Трансфузия

29 декабря

      Три минуты — это время действия тест-кассеты на VA-8. Это срок, за который в маленьком окошке пластиковой коробочки смоченная образцом полоска меняет цвет с синего на сигнальный красный. Если не повезёт.       Три минуты и ещё двадцать секунд на словесное подтверждение врача потребовалось для того, чтобы мир госпожи Бан рухнул, потому что, увы, не повезло. Она тихо, но выразительно, отчаянно не верит сигнальной полоске, хотя точность тест-системы девяносто восемь процентов, и перед ней их сразу две — так вернее. И вернее, говорит ей спокойно и настойчиво врач, незамедлительно поместить Кристофера в особое инфекционное отделение, экспериментальное. Не то чтобы женщина в отсутствии паники охотнее бы на это согласилась, страх за сына заглушил все возможные здравые суждения ещё на пороге в этот храм уныния, передающий людей прямиком в руки смерти. Представляя всё последующее, она и сама чувствовала себя одолённой болезнью.       Крайняя и грубая степень честности уже не что-то постыдное. Так что прямо говоря, в то время никто не был совершенно здоров.       Старший сын ранее цветущей жизнерадостной женщины часто проходил обследования в этой больнице, так уж вышло, что ему не повезло намного раньше, чем беспощадный вирус навёл ужас на всю страну. Обнаруженная в головном мозге опухоль была злокачественной и оставляла своему владельцу не так уж много планов на жизнь. Ему давали не более двух лет постоянных осмотров, процедур и борьбы с депрессией как с неотьемлемой частью новых реалий онкобольного. Что-то из той рутины было удачным, что-то не совсем, однако новые признаки недомогания, очень похожие на симптоматику VA-8, не на шутку встревожили воинственно настроенную семью Кристофера. Объятая тревогой пандемии больница встретила мать и сына неутешительными прогнозами уникального в своём кошмаре сочетания, дополняя смертный приговор дополнительными опциями.       Стандартная практика: всех заражённых в обязательном порядке помещали в специальный стационар под круглосуточное наблюдение с малой долей вероятности вернуться. Кристофреу с его крайне незавидным послужным списком путь домой был заказан вовсе.       Ситуация невыживаемости нашла такие пределы, что никто уже не спрашивал, а лишь осведомлял о будущем больных — отдельная палата, постоянный мониторинг и терапия. В случае Криса это ещё и химиоперфузия, которая должна приостановить действие одного его недуга, борьба же со вторым оставалась по-прежнему туманной и слабо предсказуемой. До сих пор не было ни единого инцидента выживаемости зараженного VA-8, что госпоже Бан было хорошо известно, поэтому осведомленная женщина никак не могла унять слёз, когда после всех формальностей её попросили уйти и позаботиться о себе и других членах семьи. Прямые контакты с её сыном отныне были строго запрещены, а Крису, её любимому мальчику, оставалось довольствоваться постным больничным обедом в ночь на новый год и надеяться, что он сможет дожить хотя бы до следующего.

