Трансфузия

29 декабря

Чистый пакет с ровной этикеткой без дефектов. — Четыреста пятьдесят первой отрицательной. Не пригодилась.

29 ноября

      На нём были черные кепка и маска, натянутая до самых глаз — красных опухших глаз. Он чувствовал собственное дыхание с привкусом коньяка с перцем. Это коллега по работе дал сделать пару глотков после смены, потому что «отвратно выглядишь, нужно расслабиться», но руки трястись не перестали, а с появлением горечи на языке стало удивительно горько гораздо глубже. Где-то, куда Хёнджин и заглядывать не хотел.       Холодный, калёный изморозью воздух не добирался до кожи, до лёгких, а хотелось… Хотелось сгрести тонкий ещё снежный слой ладонями и уткнуться лицом, да нельзя. Хёнджин и шёл, как мог, торопливо и без оглядки, чтобы не заметил никто, не схватил, не проверил рюкзак — в особенности на обратном пути. А мокрый снег таял на козырьке его кепки, на плечах его куртки, и внутри, под тёплым свитером, под самой кожей, беспощадно жгло, и не в коньяке дело.       Не Хёнджин, скорее, тень его шмыгнула за рваную сетку-рабица, где фонарные столбы если и горели, то через один, а изъеденная пережитками урбанистики дорога грозила уронить, доломать, захоронить. К сожалению своему Хёнджин изучил этот путь слишком хорошо и всё настойчиво шёл, разбрызгивая подошвой берцев субстанцию из снега и грязи по сторонам. Лишь у входа в подвал заброшенной станции скорой помощи он чуть заметно аккуратнее потоптался на не первой свежести неприветливом синем коврике, а затем постучал. Постучал отрывисто три раза, несмотря на имевшийся звонок. Стал ждать, и будто вечность караулила его по ту сторону стены.       Хёнджин всем собою ненавидел и этот коврик и эту дверь.       Полоска света раскроила кобальтовый вечер, в щёлке мелькнул некто в белом халате, кивнул и предоставил Хёнджину возможность войти. На островке два на два пахло недавно отработавшей кварцевой лампой, так и непривыкший к этому запаху Хёнджин поморщился, сжался и разделся-таки небрежно, оставляя вещи вместе с маской на старой тумбе у двери. Тем временем парень в халате уже гремел чем-то в лаборатории.       — Хван? — окликнул он Хёнджина. — Напомни, какую…       — Первая отрицательная, — не дослушав ответил Хёнджин.       Голос его прозвучал неожиданно резко, отдавался в ушах неприятственно.       Заходя внутрь лаборатории, которая являлась и процедурной, Хёнджин всегда беззащитно щурился. Голубоватый, почти белый и до тошноты яркий свет причинял боль привыкшему к полутьме. Остальное: пары спирта, лязганье метала, стук пластика, вид крови — уже не волновал совсем. Взгляд цеплялся разве что за пакеты с темно-красной гущей, к этикеткам: группа, резус. Всё не то.       Феликс — так звали парня-врача, не церемонился, шёл к большому холодильнику, швырял свежие пакеты, проверял на наличие нужные. Краем глаза Хёнджин заметил, что полки почти пусты, да и Феликс не тянется с энтузиазмом за одним из них… За единственным нужным он не потянулся. Сначала обернулся к Хёнджину и посмотрел на него отчасти с досадой, отчасти с вызовом через круглые, мелькнувшие отсветом под лампой очки.       — А у тебя?       Секунда ушла на осознание, секунда на выхватывание из памяти заветных значений. Лицо Хёнджина ничего, кроме усталости, не выражало, только голос звучал уже надломленно, по-настоящему.       — Третья положительная.       Феликс взял один пакет, потряс им в воздухе, кивая на Хёнджина.       — Четыреста с тебя — и этот последний твой. Пойдёт?       Ничего не оставалось, только без слов, без прелюдий согласиться. Феликс знал, помнил, что платить Хёнджину уже нечем, разве что жизнью, ну или тем, что от неё осталось.       Прыжок на кушетку, левой рукой он закатывал рукав серого свитера на правой. Сизые вены видны были едва, так что Хёнджину пришлось поработать кулаком заранее, чтобы быстро, чтобы без проволочек. Пока Феликс готовил необходимое для переливания, у Хёнджина пересохло во рту и в глазах начало двоиться, а ведь ещё ничего не сделано. Забавно, он ведь не знал, что придется самому… Подставил сам себя. Просто ел он часов восемь назад и не так чтобы досыта. В этих реалиях не до того. Пока Минхо был болен, кусок в горло не лез. И было бы странно, если бы да.

