё, чёрт побери! У меня всегда все идет как по маслу! Я всегда все могла!              Я сглотнула. Рот пересох.              — А ещё ты моя подруга, — перебила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Единственная. И я никуда не денусь. Не застыжу. Боже, да даже если ты сейчас будешь продавать эти чёртовы страховки в нелепом... полосатом костюме, костюме как у твоего папаши, и с калькулятором... а, и обязательно с этими дурацкими баками по бокам, кричащими — смотрите, какой я важный попугай.              Она сморщилась.              — Это… самая отвратительная картина, которую ты могла нарисовать.              — Ну… я… да, наверное, — я почесала щёку, чувствуя, как уши вспыхнули. — Просто… прости, если это было грубо. Я не... Я не очень умею это — правильно говорить в таких моментах. Всегда боюсь не то ляпнуть. Но суть в том, что ты всегда будешь Хатсумэ Мэй. А Мэй — всегда инженер. Даже если весь мир будет твердить обратное. Это твоё призвание. Я знаю это. Как никто. Твой папаша — он… ну… я не хочу его оскорблять. Наверное, неуместно. Всё-таки он твой… родитель. Но, чёрт возьми... ну… он идиот, если этого не видит. Вот. Всё.              Мы замолчали.              Мэй чуть повернулась ко мне, положила голову на моё плечо. Просто — без слов. Не прося, не объясняя. Я обняла её одной рукой. Крепко. Так, как держат кого-то, кто почти соскользнул в пропасть, но всё ещё рядом. Всё ещё держится.              — Ты не предала себя, — сказала я ей в волосы. — Ты просто ещё не начала за себя по-настоящему сражаться. Но если решишь — я рядом. Я всегда рядом.              Она не ответила. Но я почувствовала: её дыхание стало чуть глубже. Ровнее. Медленнее.              Она просто сидела. А я просто была.              Я не знала, что ещё сказать. Не было никакого гениального плана. Не было вдохновляющей речи. Всё, что я могла — просто остаться рядом. И не уйти.              Я чуть отстранилась, посмотрела на неё сбоку — на волосы, слипшиеся от слёз, на усталое лицо, которое раньше светилось идеями, как электрическая лампочка в два киловатта, а теперь... просто тускло глядело в пол.              — Слушай… но тебя ведь приняли, да? — спросила я шепотом. — Ну... формально. Академия. Уже поздно, я понимаю. Да-да, время зачислений прошло… но...              Я запнулась, сжала пальцы, вздохнула, и всё выдохнула одним рывком:              — Но суть в том, что твой талант выделили. Заметили. Даже без экзамена пригласили. Ты понимаешь, насколько это круто?              Мэй чуть повела плечом, будто собиралась отмахнуться — но я не дала ей даже шанса.              — Академия реально хочет тебя, Мэй. Они же не просто так это сделали. Это же ЮЭЙ! Не какой-нибудь там колледж для отчаявшихся. Тебя рекомендовали! Они заметили именно тебя. Тебя!              Я сбилась, голос сорвался на полуслове, но уже не могла остановиться — сердце колотилось где-то под горлом:              — Слушай, мне всё равно туда надо будет отнести кое-какие документы. Ну, по своему зачислению. Может… может, ты просто пойдёшь со мной? Без обязательств. Просто... ну, поговоришь с кем-нибудь из администрации. Обсудишь всё. Может, они смогут как-то… я не знаю... продавить твоего отца. Или обойти. Уговорить. У них есть вес. И влияние. Им нужна ты. Такие школы не приглашают просто так и кого попало. Им нужна твоя гениальность.              Я почувствовала, как пальцы похолодели. Голос стал тише:              — В тебе заинтересованы, Мэй. Если не ты — то, кто? Ты одна на миллион. Воспользуйся этим. Пока не поздно совсем.              Я сглотнула, с трудом.              — Просто... попробуй. Ради себя. Ради той Мэй, которая сияла, когда говорила о новых чертежах, которая была до всего этого. Которая ещё есть. Я её всё ещё вижу. Выбор все еще твой, но, если что, я пойду туда в понедельник к трем. Просто напиши мне, если надумаешь.              Мы ещё немного посидели, попили горьковатый чай, который, казалось, поднимал настроение не сразу, но постепенно согревал изнутри. Болтали о всякой ерунде — ни о чём и обо всём сразу, в этом спокойном разговоре было что-то уютное, почти семейное. Ближе к вечеру разошлись, каждый по своим делам, но в душе осталась лёгкая надежда на предстоящие дни.              — Не забудь мне написать о своём решении по поводу понедельника, — напомнила я, стараясь придать голосу уверенность, хотя внутри все колотилось.              В ночь на воскресенье меня внезапно разбудил резкий звук уведомления телефона. Полусонная, я недовольно пробормотала что-то невнятное, словно маленький ребёнок, которого разбудили слишком рано. Потянулась за телефоном, не открывая глаз, руки были ещё сонные и немного дрожали. Медленно разлепив один глаз, я взглянула на экран, будто надеясь увидеть что-то приятное. Вслепую нащупала телефон. Холодный пластик обжёг ладонь. Я щурилась, как крот.              Разлепив один глаз, я увидела имя отправителя. Хатсумэ.              Сердце ёкнуло.              Мгновенно проснувшись, я ввела код, с третьего раза — пальцы дрожали и залетела в наш чат. Сердце забилось чуть быстрее. Я мгновенно ввела код, словно торопилась распаковать самый долгожданный подарок, и влетела в наш чат.              Там, в чате, было одно-единственное сообщение. Короткое. Лаконичное. Почти сухое.              "Буду у академии в понедельник без пятнадцати три."              