30 декабря

      Второй день Криса в больнице обезоружил. Его теперяшняя в последние месяцы замкнутость прогрессировала до обжигающей холодности. Не желание обременяться жалостью к себе и своей незавидной судьбе взрастило в нём внутреннюю отстраненность, позже скоординированную с внешним отчуждением. В безликих пределах палаты, подсвеченной синеватым светом, широта его безвыходного положения раздвигала существующие в белых стенах границы, а тишина, прерываемая лишь редким отзвуком аппаратуры, звенела в ушах. Безжизненность окружения почти не конфликтовала с болью борящегося ещё тела, даже наоборот. Их гармония погружала в доселе неведомое Крисом состояние уязвленности. Ему, разумеется, не с кем было бороться и абсолютно некого было винить, но каждый редкий визит мед персонала оборачивался для него настоящей пыткой — не тогда, когда они появлялись, а когда оставляли его одного. Вместе с ними словно уходили даже его старые скучные размышления о жизни, дружбе или даже любви. И если бы в нём было чуть больше сил, он бы со всей искренностью злился.       В синем же свете палаты без окон и в отсутствии хоть какой-то крепости сознания Криса сопровождали только глубокая анемия и апатия. Как и многих.       Как и у многих, всё до смешного банально: слабость, потеря аппетита, мертвенная бледность. Следующуая станция — изменение восприятия еды и вкусовых ощущений, а дальше полный отказ от привычной пищи. И пищи в прямом смысле слова. Тогда, как правило, назначают регулярные переливания, и это помогает… Правда, ненадолго.       И Криса страшно мучила эта его будущая жизнь, сколько бы она ни протянулась через весь этот ад. Даже пять минут в потери самого себя рисовались для него истинным безумием. И как понять, где начало этой скорбной утраты? Вот он ещё всё тот же Кристофер, каким был всегда, но наступает время осмотра и обеда, и приятные ранее запахи, не вызывающие трудности действия становятся чем-то непреодолимым, потому что внутри него произошли изменения, с которыми он ничего не сможет сделать. И даже заметить их наступление невыполнимая для него задача. Ни его, ни его больного организма.       Не то чтобы головные боли стали необременительным фоном действительности, но выносить их Крису приходилось слишком часто, и то стало естественным ритуалом. Из-за болей было сложно сконцентрироваться на мыслях, на скверных в том числе, вот только чистота палаты, её пустота и освобожденность от внушения каких-либо позитивных перспектив лишь настораживали его каждый миг пребывания. Каждый миг он только был и думал. И думал о странном.       Его боли, его опухоль, его слабость и скованность обстоятельствами, его неопределенное будущее, его предсказуемый уход и непредсказуемые чувства обо всём этом. Он думал об этом целую вечность — с его пробуждения прошло только пять часов. К нему, как и предупреждал, пришёл лечащий врач, и вечность надорвалась, оставляя развилку новой неясности.       — Пока состояние не ухудшилось, необходимо провести запланированную химиотерапию, — заявил врач, даже с некоторой заботой не давая ложных надежд. — Последующая тактика лечения пока остается неясной, но для более легкого протекания операции мы сделаем вам несколько процедур и переливание уже сегодня.       — Хорошо, — только и ответил Крис, хотя хорошее себя уже давно исчерпало.       Перед всем запланированным больному нужно было немного поесть. И Крис честно был весьма голоден. С удивлением и, возможно, даже толикой радости для себя он подметил, что съел бы мяса, может, даже говядины, которую так любит. Ему бы действительно хотелось вкусной еды и чем-то отвлечься. Больничная пища не могла бы заменить домашнюю, но на фоне голода насладиться можно и малым, пусть эти ощущения и столь мимолетны.       