✦︎✦︎✦︎

      Гребаная война. Проклятые технологии, оружие и VA-8, который завезли в страну, и никто не смог справиться с распространением.       Хёнджин хорошо помнил объявление о чрезвычайной ситуации, свалившуюся с небес на землю действительность. Вирус охватил сразу около трёх процентов населения. Через месяц заболел Минхо.       Сначала он слабел по чуть-чуть. Подумаешь, перенапряжение, стресс, даже сильные порой сдают. Работы ведь было много и планов, всё сходится. Утомляемость, бледность, продолжительностью в несколько дней не спадающий жар. На второй день Хёнджин насильно отправил Минхо в больницу, они чуть не подрались, и это был последний раз, когда Минхо смог сжать его руку с такой силой. После первичного осмотра оба поняли, что это не обычный грипп, и пришлось, минуя сдачи дополнительных анализов, сбегать обратно домой. Ещё через пару дней Минхо потерял не только жар, но и обычное тепло. Двадцать пять градусов — и кожа почти голубая от бледности. Вены выпирали, расчерчивая всё тело сетью, сердце билось в два раза реже. Ещё спустя день Минхо перестал выходить из дома, зато стал есть, но безуспешно. Обычная еда не работала, как прежде, не помогала, не насыщала. Минхо был истощен и его организм пожирал сам себя.       Переливания давали эффект. Глубочайшая анемия отступала. Ненадолго — вот в чём соль. Обычная транасфузия оказылась менее полезной и на фоне изменившихся вкусовых пристрастий быстро заменилась пероральным приемом. В те минуты, когда Минхо хотел есть и будто бы жить тоже, Хёнджин не мог ему отказать ни в чём. А хотелось Минхо только одного — крови, только её организм его воспринимал и перерабатывал. Лицо больного словно становилось чуть розовее, когда после глотка с губ стекала алая капля по-животному, немного отталкивающе. И больной мог пройтись по комнате, разговориться, говорить не сдавлено, не из последних сил. Нужно было всего миллилитров сто в день… Первой отрицательной, и только.       Чертова несовместимость.       Хёнджин по первости проклинал всех и вся, потому что сам совсем ничем не мог помочь. Нужда справляться проводила его безнадёжным путником по нелегальным лабораториям, где такие же отчаяные искали спасения своим близким в обход закону и государству. Ему-то, государству, они были не нужны — зарегистрированные случаи передавались властям, а там несчастных толпами сводили на карантин, дожидались их кончины и сжигали. Умирающие мирные граждане бесполезны, а донорская кровь слишком ценна на границе, в зоне боевых действий. Потому за покупку и продажу цельной крови могли арестовать и отправить на войну. Жажда жизни, естественно, толкала к крайним мерам, и страх уйти на фронт был весьма условным в сравнении со страхом потерять дорогого человека и себя вместе с ним. Подпольные лаборатории росли как грибы после дождя. На то был спрос.       Хёнджин вложил все свои накопления, того хватило почти на месяц своеобразного ныне содержания. Донорская кровь поддерживала существование, однако же не излечивала. Других альтернатив попросту не было, как не было и вакцины. И кажется, общая заболеваемость лишь возрастала. Хёнджин игнорировал новости, видел это по пустеющим полкам в лаборатории. Люди болели и люди скрывали болезнь, но не сдавались. Как и он, хотя о других он думал в последнюю очередь. Какое ему дело до остальных, ведь они не позаботятся о Минхо. И никто не позаботиться о его к Минхо чувствах.       Жгут на предплечье ощущался как кольцо удава. Слабость обуяла и вне носительства VA-8, по-простому, по-человечески уставшего. Игла вошла как в масло, и весь процесс подготовки занял у Феликса меньше минуты. Красная вязкая жидкость поползла по трубочке, похожая на нить судьбы. Будь в ней больше пользы, Хёнджин бы отдал её всю не раздумывая.       Феликс выдохнул шумно, сел на край стола напротив Хёнджина — неприемлемо для врача. Он тоже выглядел жутко уставшим, руководил им, очевидно, один автоматизм, и осталось ли в нём былое сопереживание? Ему и самому не хватало. Много чего.       Хёнджин не хотел спрашивать. Не было нужды. В таких местах, как это, понятно гораздо больше и без слов. Здесь режут без анестезии.       — Вряд ли она будет завтра. Или после, — заговорил, не тая, Феликс, кутаясь в халат — поток холодного воздуха, вошедшего с Хёнджином вместе, пробирал до костей. — Придется закрыться. Могу дать контакты, не особо надежные, правда.       Хёнджин всё смотрел на пунцовую трубочку и кивал чисто машинально. Не сказать, что он того не ждал. Улицы ведь патрулируют, подпольные станции прикрывают. Они оба, и Феликс и Хёнджин, рисковали в режиме реального времени, и главный ресурс их, увы, исчерпаем. Не сегодня, завтра не стало бы кото-то из них или этого места в принципе. К тяжелому Хёнджин привык, тяжелое же сменилось худшим.       Он что-нибудь придумает, думал Хёнджин, вот только придет домой, убедится, что Минхо ещё жив, и придумает обязательно. Но Минхо жив, чего это он?       — Ты же понимаешь, что он умирает?       Вопрос Феликса вырвал из потока сознания. Они не особо делились друг с другом подробностями, просто Феликс знал, для чего, для кого цедит эту кровь в надежде помочь. Ну или отсрочить конец.       — Он умрёт, как и все. Но не как все.       В горле запершило, хотелось попросить воды и переспросить. Не расслышал. Вероятно, услышал совсем не то. Но хмурый взгляд Феликса доказывал обратное. Всё-таки в чём-то СМИ не лгали — смерть «вампиров», носителей VA-8, ужасна и не сопоставима с обычной смертью.       Говорили, вампиры теряли рассудок, качества прежней личности, совсем переставали спать, затем начинали вредить себе, отрывать кожу, кусать и грызть собственные конечности и нападать на всякого, кто попробует помешать. Агония самоистязательства и насилия могла длиться долго, а после наступала кома без шанса на восстановление. Только тоненькая ниточка пульса на аппарате, и больше ничего. Не жизнь и не смерть. Безнадежно. Ни одного случая спасения.       Хёнджин был безутешен, но смиренен как будто тоже. Феликсу, наверное, было знакомо это выражение, много повидал. Каждый случай вопреки шаблону немилосерден по-своему. Что там, в составе чужой драмы? Какие неописуемые обычным языком компоненты боли носит с собой человек, с каждым днём приближающийся к смерти? Хёнджин был таким, и не раскрыл бы всего, а когда можно или даже надо — тогда к горлу комок вместе со злобой поднимался, и оставалось только отражать любое кажущееся нападением действие.       — Ещё рано говорить так, — едва не рычал Хёнджин, и оставался без ответа, потому что ответ Феликса ничего бы не изменил.       Грубость Хёнджина Феликс отфильтровал профессионально и не сердился ничуть. Оставил тишину как бонус-терапию, пока настенные часы тихонько тикали и пластиковый пакет наполнялся третьей положительной, а в лаборатории наконец стало чуточку теплее.       На двухста миллилитрах поймалось то состояние ускользающей легкости, когда внешние проблемы, и война и эпидемия, стали далекими, время затихло, потому что вокруг не было никого, кроме Феликса, который просто провожал от безысходности до слабой надежды по противоречивому пути страха и решимости. Хёнджин всё ещё вынуждено ненавидел это место и всё ещё нуждался в нём, и, возможно, это было взаимно и порожадало итоговый нейтралитет. Перевалочный пункт, где Хёнджин что-то брал и что-то отдавал, наплевав на всё прочее, где и он сам был не важен и не ответственен ни за что другое, ни за поведение, ни за слова. Некого обижать и некому обижаться. Так казалось, и из-за этого было на несколько не спасительных, но поддерживающих минут легко. Молчание и не обремененный неприязнью вид Феликса подтверждал это. Можно было расслабиться на эти несчастные несколько минут.       Но время вышло. И вот под управлением сильных рук в голубых перчатках игла выскользнула из вены. Тугая повязка, как и должно быть, мешала согнуть руку; рядом откуда-то возникла вазочка с печеньем — всё, что Феликс смог предложить в такой час, но Хёнджин с пренебрежением отказался, расправил рукав и спрыгнул с кушетки опрометчиво, да только голова закружилась моментально, и тот едва не упал, не сделав и шагу.       Врач успел подхватить со спины, попытался усадить обратно, но «мне идти надо» возражало неустанно. Треть стакана воды привела в чувства, помогла встать на ноги тверже. Хёнджин пообещал плотно поесть. И судя по тому, как отчаянно он держал выменянный пакет с кровью, об этом он бы вспомнил очень нескоро.       Пакет отправил в рюкзак, следом куртка легла на плечи. Ничего говорить не хотелось, только бежать дальше. Хёнджин непроизвольно бросил взгляд к столу напоследок, там Феликс поверх этикетки накидывал подпись НН — Хван Хёнджин, с его третьей положительной, хотя адресность была неважна, и самому Хёнджину было всё равно, что с его кровью будет дальше. Но Феликс делал это так, будто это имело значение.       — Погоди, — не глядя остановил врач перед выходом. — Что ни говори, это произойдет. А вот это, — он извлек из контейнера аптечки у входа небольшую полосочку пластыря с красной меткой в центре, — всё облегчит. Не тебе, ему. Наклей вот сюда, — Феликс показал на место между большим и указательным пальцем, — и через два часа он уснет.       Сил на сопротивление у Хёнджина не было. Усыпить Минхо, как какого-то котёнка — возмутительнее вещи он не слышал. Что нёс этот сумасшедший? Ещё халат надел. Нет, ни за что. Не с ним, не его руками. Но прежде чем Хёнджин взбесился, Феликс увидел в его глазах застывшие слёзы и сунул тонкую пленку ему в карман куртки самостоятельно. На улице послышался истошный вой собак, Хёнджин поторопился закрыть за собой дверь, не выпуская ни сантиметра разоблачающего их света из места, что скоро должно было стать лишь историей.

