Переплетение времён

      Платформа девять и три четверти кипит шумом и суматохой. Красный поезд, клубы пара, запах угля и магии — всё перемешивается в гуле голосов, смеха и торопливых прощаний. Чемоданы стукаются друг о друга, совы возмущённо ухают в клетках, родители машут руками, переговариваются, прижимают к себе детей. Атмосфера наполнена волнительным ожиданием — для одних это начало нового года, а для кого-то — первый шаг в совершенно иную жизнь.       Лео стоит немного в стороне, держа руки в карманах и стараясь казаться спокойным. Но внутри всё клокочет. Его сердце стучит быстрее от предвкушения и скрытой тревоги: он никогда раньше не чувствовал себя таким одиноким. Отец дал последние наставления, холодные и строгие, а теперь он предоставлен самому себе. Мир, о котором он столько слышал, открывается перед ним.       И вдруг его взгляд цепляется за неё.       Девочка стоит у края платформы, прижимая к груди клетку с совой и чемодан, который явно слишком тяжёлый для её хрупких рук. Она немного теряется среди толпы, глаза бегают по сторонам — в них и восторг, и неуверенность. В её облике нет ничего привычного для детей из чистокровных семей — одежда простая.       Мэй стоит у самого края, прижимая к себе поношенный чемодан, который кажется слишком тяжёлым для её худеньких рук. Она сжимает губы, глаза бегают по сторонам — всё кажется таким новым, слишком шумным, слишком чужим. Она до конца не верит, что всё это происходит с ней на самом деле. «Я — ведьма. Я правда еду в школу магии». Но сердце всё равно стучит с тревогой: а что если это ошибка?       Чуть поодаль — Лео. Его плащ сидит слишком ровно, чемодан явно новый, а рядом отец даёт последние наставления строгим шёпотом. Он кивает рассеянно, но в глазах — огонь. Он уверен, что его ждёт нечто великое. Он привык к миру магии, привык к взглядам и правилам. Но всё же внутри живёт маленькое волнение: «А что, если я не оправдаю ожиданий?»       Толпа сминает их обоих. Мэй неловко задевает плечом его чемодан, и он резко оборачивается. Их взгляды встречаются. Серые глаза Лео и тёплый взгляд голубых глаз Мэй. Мгновение они просто смотрят друг на друга — будто мир вокруг глохнет, и остаётся только это странное ощущение: «Я где-то уже видел тебя».       — Прости, — спешит выдохнуть Мэй, краснея. — Я не хотела…       Лео, к собственному удивлению, мягко усмехается. Обычно он бы отреагировал иначе — но что-то в её смущении кажется ему… правильным.       — Ничего. Ты тоже в Хогвартс?       Она кивает, пальцы крепче сжимают ручку чемодана.       — Первый год.       — Тогда нам по пути, — неожиданно для себя говорит.       Они садятся в купе. За окнами платформа шумит, пар клубится белыми облаками. Вагоны трогаются, колёса лязгают. В груди у обоих что-то.       — Дай я помогу, — неожиданно для самого себя произносит Лео. Голос звучит увереннее, чем он чувствует внутри.       Она вскидывает на него глаза — большие, светлые, — в них столько решимости и упрямства, что он на миг теряется.       — Я сама справлюсь, — отвечает она, но чемодан снова соскальзывает, и на её лице появляется тень досады.       Лео усмехается и одним движением поднимает чемодан, легко ставит его в проход.       — Теперь справилась, — говорит он и чуть улыбается.       Она молчит пару секунд, разглядывая его — будто пытается понять, почему он вмешался. А потом неожиданно тоже улыбается.       — Спасибо. Я Мэй.       — Лео, — отвечает он. И впервые замечает, что имя, сказанное для неё, звучит как-то по-особенному.       Они садятся в купе вместе. За окном толпа родителей машет руками, кто-то зовёт напоследок. Поезд дёргается и начинает движение.       Мэй сжимает в руках книгу, явно привезённую из дома, и, чтобы спрятать волнение, утыкается в неё. Лео не выдерживает и наклоняется ближе:       — Что читаешь?       Она чуть смущается.       — Справочник магловских растений.       — Магловских? — он произносит это слово осторожно, будто пробует на вкус. В его семье такое не принято обсуждать. Но почему-то рядом с ней оно не звучит грязным.       Мэй напрягается, готовясь к привычным насмешкам. Но Лео вдруг улыбается.       — Никогда такого не видел. Покажешь?       Их пальцы случайно касаются на странице. И в этот миг каждый чувствует — здесь что-то начинается.       Купе наполняется шумом колёс, которые начинают стучать всё быстрее. За окнами мелькают дома, а потом и поля, и Мэй чувствует, как её сердце скачет в такт этому ритму. Она впервые в жизни покидает Лондон так надолго и впервые — в магическом мире.       Она старается спрятать волнение за страницами книги, но краем глаза замечает, что Лео всё ещё смотрит на неё. Не насмешливо, не с любопытством, а так, словно пытается понять, кто она.       — Ты ведь… полукровка? — спрашивает он после паузы, голос звучит осторожно, но в нём нет осуждения.       Мэй чуть напрягается. Привычка — ожидать насмешки. Но его серые глаза полны искреннего интереса, и она кивает.       — Маглорожденная, — слово срывается с губ с вызовом, будто она заранее готова защищаться.       Лео на секунду задумывается. В его семье это было бы поводом для презрения, но здесь, в этом купе, где стук колёс глушит все чужие голоса, почему-то кажется иначе. Он впервые ощущает, что может составить собственное мнение, не родительское.       — Знаешь, — он тихо усмехается, — это… даже интересно. Ты сможешь рассказать мне о том, чего я никогда не видел.       Мэй моргает, растерянная. Она готовилась к насмешкам, но не к этому. И от этого ответа у неё внутри теплеет, будто тяжесть с плеч падает.       Они сидят рядом, и мир за окном уносится всё дальше: серые каменные улицы Лондона сменяются зелёными полями. Мэй осторожно рассказывает о том, как её родители-маглы не понимали, что значит «школа чародейства», и как мама плакала на платформе, отпуская её в мир, которого не знает.       Лео слушает — и впервые в жизни ловит себя на том, что ему интересно. Обычно разговоры вокруг — о чистоте крови, о старых фамилиях, о том, кто из какого рода. Здесь же — простая история, в которой много тепла и немного боли.       — Звучит… одиноко, — тихо говорит он.       Мэй кивает, её пальцы сжимают подол мантии.       — Немного. Но я рада, что теперь я здесь. — Она бросает на него быстрый взгляд, и в её глазах что-то робкое, но честное. — И что не одна.       Он резко отводит глаза в окно, чтобы скрыть, что его вдруг колет где-то в груди.       — Хотите сладостей? — по коридору идёт тележка с угощениями.       Мэй смущённо опускает глаза, у неё нет с собой денег. Лео замечает это и, не раздумывая, протягивает несколько монет.       — Нам, пожалуйста, шоколадных лягушек и эти… берти боттс, — он берёт больше, чем нужно, и возвращает коробки в купе.       Мэй тихо шепчет:       — Но я… не могу принять.       — Можешь, — перебивает он с лёгкой улыбкой. — Считай, что мы теперь делим всё пополам.       Она сначала смущается, но потом берёт пирожок и вдруг рассмеётся, когда первая шоколадная лягушка выпрыгивает ей прямо на колени. Лео ловит её смех, и этот звук оказывается заразительным: он сам не замечает, как улыбается шире, чем обычно.       Разговор становится легче. Они спорят о вкусах драже («Трава? Серьёзно?» — фыркает Лео, а Мэй всё равно пробует, морщась, но смеясь), играют в угадайку по картинкам на карточках из шоколадных лягушек.       И всё это время между ними тянется что-то невидимое. Неуверенное, но тёплое. Каждый украдкой поглядывает на другого: она думает, что он удивительно внимателен для чистокровного мальчика, а он — что её улыбка почему-то сильнее греет, чем гордое чувство фамильной принадлежности.       Поезд стучит колёсами, и это стук совпадает с их сердцами.       Им кажется, что впереди — целая вечность.