В целом больничная еда удовлетворяла интересы Криса. Ещё перед тем, как медсестра поднесла обед прямо к нему на прикроватный столик, он почувствовал знакомый запах — говядина с овощами, рис, суп из редиса и кимчи. Блюда были свежими, горячими, исходящими паром и, несмотря на простоту, со своими функциями они должны были справляться на отлично. Сытный обед из качественных продуктов, приготовленный к тому же весьма недурно, был должен наделить больного энергией и силами для борьбы с вирусом. Он обязан был это сделать. Но вот Крис смотрит на медсестру, та чуть заметно улыбается и ждет, когда пациент начнет трапезу, чтобы убедиться в этом и только потом покинуть палату. И вид блюд почему-то его не трогает так, как он того ожидал. Он пытается не делать недовольное лицо, ведь чем же ему быть возмущенным, однако раздосадованность всё же мелькает в его печальных глазах. И аппетитные запахи быстро теряют остроту. Крис не притрагивается к еде, будто и вовсе не был голоден.       — Вам следует хорошо поесть. Я могу быть ещё чем-то полезна? — благодушно осведомляется девушка, чуть заметно теребя карман своего халата бессильно опущенной вниз рукой.       — Нет, спасибо, — отвечает немного растерянный пациент.       Она уже встречалась с таким взглядом, поэтому уходит, тяжело вздохнув лишь за дверью.       А Крис замечает, что всё то время, что она находилась в палате, почти не дышал.       Становится страшно от мысли, что то, о чём он слышал, теперь происходит с ним. Или это всё надуманное, в результате стресса… И на самом деле, он не успел так измениться, даже не заметив этого. Правду выяснить не так уж сложно, достаточно всего лишь доказать себе, что он прежний и может справиться с такой элементарной задачей без чужой помощи и разъяснений. Выяснять ведь в сущности нечего, ему всего лишь нужно взять чертовы палочки и поесть. Проглотить хотя бы ничтожный кусочек обычной для него еды. Но всё не так просто, как казалось. Крис не может найти объяснения своему сопротивлению и долго себя уговаривает. Варианта игнорировать своё странное поведение у него нет. Он будет слаб и будет уличен в очередном симптоме, прямо подтверждающем прогрессирование действие вируса. Помочь ему будет некому, потому что он уже не будет прежним собой, угасая на глазах у чужих людей вдали от дома. С ним не будут церемониться, с ним вообще ничего не смогут сделать, как с тысячами других, ныне мертвых. И разве такого конца он ждал? Нет, он рассчитывал уходить, да, как ни печально, молодым, но в кругу близких и… Быть к этому готовым.       Но он не успел подготовиться.       Паника настигла его в какой-то совсем ничтожный для него момент, когда он осознал, что скоро его отправят в процедурную, и начнется череда манипуляций, направленных на сомнительный, но хоть какой-то результат. Медлить совсем не оставалось времени и он с трудом преодолел волну отвращения — его, самого настоящего отвращения к обычной, любимой ранее еде.       Нет, это уже была не еда. Это была не его пища. Маленький кусочек говядины казался безвкусной ватой, которую не хотелось даже пытаться разжевать. С трудом проглоченный, он оставил премерзкое послевкусие надолго, закрепил скорбную мысль о том, что притронуться к этой еде не будет возможным. Вся она потеряла не только вкусовые качества, но и раздражала измененный вирусом организм. Стоило Крису залить в себя стакан воды в попытках сбить невыносимые ощущения, как по телу прошёл жар, в районе солнечного сплетения образовался жесткий узел, и всё внимание сосредоточилось на ужасной тошноте. Больших усилий стоило подавить рвотный позыв, и это всё отнимало последние силы. Закашлявшись, Крис отчаянно зажал рот ладонью, а когда, запыхавшийся, отстранил руку, заметил на пальцах следы крови. Вкус съеденного точно растворился в воспоминаниях, а на языке собрался новый — собственной крови. Ему не было неприятно.       — Господин Бан, мы сопровидим вас на процедуры, — без вступлений оповестил торопливо вошедший врач вместе с медбратом. Крис опешил. У него не было никаких шансов осознать произошедшее и попытаться убедить медиков в том, что вирус не прогрессирует так стремительно, как они ожидали. Впрочем, Крис не единственный, кто ожидал обратного, и у него ровным счетом ничего бы не вышло.       Это он понял уже тогда, когда в глаза ударил белый свет, а его самого подготавливали к переливанию. Его голова кружилась не то от яркого света, не то от запахов, их стало как-то слишком много, словно обоняние резко обострилось. Вероятно, действие опухоли тоже вносило свой вклад, и он просто воспринимал действительность искаженно. Единственное убеждение держало его сознание сколько-нибудь ясным в море сумрака и истощения — люди рядом знают, что делают. Или на худой конец знают, чего делать не стоит.       