✦︎✦︎✦︎

      Путь домой, когда всего ничего после целого дня, пронесся быстро. Он удачно вёл слабого Хёнджина беспрепятственно, где всего пара встречных прохожих и никакого патруля. И вот через двадцать пять минут он наконец дома.       Его не встречали, Минхо не в состоянии, а главное и не это. Тело под всеми имевшимися дома одеялами всё ещё дышало — Хёнджину было кого спасать и было кого любить. Он подавлял слёзы и хотел звучать для него весело, ведь кто, если не он? Говорил «привет» тихо и опускался у их общей кровати, не раздевшись в спешке от самого входа, как и каждый прошлый день.       Его Минхо, такой сильный всегда, осунулся и словно истончился. Глаза почти черные и казались больше, а ещё такие просящие, будто между ним и Хёнджином пропасть, и тянуться к нему больше нет сил. Хёнджин себя уговаривал поплакать потом, может, в душе, только не при нём. Сейчас нужно было улыбаться, потому что так у них заведено — они делали всё сообща, друг за другом. Нужно подавать хороший пример.       — Как ты? — спросил Хёнджин, слепо веря, что смог бы услышать что-то новое. И Минхо ожидаемо слукавил. «Нормально». По голосу ясно, чего это «нормально» стоило. Даже в темноте, с одними отражениями звезд за окном в глазах он выглядел настолько разбитым, насколько собрать шансов почти нет. Сердце у Хёнджина дрожало от одного лишь присутствия и жило одним моментом.       Ладонь парня коснулась холодной щеки, пальцы осторожно прошлись по коже к подбородку, к искусанным губам… Сколько бы он ни пытался отпечатать в памяти эти прикосновения, а помнил он их лучше себя самого, всего было мало, и думать о том, что однажды этого не останется, скверно до тошноты. Больно до крика, и до такого, на какой связки Хёнджина никогда не были бы способны. Хёнджин в такой момент вообще был способен на единственное — вытащить со дна и долюбить. Как мог.       Просто смотреть в эти печальные глаза и касаться осторожно.       — Сейчас я принесу поесть, подожди немного, ладно? — прошептал Хёнджин, собираясь с силами, чтобы подняться и оставить Минхо одного на бесконечных несколько минут.       Попутно куртка с кепкой и прочие вещи оставались в прихожей, на кухне, Хёнджин словно бы освобождался от защитного панцыря, оголяя себя, с одной стороны, изможденного обстоятельствами, а с другой, закалённого ради цели, что так близка, хоть и почти неуловима. Ему проще было верить, что «почти» это лучшая форма неопределенности, где возможность победить бесконечно мала, но никогда не равно нулю. Ведь он не приходил с пустыми руками. Руки эти всегда что-то делали, что-то приносили. Сегодня это снова была порция донорской крови, чьей-то, возможно, такой же выстраданной, как его, Хёнджина — на полке в холодильнике Феликса. Смотреть на неё всё ещё было странно, неловко распоряжаться ею и беречь каждую каплю, видеть в ней такую драгоценность. Но с этим можно мириться и можно даже жить.       