Я вздрогнула от радости, не могла сдержать улыбку, которая расползлась по лицу, словно лучи солнца после долгой зимы. Вот она! Вот моя Мэй! Смелая, решительная, неудержимая! Та самая, которая не боится сделать шаг, когда весь мир застыл. Внутри что-то запрыгало и закричало «ура!»              Я быстро отправила ликующий смайлик, чувствуя, как во мне снова загорается надежда и энергия. И с этой лёгкой, светлой радостью я снова погрузилась в сон, уже уверенная, что понедельник будет особенным.              Понедельник встретил меня тёплым дыханием весны. Улицы Токио были залиты мягким солнечным светом, в воздухе витал тонкий аромат цветущей сакуры, а лёгкий ветерок игрался с прядями волос прохожих. Асфальт был сухим и тёплым, словно сам город проснулся после долгой дремоты и теперь потягивался, расправляя плечи. Всё вокруг словно шептало: “Скоро начнётся что-то новое.”       Я уже подходила к академии, когда заметила Мэй. Она стояла у самого входа, слегка склонившись вперёд, уткнувшись в экран телефона. В этой позе было что-то привычное, но теперь — особенно трогательное.              — Мэй! — окликнула я её, на ходу махнув рукой.              — Ааа! Привет! — отозвалась она, вздрогнув, и поспешно убрала телефон.              Она выглядела заметно лучше, чем в последний раз. Круги под глазами исчезли, кожа посвежела, а в глазах вновь загорелся тот самый огонёк — её огонёк. Я не могла сдержать радости: словно солнце выглянуло из-за туч, и я видела перед собой не просто подругу, а вдохновлённую, полную сил девушку, готовую к новому этапу.              — Ты готова, Мэй?              — Ну... наверное. — Она почесала затылок и немного смущённо усмехнулась. — Но, знаешь, лучше попробовать и провалиться, чем всю жизнь жалеть, что даже не рискнула. Так ведь?              — Именно! — горячо поддержала я её, ощущая, как внутри всё вибрирует от волнения и гордости.              Проверив сообщение на телефоне, я кивнула и жестом позвала её за собой. Мы быстро поднялись на второй этаж академии. Сердце стучало в груди — нет, не от страха, а от предвкушения.              Подойдя к нужной двери, я постучала, затаив дыхание. Рядом стояла Мэй. Она улыбалась, но я буквально ощущала, как её тревога передаётся мне через квирк. Я, не раздумывая, взяла её за руку — тёплую, немного дрожащую. Наши пальцы переплелись.              Изнутри раздался мягкий, чуть хрипловатый женский голос:              — Войдите.              Я осторожно приоткрыла дверь, стараясь не шуметь. Комната была просторной, но немного захламлённой: столы, заваленные кипами бумаг, блокнотами и какими-то странными приборами. Внутри находились двое: высокая женщина с длинными тёмными волосами и ярко-красными, почти вызывающими очками, и низкорослый мужчина с растрёпанными рыжими волосами и усталым взглядом.              Женщину я узнала сразу. Полночь. Известная про-героиня. На мной вкус она была несколько излишне пошловата и манерна, но отрицать её профессионализм было бы глупо. А вот мужчину я, признаться, не узнала.              Мэй осталась у двери, а я шагнула вперёд.              — Добрый день! Прошу прощения, что беспокою. Я должна была принести документы.              Полночь посмотрела прямо в глаза. В этом взгляде было что-то гипнотизирующее, пробирающее до костей. Я невольно поёжилась.              — Да, конечно. Давай сюда, — протянула она руку.              Я подошла к столу, передала бумаги. Она быстро пробежалась глазами по строкам и вдруг, к моему удивлению, засияла:              — А… Да. Поняла. Отлично!              Её голос зазвучал теплее, мягче.              — Я обязана тебя предупредить: это решение окончательное. В дальнейшем изменить факультет будет возможно только через долгую и сложную систему перевода. Ты абсолютно уверена?              Она снова посмотрела мне прямо в душу. Я сглотнула. Не дала себе ни секунды на сомнения.              — Я абсолютно уверена в своём решении. Благодарю за предоставленную возможность!              — Хорошо. — Она кивнула. — А с кем ты пришла? Моральная поддержка?              — Подруга. Хатсумэ Мэй. Она…              Я не успела договорить. Рыжеволосый мужчина, до этого полностью погружённый в бумаги, вдруг вскинул голову, как будто его что-то кольнуло.              — Хатсумэ Мэй? — глаза расширились. — О, госпожа Хатсумэ Мэй! — Он воскликнул, буквально светясь. — Невероятный талант! Ваш робот на том конкурсе — блестящее инженерное решение, он меня покорил! Но когда вы вдруг выбрали бизнес… Я был искренне разочарован.              Он тараторил всё это, подходя к ней, а потом, ни слова схватил её за плечо и увёл куда-то вдоль по коридору, продолжая говорить, будто старый друг, нашедший давно потерянную коллегу.              Я осталась стоять одна рядом с Полночью.              Было неловко. Очень.              — Благодарю за уделённое время. Доброго дня! — протараторила я, пятясь назад и неловко кланяясь. Затем быстро выскользнула из двери.              — Доброго дня, — на прощание сказала Полночь и, едва я вышла, снова углубилась в бумаги.              Я постояла в коридоре, надеясь, что Мэй вот-вот выйдет, но минуты шли, а она всё не появлялась. Понимая, что уже опаздываю на работу, я достала телефон, написала ей короткое сообщение с извинениями и словами поддержки, и поспешила к выходу.              Сердце билось быстро, словно хотело выскочить наружу — но не от тревоги, а от радости.              Теперь всё было решено.              Я окончательно на геройском, и у Мэй, кажется, наконец появился шанс попасть на факультет мечты.