*****

      Драко просыпается резко, будто его кто-то тронул за плечо. Веки тяжёлые, но сознание — слишком ясное для утра. Он лежит неподвижно, вслушиваясь в стук собственного сердца. Оно бьётся не от кошмара и не от страха. Нет. В груди всё ещё горит то странное, щемящее тепло, что пришло к нему вместе со сном.       Он закрывает глаза, но тут же перед ним снова возникает вагон поезда, смех, шорох колёс и… она. Мэй. Он снова видел всё её глазами, чувствовал её смущение, её робкую радость от того, что Лео обратил внимание. Каждое движение её рук, каждая улыбка отзывались в нём так живо, словно это были его собственные.       Драко садится на постель, ладонями сжимая виски. Его бросает в жар. Он не привык к такому — к этой мягкости, к этому нарастающему влечению, которое путает мысли.       — Чёрт, — шепчет он в пустоту.       Он не должен этого чувствовать. Это не его жизнь, не его эмоции. Но, чем больше он убеждает себя, тем сильнее это желание тянется к поверхности. Желание быть рядом. Желание прикоснуться.       И тут в его голове вспыхивает образ Гермионы. Её решительный взгляд, упрямый тон, привычка вечно спорить. Он почти вздрагивает — слишком уж ярко совпадает её образ с тем, что он только что чувствовал во сне.       Драко резко встаёт, начинает мерить шагами пространство между кроватью и стеной. Шум моря, оставшийся эхом от поездки в Италию, будто снова звучит в ушах, и он с ненавистью понимает: именно там он тоже почувствовал это притяжение. Едва уловимое, но настоящее. И это пугает его больше, чем сами видения.       «Грейнджер. Чёртова Грейнджер».       Он до сих пор помнит, как они сидели на берегу, как в её глазах отражался свет рассвета. Помнит, как внутри всё сжималось от желания — и неважно, что он твердил себе, будто это просто следствие снов.       Он стискивает кулаки, ногти впиваются в ладони.       «Но у меня есть Астория».       Мысль режет, словно нож.       Астория — красивая, умная, та, что всегда рядом. Она смотрит на него с теплом, которого он часто сам не заслуживает. И раньше её улыбка была для него опорой. Но теперь… теперь, когда он пытается вызвать в себе то же чувство, что раньше, внутри остаётся только тусклый отблеск. Будто огонь, который когда-то горел, теперь догорает, превращаясь в холодный пепел.       Драко зажмуривается, откидывает голову назад, пальцы с силой сжимают виски. Внутри всё рвётся на части: вина и страх, желание и злость. Он не может и не хочет признавать очевидное, но ощущает это каждой клеткой — то, что связывает его с Гермионой, становится слишком сильным, чтобы игнорировать.       Он поднимает взгляд на потолок, дыхание сбивается. Перед глазами вновь встаёт Астория: её тёплые руки, её тихий голос, её искренние чувства. Её любовь. Он ведь должен был быть рядом с ней, заботиться, быть тем, на кого она может опереться. Ведь обещал себе, что будет.       «Но почему же теперь я чувствую, что предаю её даже во сне?»       Драко резко оборачивается к стене. В собственной тени он видит чужое лицо. Тень того, кем он был раньше. Взгляд, в котором всё меньше решимости и всё больше — растерянности.       Он опускается обратно на край кровати, плечи тяжело опущены.       — Что со мной происходит… — выдыхает он почти беззвучно.       Он пытается убедить себя: всё дело в видениях. Это не его чувства. Это остатки чужой жизни, что отравляют его настоящее. Но внутри он знает — каждое новое утро они становятся всё больше его собственными.       Его пальцы непроизвольно дрожат, когда он снова видит перед глазами Гермиону. Её взгляд. Её упрямство. Её непоколебимая сила. И в этот момент он понимает: именно это и разрушает его изнутри.       «Грейнджер».