Жизнь, растворенная в ста миллилитрах — единственная позиция в меню. Хёнджин приносил поднос с мерным пластиковым стаканчиком для Минхо и чаю в старой кружке для себя. Включая только настольную лампу в углу спальни, он осторожно усаживал Минхо на подушки и подносил необходимую порцию пищи. С дрожащих губ всегда срывалась первая капля, стекала медленно по лицу, но Хёнджин бережно стирал её салфеткой и просто смотрел за тем, как его любовь оживала. Взгляд Минхо стремительно прояснялся, кожа переставала пугать белизной, всё его тело заметно расслаблялось и казалось, что стук сердца можно было услышать даже не прислушиваясь. Хёнджин вслушивался и выдыхал.       Они смотрели друг на друга некоторое время. Минхо только теперь, видимо, мог разглядеть Хёнджина и что-то изменившееся или спрятанное в нём. Глубокое сострадание.       — Ты совсем не думаешь о себе, — сделал вывод старший.       Хёнджин в ответ помотал головой.       — Я только о себе и думаю. О том, как я не смогу без тебя.       Минхо опешил. Брови его были сведены, глаза блестели, а губы приоткрылись в том, что не удавалось озвучить. Он сделал попытку выпутаться из кокона одеял и раскинуть руки, и хотя получилось не то чтобы хорошо, Хёнджин встретил это с взаимностью.       Хёнджин повалил Минхо обратно на кровать и крепко обнял, уткнувшись ему в шею лицом. Они держались и слушали дыхание друг друга. Тихое по сути и громкое в абсолютной тишине вокруг, оно успокаивало ту тревогу, что усиливалась с каждым днём со скоростью беспощадного разростания опухоли. Хёнджин, впрочем, был совсем не против разделить какую бы ни было хворь, лишь бы не уйти позже него. А вот Минхо, наверное, так не думал.       — Ты так похудел… — Минхо медленно гладил Хёнджина по спине, и голос его звучал скорбно.       — Тебе кажется.       — Вовсе нет.       Прикосновения тонких пальцев вдоль спины даже через свитер прощупывали позвонки, один за другим. Но Хёнджину было приятно даже это. Он прикрыл глаза, расслабляясь всё сильнее, и продолжал слушать бормотание Минхо — нежный голос шелестел у самого уха и совсем неважно о чём. Пусть говорит что угодно, думал Хёнджин. Просто пусть не останавливается.       И Минхо не хотел.       Он нашёл в себе силы чуть приподняться, чтобы повернуться и поймать губы Хёнджина своими — такая редкость сейчас, но в последний момент остановился. Весь он замер на мгновение. Его резко пронзило нечто, и он весь задрожал под весом любимого тела.       — Хёнджин… — неожиданно беспокойно позвал он. — Хёнджин…       Парень только сильнее прижал к себе Минхо, не видя, как дорожки слёз катились по его впалым щекам. Всё его нутро подхватывало это волнение, но он так не хотел этих переживаний для них обоих. Им нужно было выстоять твёрдо, а для этого нужна сила и успокоение. Последние крупицы самообладания твердили Хёнджину: нужно не дать им обоим запаниковать, нельзя так просто сдаться. Только Минхо продолжал встревоженно и даже с ужасом бормотать:       — Хёнджин, ты не пахнешь, как раньше.       Вопреки убеждениям Хёнджин затаил дыхание в замешательстве.       — Ты пахнешь как мясо…