Растревоженный пациент вызывал у медиков искреннее сочувствие, ведь было неизвестно, за какую ниточку они стараются ухватиться, на сколь долгий срок они продлят жизнь парню, месяц, день, несколько часов. И эти ничтожные часы, проведенные Крисом в страхе, пугали их самих. Тот был слишком растерян, чтобы заметить это, потому просто старался доверять и вытерпеть всё, что бы ни последовало.       — Это поможет, да? — спросил Крис, позволя манипулировать его правой рукой, проводить биологическую пробу и следить за его состоянием, словно хвататься за последнюю надежду.       Врач неотрывно следил за его пульсом и другими показателями. Не было похоже, что он подбирал слова, чтобы убедить Криса в заведомо ложном, он точно прощупывал в памяти все те случаи, которые довелось пронаблюдать. Нерушимая статистика никого не оставляла равнодушным. Мужчина покачал головой.       — Всем помогает. На какое-то время уж точно.       Крис поджал обветренные губы и шумно выпустил воздух через нос. Он по-прежнему был голоден, но пока не ощущал этого так остро. Глядя на пакет с донорской кровью справа от себя, он вспомнил инцидент, произошедший в его палате всего час назад. Вкус металла во рту, алые пятна на ладони, всего несколько капель из примерно шести литров, на которые рассчитан его организм. Шесть ценнейших литров, без которых он не сможет существовать, которые необходимо неизменно поддерживать каждый день такой ценой. Может, громко сказано, но ценой чужой жизни… Крис едва не усмехнулся собственной мысли, ему вдруг стало жаль того, другого, кому принадлежала эта донорская кровь. Жалость преобладала над благодарностью, потому что казалось, что этого не будет достаточно, что спустя какое-то время понадобится ещё и ещё, пока ресурсы не исчерпаются. Не станет ли в таком случае эта, первая порция его временного спасения бесполезной? Будет ли она стоить тех мгновений его жизни, которые получит Крис? И что он даст взамен, кому… А узнав это, смог бы он отплатить?       В горле образовался ком, предвещая о последующей горечи. Крис поинтересовался, глядя в окно:       — А кому принадлежала? Эта кровь…       — В карточке указано, что… — врач подсмотрел в этикетку, а затем улыбнулся, — некому Хван Хёнджину. Наверное, хорошему человеку.       Наконец по трубочке красной змейкой потянулась первая пробная доза. Крис завороженно смотрел за падающими хлопьями снега за окном, и ему на мгновение показалось, что он точно чувствует холодное прикосновение каждой из них. Перед тем, как ощутить неожиданную лёгкость и увидеть перед глазами одну лишь пелену, он мысленно пытался проговорить себе услышанное только что имя, но почему-то не мог. Всё, что закружилось в голове перед полной потерей сознания — наверное, хороший человек.       Верно, хороший человек.

31 декабря

      Кристофер не успел понять, что его состояние во время переливания было сродни опьянению. Небольшая доза крепкого алкоголя ударила по изголодавшемуся организму, однако не сделала хуже. Пусть Крис не помнил всего того, что произошло потом, он хотя бы смог погрузиться в глубокий одухотворяющий сон. Он плыл по течению и ему было совершенно наплевать, жив он был или мёртв, пока резко не проснулся, прикованный к постели и подключенный к аппарату искуственного дыхания. Он снова оказался в той неприветливой палате без окон.       Его голову пронзила ужасная, ранее не испытанная, боль. Под плотно зажатыми веками вереницей проносились картинки одна за другой — слишком быстро. Звуки и изображения будто неслись на перегонки, а он не мог их ухватить, и только глупо, бесполезно напрягал все мышцы своего тела, содрогаясь в мелком треморе. Зафиксированная на лице маска сползла набок, неприятно сдавливая, Крис тут же сорвал её и дёрнулся в противоложную сторону, едва не падая с кушетки. Повторный приступ боли в голове сковал его на несколько секунд, и он наконец широко распахнул глаза.       Его всего ослепила новая действительность. Яркость ранее блёклых красок давила на него, обрушивала потоком информации. Звуки цельным полотном проходили сквозь него, отпечатывая окружающую среду, всё вплоть до мельчайших подробностей о ней. Запахи агрессивно ударяли по рецепторам. Крис ощущал даже зпахи того, что раньше для него не пахло вовсе. В нём откуда-то появились силы что-либо замечать. И встать без чьей-либо помощи так твердо, так уверенно и будто бы зная, что нужно делать дальше.       