*****

      Гермиона просыпается резко, будто кто-то выдернул её из тёплого, уютного мира обратно в холодную реальность. Её дыхание сбивается, а сердце ещё долго отстукивает слишком быстрый ритм. Она сжимает простыню, пытаясь зацепиться за настоящее, но перед глазами всё ещё стоит вагон поезда.       Шум колёс. Детский смех. И он. Лео.       Его голос, его неловкая забота, его желание поддержать — всё это она прожила как своё собственное.       Гермиона зажмуривается, откидываясь на подушку. Но легче не становится. Потому что внутри остается странное, щемящее тепло — то, что, по идее, должно было исчезнуть вместе со сном. А оно осталось.       Она поворачивается на бок, обхватывает себя руками.       «Но у меня же есть Тео».       Мысль звучит отчаянно. С ним всё иначе: тихо, спокойно, уверенно. Он — её опора, её поддержка в этой безумной истории с камнями и снами. И она знает, что он искренен. Она чувствует его рядом, чувствует его руки, его тепло, его внимание.       И всё же…       Всё же рядом с этим возникает другое — чужое, непрошеное.       Малфой.       Гермиона резко садится на кровати, словно сама себя наказывает за эту мысль. В груди поднимается злость — не на него, а на себя. «Как я вообще могу думать об этом?»       Но сколько бы она ни убеждала себя, что всё дело в видениях, что это лишь отголоски чужой жизни, — внутри всё равно остаётся неприятное, но неоспоримое чувство. Их сны становятся частью её. А вместе с ними — и то притяжение, что тянет её туда, где ей быть не положено.       Она встаёт, проходит по комнате, босые ступни касаются холодного пола. Глаза цепляются за окно, где светлеет небо. Солнце поднимается, а вместе с ним в ней нарастает тяжесть.       «А как же Гарри и Рон?»       Эта мысль колет особенно больно. Они уже давно смотрят на неё иначе. Подозрительно. Отстранённо. Вчерашние взгляды на нее снова всплывают в памяти, и Гермиона чувствует, как сердце сжимается. Всё, что раньше было прочным и естественным, теперь рушится на глазах. Их дружба — та самая, ради которой она прошла через столько всего, — рассыпается. И, что самое страшное, она не видит, как это остановить.       Она поджимает губы, в груди поднимается горечь, похожая на комок, который невозможно проглотить. Когда-то Гарри и Рон были для неё всем — семьёй, защитой, частью её самой. Но сейчас между ними выросла пропасть, и каждый их взгляд напоминает больше о подозрении, чем о тепле.       «Может, это конец. Может, мне придётся отпустить их так же, как они отпустили меня».       Мысль режет больнее любого заклинания.       Гермиона обхватывает колени, прижимая их к груди. Внутри смешивается слишком многое: тревога, обида, вина и что-то ещё — новое, опасное. Она боится признаться самой себе, что её тянет к Малфою. Не потому, что он ей симпатичен (ведь этого быть не может!), а потому, что в каждом сне между ними и Мэй с Лео стирается грань. И чем больше снов, тем сильнее это притяжение переплетается с её собственной жизнью.       Она тяжело выдыхает, уткнувшись лбом в колени.       «Но я ведь с Тео».       Мысль звучит как заклинание. Теодор — её тихая гавань, её настоящее. Она чувствует его заботу, его желание быть рядом, и это даёт ей силы. Но каждый раз, когда она закрывает глаза, ей мерещатся не только его руки — рядом возникает и чужой взгляд, серый, настойчивый, который она старается оттолкнуть, но который всё чаще вспыхивает в её памяти.       Слёзы не текут. Она слишком устала для них. Вместо этого остаётся сухая тяжесть внутри, как после бессонной ночи.       Гермиона встаёт, расправляет плечи, будто надевает броню. Ей нужно держаться, потому что другого выхода нет. Нужно справляться с этим в одиночку, не показывая никому, что она разрывается на части.       Она медленно проходит к зеркалу, задерживает взгляд на собственном отражении. Лицо усталое, глаза покрасневшие, волосы сбились в беспорядке. Но пугает не это. Пугает выражение в глазах — какое-то новое, чужое. Там больше не только она сама. Каждый новый сон оставляет след глубже.       — Это не моё, — шепчет она отражению. — Это не я.       Но сердце всё равно стучит быстрее, когда в памяти вспыхивает образ Драко. Она тут же сжимает губы, как будто хочет вычеркнуть его из мыслей силой.       «Тео. Я с Тео. Я выбрала его».       Эти слова — её спасение. И её же пытка.       Внутри клубком сплетается вина: за то, что не может до конца отдаться этим отношениям; за то, что предаёт их даже мыслями. И рядом с этим — страх, что однажды Тео почувствует её сомнения.       Она садится на край кровати, вдыхает глубоко, но воздуха будто не хватает. Гарри и Рон снова возникают в мыслях — как чужие, далёкие. Вчерашние взгляды прожигают её, и от этого становится хуже.       Гермиона прижимает лоб к холодному стеклу, стараясь сосредоточиться на рассвете, который окрашивает небо золотисто-розовыми мазками. Казалось бы, день только начинается, а внутри уже усталость, тяжесть и странное волнение.       Она сжимает пальцы на подоконнике так сильно, что костяшки белеют.       «Я не должна об этом думать. Это всего лишь сны. Это чужая жизнь, не моя».       Но сердце предательски выдает её — каждый стук словно повторяет имя, которое она запрещает себе произносить.       В груди поднимается глухая злость — на себя, на сны, на то, что мир рушится слишком быстро.       Она заставляет себя глубоко вдохнуть. Потом ещё раз.       Нужно собраться. Нужно спрятать всё это.       Она вздрагивает, словно от удара.       — Хватит, — шепчет Гермиона и резко отходит от окна.       В комнате уже начинают просыпаться остальные девушки. Шелест одеял, сонные голоса. Гермиона быстро натягивает мантию и собирает волосы в строгий пучок. Всё должно быть как обычно. Никаких сомнений, никаких слабостей.       Но внутри она знает: сегодняшний день станет ещё одним испытанием. Потому что чем сильнее она пытается оттолкнуть эти чувства, тем настойчивее они возвращаются.       Гермиона торопливо застёгивает мантию, чувствуя, как под рёбрами всё ещё дрожит остаток сна. Пучок сбивается, но она даже не поправляет его — нужно быстрее уйти, пока никто не начнёт задавать лишних вопросов.       — Опять ты так рано? — сонно тянет Парвати, переворачиваясь на другой бок. — Ты хоть спишь вообще?       — Мне надо идти, — коротко бросает Гермиона, натягивая шарф.       — Конечно, — усмехается Лаванда, поднимаясь на локтях и лениво зевая. — Умру от любопытства: у тебя свидание с учебником или с метёлкой?       Гермиона бросает на неё быстрый, колкий взгляд.       — Лучше уж с учебником, чем с теми, кто ведёт себя, как глупая сплетница.       — Что?! — Лаванда вскакивает, но Гермиона уже у двери.       — Доброе утро, — сухо кидает она и выходит, не дав Лаванде времени для ответа.       Холодный каменный коридор встречает её тишиной. В груди будто становится легче: шум спальни остаётся позади, впереди — прохладный воздух и несколько минут, когда можно быть собой.       Астрономическая башня ещё окутана утренними тенями. Слабый ветер развевает края мантии, приносит запах сырости и чего-то свежего. Гермиона привычным движением достаёт из кармана пачку «Чапман», вытаскивает сигарету, зажигает кончиком палочки. Первый вдох — и напряжение чуть отпускает.       — Всё-таки знал, что найду тебя здесь, — раздаётся за спиной голос.       Она оборачивается — Тео. Улыбка на пол-лица, волосы растрёпаны, но в глазах живое веселье. Он держит в руках пачку своих сигарет, чуть приподнимая её, словно приветствие.       — А ты что, за мной следишь? — язвит Гермиона, но губы сами тянутся в ответную улыбку.       — Может быть, — спокойно отвечает он, подходя ближе. — Или просто мы с тобой одинаково ненормальные, раз встречаем рассвет не в постели, а с этим дерьмом, — он вытаскивает сигарету и прикуривает.       Гермиона смеётся — негромко, но искренне. С ним ей почему-то проще. Даже дым кажется мягче, когда он рядом.       Они молчат какое-то время, вдыхая утро и дым. Гермиона краем глаза смотрит на Тео. Его профиль резкий, освещённый светом рассвета, и сердце вдруг предательски дёргается. Она вспоминает все их разговоры, его легкие насмешки, то, как он умеет слушать, когда она больше не может держать всё в себе.       И вдруг её накрывает ощущение: он рядом. Реально, близко, здесь. Не сон, не видение, не призрак из прошлого. Он — опора, спокойствие, её маленькая тайна в этом хаосе.       Гермиона делает затяжку, чтобы скрыть смятение, но когда Тео поворачивается к ней, их взгляды встречаются. В груди вспыхивает тепло — не такое странное и пугающее, как во снах, а другое, настоящее.       Она улыбается чуть робко, и он сразу ухмыляется, качая головой.       — Знаешь, Грейнджер… мне нравится видеть тебя такой. Настоящей.       Её дыхание сбивается. Щёки заливает жар. И на секунду ей кажется, что именно это чувство — влюблённость — и есть то, за что стоит держаться.       Она отворачивается к горизонту, делая вид, что занята облаками. Но сердце колотится так сильно, что, кажется, Тео слышит его стук.       — Настоящей? — повторяет она, будто сомневаясь в его словах.       — Ага, — отвечает он просто, словно это очевидно.       Он делает шаг ближе, и пространство между ними сокращается до опасной близости. Гермиона не двигается, хотя каждая клеточка тела будто кричит — уйти, спрятаться, не допустить этого. Но в то же время внутри поднимается другое желание: остаться, впустить это чувство, позволить себе быть не идеальной, а живой.       Тео стряхивает пепел и, как бы между делом, касается её плеча. Лёгкое, почти невесомое движение — но в груди у Гермионы что-то обрывается. Она оборачивается к нему, и их взгляды снова встречаются.       Ветер треплет её волосы, сигарета догорает в пальцах, но она этого уже не замечает. В мире остаётся только он: тёплые глаза, усталая, но искренняя улыбка и это прикосновение, которое прожигает сильнее любого огневиски.       Гермиона чувствует, как в груди возрождается то, что она пыталась заглушить последние дни. Лёгкая дрожь, тепло, желание снова быть рядом. Она вспоминает их первые вечера, их разговоры, то, как он однажды сказал, что иногда полезно «не учиться быть правильной, а просто жить».       И впервые за долгое время её сердце отвечает не тревогой, а светом.       Она делает затяжку и гасит сигарету о каменный край башни, будто ставя точку.       — Знаешь, Тео… может, ты и прав, — её голос тише обычного, но в нём звучит улыбка.       Он чуть наклоняет голову, изучая её, и его пальцы скользят по её руке — легко, осторожно, словно проверяя, не отдёрнет ли она её. Но Гермиона не двигается. Более того, её ладонь сама тянется к нему, будто ищет опоры.       На миг всё стихает. Даже мысли о Драко, о снах, о чужих жизнях — всё исчезает. Есть только это утро, запах дыма и ощущение, что она снова влюбляется.       Гермиона чуть смущённо убирает руку, но не отстраняется полностью. Она видит, как Тео ухмыляется — не так, как обычно, когда он прикрывается сарказмом, а мягко, будто он рад именно её реакции.       — Ты сама только что признала, что я прав, — с довольным видом произносит он. — Думаю, мне стоит записать это в историю магии.       Гермиона фыркает, закатывая глаза.       — О, ну да. «Редкий случай: Гермиона Грейнджер согласилась с Теодором Ноттом». Подозреваю, что Бинс будет читать лекции именно об этом.       — А почему нет? — Тео делает серьёзное лицо, но в глазах пляшут искорки. — Я даже представил картину: аудитория зевает, а профессор Бинс монотонно говорит: «А теперь, дети, важный исторический момент — Грейнджер улыбнулась».       Гермиона смеётся — по-настоящему, звонко, и эхо расходится по пустой башне. Ей давно не было так легко.       — Ты дурак, — качает она головой, пытаясь сдержать улыбку.       — Знаю, — спокойно соглашается он. — Но ведь тебе это нравится.       Она замолкает, и улыбка остаётся на её лице дольше, чем она планировала. Щёки чуть горят, и Гермиона резко отворачивается к виду за парапетом, чтобы скрыть это. Но Тео всё равно замечает — и усмехается, не говоря больше ни слова.       Они стоят рядом, не торопясь уходить. Солнце окончательно пробивается сквозь облака, окутывая башню мягким светом. И в этом свете Гермиона вдруг понимает: рядом с ним всё кажется проще. Даже её хаос внутри.       Она тихо вздыхает, бросает взгляд на Тео и, чтобы скрыть нахлынувшее тепло, говорит:       — Знаешь, с тобой курить куда вреднее, чем одной. Я теперь точно подсела.       — Ну, извини, Грейнджер, — Тео делает театральный жест рукой, — я не только сигареты дарю, но и зависимость от своего обаяния.       Гермиона не выдерживает и снова смеётся. И с каждой секундой ей становится всё труднее отрицать: её сердце снова выбирает его.       Они смеются ещё какое-то время, и вдруг смех стихает сам собой. Воздух между ними снова густеет, но теперь в нём нет напряжения — только что-то мягкое, тёплое.       Тео гасит сигарету о камень и откидывается спиной к парапету. Несколько секунд он просто смотрит на Гермиону, будто решает — сделать шаг или нет.       Она первая сдается. Подходит ближе и неловко обнимает его — быстро, но искренне. И всё же Тео успевает крепко притянуть её к себе, словно боится, что она передумает.       — Спасибо, что ты есть, — вырывается у неё неожиданно. Голос звучит тише, чем она хочет, но достаточно ясно.       Тео прижимает подбородок к её волосам, и в его ответе слышна улыбка:       — Ну ничего себе признание от мисс идеальной. Пожалуй, я это тоже в историю впишу.       Гермиона смеётся, но не отстраняется. Наоборот, впервые за долгое время ей хочется задержаться в этих объятиях подольше. Сердце бьётся быстро, но не от тревоги — от тех самых светлых, почти забытых чувства.       Наконец, она осторожно отходит, стараясь выглядеть собранной.       — Мне пора, — говорит она, поправляя мантию. — Если мы придём вместе, все сразу что-нибудь заподозрят.       — Как скажешь, — кивает Тео, и в его глазах мелькает искреннее тепло. — Но знай, Грейнджер: теперь ты от меня так просто не отделаешься.       Она улыбается — впервые так открыто за этот утренний час.       — Посмотрим, Нотт.       Они расходятся: он остаётся на башне ещё на пару минут, а она спускается вниз. Каменные ступени отдают гулким эхом, и Гермиона вдруг ловит себя на мысли, что идёт с лёгкостью. Как будто часть её тревог растворилась в дыме и в его объятиях.