✦︎✦︎✦︎

      Утро не просто наступило, оно раздавило всем могуществом небес. После на редкость крепкого сна, то ли с видениями, то ли без, Хёнджин никак не мог заставить себя подняться. До того он стремился успокоить Минхо прошлой ночью, что сам, оставив последние силы, заснул, размяк, рассыпался. Он взялся за самоуверенное убеждение в том, что завтра, хотя бы нынешнее завтра будет лучше, и вот наступившее завтра уничтожило его полностью в самый подходящий для того момент.       Бдительность развеялась. Минхо был рядом, и этого стало достаточно, чтобы не понять ничего. По утру бывает тяжело, и вирус так же предпочитал это время для захвата в свои губительные объятия, потому Хёнджин не торопился подниматься и будить Минхо. Какое-то время его взгляд устремлялся на включенную с вечера лампу — теплое сияние их дома, разные воспоминания и мельком, невзначай, планы на будущее. А потом он понял, что чего-то не хватает.       Резкий оборот назад — с головы до ног накрыл леденящий ужас. Минхо в неестественной позе с выкинутой вперёд рукой. Почему-то такой тихий, не бормочет во сне, не дышит, не… Хёнджин, не успевая даже подумать ни о чём, бросился к нему ближе, потому что запястье разорвано и залито кровью. Под разорваной кожей больше не билась жилка, поврежденные вены истекли кровью, залили пол, испачкали бледные губы. Как это было? Минхо вгрызся зубами в свою кисть и выдохнул этой ночью в последний раз.       Полный отчаяния вопль разнесся по квартире. Смерть ступила на порог и бродила вокруг развязно, удивительно нагло. Хёнджин вцепился в бездыханное тело до судорог в мышцах. Его почти не сработало. Феликс был прав.