Аппарат слева от него противно запищал, заставляя Криса обернуться. Череда воспоминаний, очень размытых и отдалённых, накрыла его, ассоциируя с тем местом и людьми, которые его окружали последние три дня: переливание крови, странная заторможенность и потеря сознания, а потом экстренная химиоперфузия на мозге, очевидно — благоприятный исход и его стабилизация в этой самой палате. Сколько прошло времени, он не знал, но всё, что осталось теперь — это считанные секунды восприятия. Всё прошлое словно законсервировалось и отделилось от него. Или, быть может, от кого-то ещё, кто был с ним теперь?       Обретший силы, он невероятно взбудоражился. Он почти не помнил себя таким, а может и не был таким никогда. Таким ясным и весомым, способным прочувствовать всё в себе. Поток мыслей, вопросов и ответов, мчался за ним, а не наоборот, он ловил каждую и анализировал четко. Он жив, и живо в нём всё до единой клеточки. И абсолютно всё до последней — очень голодно. И если в прошлом голод истощал его, то теперь двигал им, толкал вперёд, придавал ускорения, и это было до жуткого странно. Поняв наконец, что всё, что он чувствует в данный момент — это страшный голод, Крис стал как безумный ходить по палате. Ощущения росли с бешеной скоростью, сравнимой разве что с той омерзительной тошнотой, какую он испытал во время своего последнего обеда… Еда… Он не мог думать о ней, мозг вытеснял подобного рода мысли, говоря строго и даже грубо: тебе нужно не это. Спорить было невозможно.       Хождение взад-вперёд не принесло никакой пользы, кроме одного единственного вывода — Крису нужно утолить голод, не потом, не через какие-то условные моменты, а прямо сейчас и во что бы то ни стало. В нём живо всё и всё оно просит пищи, просит так остервенело, что ставит воображаемый ультиматум. Не с ним Крису бороться, не с тем, что делает его таким сильным и здоровым. Он не мог это ни потерять, ни преодолеть.       Крис нервно устроился на полу и стал раскачиваться, усиленно соображая, что ему нужно. Он смотрел по сторонам и в пол, он поднял ладони и взглядывался в них, ища в них что-то новое, что делало его таким. И он вспомнил как кровь рисовала на бледном полотне кожи мазки, как эта кровь пахла и ощущалась на языке. Ему не было неприятно, ему бы могло это понравиться, его бы… Насытило это, подумал вскользь он.       Любопытство и бесконечная нужда в пище толкнула Криса на это. Он рывком притянул к себе собственную ладонь и вонзил зубы в участок под большим пальцем. Мышца дрогнула, оголённая теперь жилка запульсировала, и в уста Криса потекла тёплая кровь. По горлу спускалась живительная влага, вкус которой оказался настолько непредсказуемым, что парень не мог разобрать, солёная она или сладкая, горчит ли она или обжигает язык. Должно быть, Крису нужно было не есть ни разу в жизни, чтобы собственная кровь показалась настолько удивительно пленяющей его вкусовые рецепторы, но это было для него именно так. Он чувствовал каждый миг этого насыщения и не хотел его останавливать. Он нуждался в силе, скрытой в крови, как больше ни в чём на свете. Всё, кроме тяги к крови, потеряло смысл.       С огромным для себя усилием он опустил собственную руку, другой пришлось удерживать её, и всей терпеливостью, какая только была в нём, не дать себе больше. Широко распахнутые глаза глядели на свежую рану с безумием, частое дыхание вырывалось из него громкими вздохами, сердце билось неестественно быстро. Нужно было выжать из себя все соки, чтобы перестать испытывать этот голод и думать только о нём, потому что теперь он точно знал, как его утолить. Ответ пугал его до дрожи, будущее вырисовывалось страшным. Что он будет делать со всем этим, когда ему, такому отныне здоровому, станет тесен этот мир? Когда он захочет уйти или когда откроется дверь?       Даже его нынешнее, быстрое на реакции сознание, не нашло выхода прежде, чем дверная ручка провернулась-таки, и в его палату вступил уже не врач, не тот, кто хотел ему помочь, а источник крови и… Возможно, хороший человек.