*****

      Большие двери зала мягко распахиваются. Гермиона делает шаг внутрь и останавливается, чтобы оглядеться. За длинными столами шумно, студенты делятся историями о проведенных выходных, смеются, жестикулируют. Но внимание Гермионы сразу цепляется за одну фигуру.       Джинни.       Она сидит одна, в середине гриффиндорского стола. Перед ней — тарелка с почти нетронутым завтраком и кружка, из которой тонкой струйкой поднимается пар. Рыжие волосы спадают на плечи, и взгляд её устремлён куда-то в пространство, будто она совсем не здесь.       Гермиона машинально сжимает пальцы на ремне сумки. Обычно Джинни всегда окружена друзьями — то смеётся с Лавандой и Парвати, то оживлённо спорит с Дином, то сидит рядом с Роном. Но сегодня — одна. И это сразу вызывает странное чувство тревоги.       «О чём она хотела поговорить? Почему именно так серьёзно?»       Гермиона делает шаги вперёд, сердце стучит быстрее. Она старается выглядеть уверенной, но внутри каждое движение даётся с усилием. После утреннего тепла с Тео она ещё не успевает вернуться в привычное русло, и теперь не понимает — готова ли к новой откровенной беседе.       — Привет, — она опускается рядом, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно.       Джинни поднимает взгляд, и в её глазах что-то необычное — смесь решимости и скрытой мягкости. Она едва заметно улыбается. — Я ждала тебя.       Гермиона кивает, наливает себе чаю, чтобы занять руки. Она чувствует, как внутри поднимается волнение, но делает вид, что всё в порядке.       — Ты вчера сказала, что хочешь поговорить, — осторожно напоминает она, не решаясь сама задавать вопросы.       Между ними повисает короткая пауза. За их спинами шумят студенты, но тут рядом будто образуется тихий островок.       И Гермиона чувствует, как её сердце сжимается: от неизвестности, от страха, от предвкушения.       Гермиона сидит, осторожно помешивая чай. Её ладони всё ещё дрожат после утренних событий, но Джинни выглядит так серьёзно, что сердце сжимается в тревоге.       — Гермиона… — начинает Джинни и замолкает, словно не решаясь продолжить. Её пальцы сжимают край кружки так сильно, что костяшки белеют.       Гермиона хмурится.       — Что-то случилось?       — Я… — Джинни прикусывает губу и быстро оглядывается по сторонам. Рядом никто не сидит, но она всё равно склоняется ближе. — Это не моя тайна. Но я не могу больше молчать.       У Гермионы внутри всё холодеет.       — Тайна? Гарри?..       — Да. И Рон тоже, — Джинни выдыхает и прячет лицо в ладонях на секунду. — Они не хотели, чтобы ты знала. Сказали, что это слишком опасно, что тебя лучше не втягивать. Но… — она поднимает глаза, и в них отчаяние. — Но они сами не справятся.       Сердце Гермионы сжимается от злости и боли.       — Они решили, что я… лишняя? — голос срывается, но она тут же пытается взять себя в руки.       — Нет! — горячо перебивает Джинни. — Не лишняя. Просто… Дамблдор рассказал Гарри кое-что важное. Про Тёмного Лорда. Про то, что он… — она делает паузу, словно это слово тяжело произносить. — Что он сделал крестражи.       Гермиона едва не роняет чашку.       — Крестражи?       Слово отзывается холодом по всему телу.       — Они ищут их, — продолжает Джинни шёпотом. — Орден Феникса тоже. Но Гарри, Рон… они думают, что должны это делать сами. Дамблдор хотел научить Гарри, но… — её голос дрожит. — Но теперь Гарри и Рон вечно исчезают, ищут какую-то информацию. И знаешь, кого они взяли на твоё место?       Гермиона чувствует, как горло сжимается.       — Кого?       — Лаванду, — почти с отвращением произносит Джинни. — Она не понимает даже половины слов, что они говорят! Гарри злится, Рон делает вид, что всё нормально… Но они не признаются себе, что без тебя у них ничего не выйдет.       В груди Гермионы поднимается такой вихрь, что она едва может дышать. Злость. Боль. Предательство. И — вместе с этим — тихая благодарность Джинни.       — И зачем ты мне это сказала? — выдавливает она.       Джинни смотрит прямо в глаза.       — Потому что я ценю тебя. Потому что знаю: без тебя они просто погибнут. А я… я не знаю, как поступить. Если скажу им, что рассказала — они возненавидят меня. Но если промолчу, а с ними что-то случится… — она замолкает, её глаза блестят от сдерживаемых слёз. — Я просто не могу держать это в себе.       Гермиона чувствует, как внутри всё рушится и строится заново. Сердце бьётся так, будто пытается пробить грудь. В голове звучат сотни мыслей, но ни одна не складывается в ясную картину.       Она тянется к руке Джинни и сжимает её.       — Спасибо, — шепчет она, и голос её дрожит. — Я не знаю, что буду делать. Но спасибо.       В этот момент она понимает: всё изменилось. Теперь ей придётся решать — вернуться ли к друзьям, которые оттолкнули её, или идти своей дорогой. Но выбор придётся сделать очень скоро.

*****

      Перо царапает по пергаменту, в воздухе витает запах мела и старых книг. Учитель монотонно зачитывает текст, и однокурсники то и дело переговариваются, но Гермиона почти не слышит.       Она сидит прямо, как всегда, но взгляд её упирается в одну и ту же строчку в учебнике, которую она перечитывает уже в десятый раз. Слова расплываются. В голове — только утренний шёпот Джинни.       Крестражи.       От самого слова внутри холодеет. Она ведь знала, что подобное возможно — читала о запрещённой магии, писала заметки на полях книг, возмущалась, что Министерство никогда не признаёт всю глубину угрозы. Но слышать, что именно это сделал Волдеморт… что его душа раздроблена и спрятана по всему миру…       Она невольно сжимает перо так сильно, что оно трескается. Капля чернил падает на страницу, расплываясь кляксой. Гермиона морщится, но даже не пытается заклинанием исправить — просто переворачивает страницу, хотя и там ничего не видит.       «Гарри и Рон знают. Дамблдор доверяет им. А меня исключили из их трио».       Мысль режет словно нож. Её лучшие друзья, те, с кем она прошла через столько испытаний, решили, что ей не место рядом. Что она слишком ценна, чтобы рисковать? Или слишком мешает? Или… заменима?       Лаванда.       На мгновение лицо Гермионы каменеет. Представить Лаванду рядом с Гарри и Роном, обсуждающую крестражи, смешно и больно одновременно. Та, которая путает простейшие заклинания, теперь — их «поддержка».       Она почти не замечает, как профессор вызывает её к доске. Однокурсники смотрят, кто-то хихикает. Гермиона встаёт, произносит заклинание безупречно, возвращается на место. Но внутри всё кипит.       «Они не справятся. Джинни права. Они погибнут, если будут продолжать без меня».       В груди поднимается волна — смесь ярости и решимости. И ещё кое-чего, от чего Гермиона сама себе не хочет признаваться: желание доказать, что она нужна. Что без неё они ничто.       Колокол возвещает об окончании урока. Студенты поднимаются, гул голосов наполняет коридоры. Гермиона остаётся сидеть на месте чуть дольше, чем обычно, уставившись в пустую страницу тетради.       Она знает: с этого дня она уже не сможет оставаться в стороне.