✦︎✦︎✦︎

29 декабря

      С того почти прошел почти месяц абсолютной горечи, пустоты, накаченной ложной действительностью не жизни, а её отсутствия. С того дня Хёнджин не делился ни с кем и ничем, он отдал всё и проиграл, и надо было знать заранее, что игры ничуть не милосердны с жаждущими. А к равнодушным мир холоден. Хёнджин для мира перестал существовать. Впрочем, это точно было взаимно.       Спустя почти месяц траура и голодания Хёнджин, вернее, то ещё меньшее, что от него осталось, бродил по душной квартире, нехотя собирал разбросанные по квартире вещи, поднимал редкий мусор, заглядывал в ящики. Долго смотрел на стикеры с холодильника под магнитиками из совместных поездок. Почерк Минхо, его черточки — сберег все до одной. Новых не будет — бесконечно вертелось в мыслях до явственной мигрени. Не будет, не будет… Навязчивые идеи доводили до судорог, что становилось трудно дышать и стоять на ногах. Было совсем неудивительно. Хёнджин оперся рукой о дверцу холодильника и просто ждал, когда всё или хоть что-нибудь закончится. Судороги или эта так называемая жизнь. Они отпустили, и он, немного передохнув, дернул дверцу — впервые с того времени. Пустой, как и он сам, холодильник, обжигал белизной, только на верхней полке пластиковый пакет с третьей отрицательной уже не горел в его глазах, как прежде знаменем спасения.       Хёнджин вытащил пакет, в руке это ноша ощущалась неожиданно тяжелой и мёртвой, но на этикетке срок годности — до тридцать первого декабря. Ещё живо то, что внутри, но бесполезно, хотя и могло кого-то другого спасти. Не из великих благородных целей Хёнджин вмиг решил однажды приобретенное отдать. От бесконечного сожаления и отсутствия всякой нужды — возможно. Слышал об официальных пунктах приёма, такие организовали, чтобы любую донорскую кровь переправлять на фронт и спасать солдатам жизнь. Как великодушно. Хёнджину было уже плевать и на войну и на эпидемию, на прохожих и на патрули, но и пластик с жидкостью внутри ему не нужен, претит, ненавистен. А он не хотел испытывать нанависть в том месте, в котором жила любовь к Минхо. Через двадцать пять минут он был готов.       Белые хлопья лохмотьями медленно спадали с неба, сооружали ровное траурно-белое полотно под ногами. Улицы выстилал приятный многим новогодний морозец и хаос в оставшихся с Рождества остравках благополучия. В контраст цветастым гирляндам сияющие хрусталём сосульки вдоль вытянутых вдаль строений нависали с крыш как острые зубы бесконечной пасти, готовой сомкнуть челюсти на теле неосторожного прохожего, точно капкан. Кое-где играла музыка, гудели машины, город так и не перестал шуметь, но звуки не проникали глубже выстроенного внутри барьера. Капюшон покрывал тяжелую от мыслей голову, маска больше не скрывала серое лицо. Хёнджин естественным образом затерялся среди выстроившихся в очередь таких же серых людей в ближайшей поликлинике.       Он не слушал шагающих впереди или подходящих сзади людей, смиренно ждал встречи с кем-то из персонала и надеялся не произнести лишнего звука, слова, потому что на это потребовалось бы слишком много усердия. Время тянулось, замирало, издевалось над пришедшими, но тем было всё равно. Хёнджину никогда ещё не было так наплевать на происходящее до тех пор, пока впереди стоящий не скинул так же натянутый на голову капюшон — нечаянный проблеск, белокурая макушка, знакомая по некоторым прошлым обстоятельствам, мелькнула перед ним и связала в узел внимание на себе.       Вспомнился синий коврик, кварцевая лампа, вазочка с печеньем.       Глаза против воли проследили за его действиями. Феликс не в халате, в обычной повседневной одежде, сохранял ловкость, с которой орудовал натренированными на манипуляции руками — из его сумки выскользнул пакет, оказался на столе этикеткой вверх. Хёнджин сразу узнал ту самую подпись маркером — HH. Пакет исчез в контейнере. После Феликс обернулся, чтобы уйти и на пару секунд, ничтожно скорых, пересекся с Хёнджином взглядом. Это был знакомый, понимающий и не спорящий взгляд. И кивок в знак приветствия и прощания.       Хёнджин, вероятно, запомнил бы эту встречу надолго, как нечто последнее, что связывало его с прошлой жизнью, но поразил его не Феликс, не его такая же мертвенно скорбная, как у самого Хёнджина, физиономия, и не отданный им пакет месячной давности с кровью ещё надеевшегося на что-то человека. Внимание превлекла рука его отдававшая — между большим и указательным пальцем виднелась полосочка пластыря с красной меткой в центре.       Феликс был чертовски прав.       Чистый пакет с ровной этикеткой без дефектов под ярким светом на столе как главный экспонат в музее и в то же время лишь расходный материал, порой совсем бесполезный. Хёнджин выложил его из рюкзака как можно более отстраненно.       — Четыреста пятьдесят первой отрицательной. Не пригодилась.       И вот пакет Хёнджина тоже отдан. Ноша сброшена. Может быть, спасена чья-то жизнь, подумалось вскользь. Но Хёнджину было легко едва ли. Мысли подступали разные и мешали выудить одну. На входе у поликлиники было людно. Дышалось трудно и холодно. Руки начинали неметь, запорхнули в карманы куртки. Левая нащупала кусочек запаяной пленки, и мысли пропали все до одной.       Спустя минуту в мусорный бак отправилась смятая упаковка, а между большим и указательным пальцем Хёнджина сияла красная метка успокаивающего душу яда.