*****

      Большой зал шумит особенно громко — обеденный перерыв всегда превращается в настоящий хаос. Сотни голосов, звон тарелок, шорох крыльев сов, разносящих письма. Всё привычно, но для Гермионы этот шум кажется отдалённым, словно она слышит его сквозь толщу воды.       Она держит в руках тарелку с супом, но аппетита нет. Взгляд сразу находит Джинни — та сидит чуть в стороне от Гарри и Рона, которые оживлённо спорят о чем-то с Дином и Невиллом. Джинни же молчит, лишь время от времени кивает, но глаза её блуждают, как будто она совсем в другом месте.       Гермиона делает глубокий вдох и решительно направляется к ней. Садится рядом, так, чтобы их разговор утонул в общем шуме.       — Привет, — произносит она тихо, и Джинни сразу оборачивается.       — Ты в порядке? — в её голосе слышится осторожность.       Гермиона на секунду задерживает взгляд на Гарри и Роне. Те даже не замечают её прихода. Сердце болезненно сжимается, но она возвращает внимание к Джинни.       — Не совсем, — честно отвечает она. — Но я… я хочу понять всё.       Джинни напрягается, пальцы теребят край мантии. Она явно боится, что Гермиона спросит прямо сейчас, при всех.       Гермиона наклоняется чуть ближе, так что их плечи почти соприкасаются.       — Сегодня вечером. Астрономическая башня. Ты расскажешь всё, что знаешь. Подробно, — в её голосе звучит стальная решимость.       Джинни моргает, а потом медленно кивает. В её глазах тревога и… облегчение. Словно она давно ждала, что Гермиона сама попросит об этом.       — Хорошо, — тихо отвечает она. — Но, пожалуйста… будь осторожна. Даже знание об этом опасно.       Гермиона чуть сжимает её руку под столом, чтобы никто не заметил.       — Я знаю. Но я не могу оставаться в стороне.       И в этот момент Джинни улыбается — едва заметно, но в её взгляде отражается доверие.       Шум в зале вдруг становится громче, Гарри поворачивается к ним с каким-то вопросом, и Гермиона тут же выпрямляется, делая вид, что просто обсуждает с Джинни домашнее задание. Но сердце её уже стучит в такт вечернему обещанию: на башне они наконец-то раскроют все карты.       Драко сидит за столом Слизерина, машинально перекладывая еду с места на место. Шум вокруг давит: смех, разговоры, звон ложек и ножей — всё раздражает. Он чувствует себя запертым в клетке.       В голове снова и снова вспыхивают образы из сна: вагон поезда, смех, руки. Гермиона. Образы накладываются друг на друга так сильно, что он уже не различает, где сон, а где реальность.       «Я сойду с ума, если буду держать это в себе».       Он пытается заставить себя отвлечься на разговор Блейза и Пэнси, но слова проходят мимо. Ничего не помогает. В груди — гулкая тяжесть, и единственный выход — рассказать кому-то. Но кому? Слизеринцы не поймут. Друзья — ещё хуже. Астория… нет, не Астория.       И взгляд сам собой цепляется за Гриффиндорский стол.       Она там.       Гермиона сидит рядом с Джинни, чуть наклонившись к ней, словно они делятся чем-то важным. В её лице сосредоточенность, губы шевелятся едва заметно. Но для Драко всё вокруг будто тускнеет — остаётся только она.       Грейнджер.       Он знает: это безумие. Что он вообще делает? Но желание поговорить становится острее страха.       Когда она на секунду поднимает голову, их взгляды встречаются. Серый против карих — и мир вокруг словно замирает.       Драко едва заметно кивает в сторону выхода из зала. Быстро, уверенно, так, будто это естественно. Но внутри сердце бьётся в горле: примет ли она этот знак?       Гермиона моргнула, её брови слегка приподнялись, и Драко на мгновение кажется, что она отвернётся. Что проигнорирует его, как врага, как чужого. Но она остаётся смотреть на него чуть дольше, чем нужно.       Ему этого достаточно.       Драко отодвигает тарелку и медленно встаёт, делая вид, что уходит без спешки. Но каждый шаг даётся тяжело, потому что он знает — если она не придёт, он так и останется один на один с этим безумием.       Гермиона чувствует, как внутри всё переворачивается. Когда Драко встает и идет к выходу, сердце словно подбрасывает её изнутри. Она пытается убедить себя, что это глупо, что не стоит даже думать идти за ним. Но взгляд, которым он посмотрел… он был не из тех, что можно проигнорировать.       Она ждет пару секунд, чтобы не вызвать подозрений, и поднимается из-за стола. Джинни что-то спрашивает, но Гермиона отмахивается:       — Я потом, извини.       Ноги сами несут её следом.       Коридоры наполнены гулом шагов и голосов, но Драко идет быстро и уверенно, не оглядываясь. Гермиона ускоряет шаг, пока не догоняет его. Он бросает на неё короткий взгляд — острый, напряжённый, и, не говоря ни слова, поворачивает в боковой проход.       Они поднимаются по узкой лестнице, затем проходят по пустому коридору, где уже редко кто бродит в дневное время. Драко открывает дверь в заброшенный кабинет — пыльный, с перевёрнутыми стульями и давно потухшим камином.       — Входи, — говорит он хрипло, и в голосе его звучит не угроза, а отчаянная настойчивость.       Гермиона замирает на пороге, её руки невольно сжимаются в кулаки. Внутри всё кричит: опасно, нельзя, это Малфой. Но что-то сильнее толкает вперёд. Она входит.       Драко сразу закрывает дверь, вытаскивает палочку и произносит:       — Коллопортус.       Замок щёлкает, дверь закрывается намертво. Следом — ещё одно заклинание, заглушающее звук. Комната наполняется тягучей тишиной, как будто мир снаружи исчез.       У Гермионы сердце бешено начинает биться.       — Что ты делаешь? — её голос звучит резче, чем она хочет.       Малфой не смотрит на неё. Он ходит по комнате туда-сюда, сжимая палочку так сильно, что пальцы белеют. Его обычно надменное лицо теперь становится другим — напряжённым, почти измученным.       — Мне нужно… — он запинается, проводит рукой по волосам и оборачивается к ней. — Мне нужно с тобой поговорить.       Гермиона хмурится.       — Со мной? Зачем?       Комната словно сжимается вокруг них. Пыль в воздухе танцует в свете редких солнечных лучей, пробивающихся сквозь грязные окна. Тишина давит, звенит, и Гермиона чувствует, как её сердце отдаётся в висках.       Драко стоит напротив, руки дрожат, хотя он старается скрыть это за привычной холодной маской. Но маска трещит — слишком явно.       — Ты тоже их видишь, — повторяет он, и голос его хрипнет.       Гермиона отступает на шаг, но взгляд не отрывает. В груди всё рвётся наружу — страх, злость, недоверие и… понимание.       — Я… — она запинается. Слова застревают в горле. — Да.       Признание звучит тише шёпота, но этого достаточно.       Драко резко выдыхает и откидывается к стене, будто это признание забирает у него последние силы. Он закрывает глаза на миг, и Гермиона видит, как дрожит его подбородок. Не от слабости, а от того, что он держал это в себе слишком долго.       — Я думаю, что схожу с ума, — признаётся он, открывая глаза. В них нет ни тени привычного презрения, только усталость и растерянность. — Эти картины, эти чужие жизни… Я больше не знаю, где заканчиваюсь я и где начинаются они.       Гермиона чувствует, как её собственное дыхание сбивается. Каждое его слово отражает её собственные страхи. Сколько ночей она просыпалась с тем же ощущением — будто кто-то вложил в неё чужие воспоминания, чужие чувства.       Она сжимает руки в кулаки, чтобы унять дрожь.       — Думаешь, мне легче? Я пыталась убежать от этого, убеждала себя, что это сон, случайность… но всё повторяется. И чем дальше, тем сильнее.       Их взгляды встречаются снова, и от этого Гермиону прошибает ток. В его глазах она видит отражение своих же мыслей: одиночество, страх и тайное облегчение от того, что они в этом не одни.       Драко делает шаг вперёд, не отводя взгляда.       — Мы связаны. Это очевидно.       Слова падают между ними тяжёлым камнем. Гермиона ощущает, как всё внутри протестует — нет, только не с ним. Но вместе с этим что-то в груди откликается.       Она делает шаг назад, но упирается в стол. Ей некуда бежать. Воздух кажется густым, и каждый вдох — как борьба.       — Я не хочу этого, — шепчет она, и в её голосе отчаяние. — Не хочу, чтобы это связывало меня с тобой.       На лице Драко мелькает горькая усмешка.       — Думаешь, я хочу?       Он подходит ещё ближе. Теперь между ними всего пара шагов. Его глаза горят — не ненавистью, а чем-то другим, опасным, от чего у Гермионы кружится голова.       — Но выбора у нас нет, — добавляет он тише.       И Гермиона чувствует, как внутри поднимается шторм: злость на него, на себя, на судьбу… и странное, невыносимое притяжение, которое она боится признать.       Гермиона всё ещё прижата к краю стола, дыхание сбивчивое. Драко стоит напротив, и тишина между ними пульсирует, давит, как будто сама комната знает их тайну.       Она наконец выдыхает и опускает глаза.       — Я устала, — голос дрожит, но в нём нет злости, только истощение. — Всё это… я не могу больше держать в себе.       Драко закрывает глаза на секунду и кивает.       — То же самое. — Он отходит чуть в сторону, садится на перевёрнутый стул, будто силы покидают его прямо сейчас. — Я не могу сказать об этом никому, — он резко обрывает себя и сжимает пальцы на коленях.       Гермиона поднимает взгляд.       — Астория?       Драко проводит рукой по волосам, словно пытается стереть с себя напряжение, но голос звучит хрипло, откровенно:       — С каждым новым сном я чувствую, как она становится… дальше. Словно то, что связывало нас, гаснет. И я ненавижу себя за это. Но как я могу оставаться прежним, если внутри меня живёт чужая жизнь, чужие чувства?       Гермиона ощущает, как сердце сжимается. Его слова болезненно отражаются внутри неё, потому что они слишком близки к её собственным мыслям.       Она делает шаг вперёд, к нему.       — У меня… так же, — признаётся она тихо, почти шёпотом. — С Тео. Он… он мне дорог. Я чувствую, что рядом с ним могу быть собой. Но всё это… — она сжимает ладони, словно пытается удержать внутри рвущийся вихрь. — Эти сны, эти образы… они делают мои чувства к нему слабее. Как будто кто-то вмешивается, ломает их.       Драко поднимает на неё взгляд. В его глазах нет привычного высокомерия — только усталое понимание.       — Значит, мы оба теряем то, что должно было быть нашим, — тихо произносит он.       И в этом признании нет ни укора, ни злорадства. Только голая правда, от которой больно обоим.       Гермиона садится на край стола, уронив плечи.       — Я ненавижу это. Но ещё больше — то, что единственный человек, который может меня понять… это ты.       Драко усмехается, но улыбка выходит кривой, горькой.       — Поверь, Грейнджер, это взаимно.       И между ними повисает тяжёлая, но уже не враждебная тишина. Оба понимают: именно в этой тишине есть облегчение, которого они давно не чувствовали.       Гермиона сидит на краю стола, Драко — напротив на стуле. Их слова уже сказаны, и теперь остаётся только тяжёлая тишина, которая давит на плечи. Но в этой тишине впервые появляется проблеск — они больше не одни.       — Мы не можем вечно держать это между собой, — первой нарушает молчание Гермиона. Её голос звучит твёрдо, хотя внутри всё дрожит. — Я чувствую, что если продолжу хранить это в секрете, то просто сломаюсь.       Драко проводит ладонью по лицу, вздыхает.       — Поверь, я думаю о том же. Но кому? Ты знаешь, что никто из твоих не примет это. А у меня… — он запинается, иронично усмехается. — Моим друзьям и врагам проще поверить, что я окончательно сошёл с ума.       Гермиона прищуривается.       — Есть же кто-то, кому ты доверяешь. Хоть немного.       Он поднимает глаза, и в них появляется тень колебания.       — Пэнси.       Имя повисает в воздухе, и Гермиона машинально напрягается. Но потом медленно кивает.       — Она умная. И… несмотря на всё, она умеет видеть вещи ясно. Если кто-то и сможет объективно оценить ситуацию, так это она.       Драко откидывается назад, пальцы постукивают по колену.       — Ты понимаешь, что если мы скажем ей, пути назад уже не будет? Она не забудет, не спустит нам это с рук.       Гермиона выдыхает, ощущая тяжесть в груди.       — Но, может быть, именно это нам и нужно. Человек со стороны. Не Гарри и Рон, которые отвернулись. Не Тео, которому я не могу сказать правду. Не Астория, которая для тебя уже почти чужая. Кто-то, кто сможет услышать нас и не сбежать.       Они долго смотрят друг на друга. Словно оба проверяют: действительно ли готовы открыть ещё кому-то то, что само по себе кажется безумием.       И наконец Драко кивает.       — Хорошо. Мы скажем Пэнси. Но только вдвоём. И только так, чтобы она поняла — это не игра и не очередная тайна ради драм.       — Согласна, — тихо отвечает Гермиона.       В груди у неё поднимается смесь страха и облегчения. Страха — потому что их секрет становится шире. Но и облегчения — потому что теперь появляется надежда, что кто-то ещё сможет помочь им удержаться в реальности.       Гермиона сжимает пальцы на коленях, ощущая, как тяжесть чуть отступает, но всё равно остаётся внутри. Она смотрит на Драко — он всё ещё напряжён, но в глазах есть то, чего она никогда раньше не видела: осторожное доверие.       — Не сегодня, — тихо говорит она, будто сама себе.       Драко поднимает брови.       — Почему?       — У меня… планы, — Гермиона опускает взгляд. — Джинни ждёт меня вечером на Астрономической башне. Она хочет рассказать кое-что важное. Я не могу это отложить.       Драко криво усмехается, но в его усмешке нет злости.       — А у меня встреча с Асторией. Если я исчезну, будут вопросы, на которые я не хочу отвечать.       На миг их взгляды встречаются — и оба понимают: у каждого есть своя роль, своя маска, и пока приходится их носить.       — Значит, завтра, — говорит Драко решительно. — Завтра вечером мы встретимся с Пэнси. Втроём.       Гермиона кивает, и сердце у неё колотится быстрее.       — Завтра.       Она встаёт, берёт сумку и направляется к двери. Драко снимает заклятия, и тишина вновь наполняется звуками замка где-то за пределами кабинета.       Перед тем как выйти, Гермиона останавливается и бросает короткий взгляд через плечо.       — Не передумай.       Драко отвечает ей почти мгновенно, с тенью иронии, но и с настоящей серьёзностью:       — Не дождёшься.       И когда дверь за ней закрывается, они оба знают: завтрашний вечер станет новым испытанием.

*****

      День тянется мучительно медленно. Учителя читают лекции, ставят задания на доску, диктуют формулы и заклинания, но ни Гермиона, ни Драко не могут сосредоточиться.       Гермиона сидит за партой, аккуратно выводит строчки пером, но через мгновение понимает, что пишет одно и то же слово снова и снова. Мысли возвращаются к кабинету. К Драко. К их разговору.       «Почему именно он? Почему он понимает меня больше, чем Гарри и Рон?»       Она пытается выровнять дыхание, заставить себя вернуться к теории зельеварения, но буквы расплываются. Перед глазами — его усталое лицо, то, как он сказал: «С каждым новым сном Астория становится дальше». Эти слова задели её сильнее, чем она готова признать.       И ещё сильнее — собственное признание о Тео. Гермиона чувствует, как внутри кольнуло чувство вины. Она ведь действительно любит Тео… но что, если эти чужие сны постепенно вытеснят всё настоящее?       Её пальцы дрожат, чернила оставляют пятно на полях. Она закрывает глаза и глубоко вдыхает, но легче не становится.       Драко на следующем уроке сидит с видом безразличного ученика, лениво вращает перо между пальцами, но внутри — хаос.       Грейнджер.       Он ненавидит саму мысль, что её имя всё чаще звучит в его голове. Но эти сны и их признание связывают их узлом, от которого не избавиться. Он ловит себя на том, что прокручивает её слова снова и снова: «Я устала. Я не могу больше держать в себе».       В груди сжимается. Потому что это и его слова тоже.       Он сжимает кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь. «Я не должен думать о Грейнджер». Но только она понимает.       Колокол звенит, возвещая конец урока. Ученики собирают вещи, переговариваются, спешат в коридоры.       Гермиона идёт по коридору, держа книги так крепко, будто боится их уронить. Она не замечает любопытных взглядов однокурсников — её мысли заняты тем, что вечером ей предстоит встреча с Джинни, а завтра… завтра всё изменится.       Драко идёт медленно, отстав от своих. Его глаза потемнели от усталости, но в голове лишь одна мысль: завтра.       И оба знают — ночь будет длинной и уснуть будет непросто.

*****

      Коридоры наполняются гулом голосов — ученики спешат к ужину, переговариваются, смеются. Гермиона, держа книги в руках, идёт в противоположную сторону, к узкой винтовой лестнице, ведущей на Астрономическую башню.       Сердце бьётся чуть быстрее, чем обычно. После разговора с Драко в груди всё ещё тяжесть, но мысль о Тео приносит странное облегчение. С ним легче. С ним она может смеяться, забывать хотя бы на миг обо всём.       Она толкает тяжёлую дверь и выходит на площадку. Вечернее небо окрашено золотом и багрянцем, ветер развевает мантию. И он уже там — сидит на парапете, свесив ноги, и, как всегда, выглядит так, будто это его естественное место.       — Ты опять опоздала, Грейнджер, — лениво тянет Тео, заметив её. В уголках губ играет улыбка.       Гермиона фыркает и ставит книги на каменный парапет.       — А может, это ты слишком рано пришёл?       Он пожимает плечами, прикуривает сигарету и протягивает её ей.       — Возможно. Но я не возражаю ждать.       Она берёт сигарету, делает затяжку и смеётся, когда он театрально кладёт руку на сердце.       — Видишь? Ради тебя даже курю чаще. Скоро стану зависимым.       — О, ужас, — Гермиона качает головой с притворным серьёзным видом. — Великий Теодор Нотт попал в зависимость от Гермионы Грейнджер. Скандал на первых полосах.       Он смеётся, и его смех тёплый, лёгкий, как сам вечерний ветер. Гермиона ловит себя на том, что улыбается шире, чем хотела, и сердце подскакивает в груди. Рядом с ним всё кажется простым.       Тео встаёт, подходит ближе и мягко касается её локтя.       — Слушай, Грейнджер… Может, вечером ещё раз увидемся тут? Только мы двое, без спешки. Посмотрим на звёзды, как в прошлый раз.       Гермиона замирает. Её сердце хочет ответить «да», но мысли о Джинни тут же всплывают. Встреча, обещание, крестражи — всё это нельзя отложить.       Она медленно качает головой.       — Сегодня не получится. У меня… встреча с Джинни. Она хочет поговорить.       На лице Тео мелькает лёгкое разочарование, но он тут же прячет его за ухмылкой.       — Джинни, значит? Ну, ладно. Конкуренция с Уизли — это слишком серьёзно даже для меня.       Гермиона смеётся, хотя в груди кольнуло чувство вины. Она кладёт руку ему на плечо, чуть сжимает — жест мягкий, почти нежный.       — Завтра. Обещаю.       Он смотрит на неё внимательно, и в его глазах мелькает что-то большее, чем лёгкость. Но он лишь кивает.       — Ладно. Завтра.       И снова смеётся, отводя взгляд в сторону, словно не хочет, чтобы она заметила, как сильно ему важно это «обещаю».       Гермиона вдыхает прохладный воздух и чувствует, что рядом с ним её сердце оживает. Но вместе с этим — тень тревоги: сегодня вечером ей предстоит совсем другой разговор, который может изменить всё.       Коридор перед ужином шумный, но Драко замечает её сразу. Астория идёт среди толпы, волосы переливаются золотистым блеском в лучах заката, мантия чуть сбивается с плеч. Она не замечает его сразу, разговаривает с подругой, но когда их взгляды встречаются, в её глазах пробегает лёгкая тень — смесь радости и упрёка.       Драко ускоряет шаг, догоняет её и мягко берёт за руку.       — Подожди.       Астория останавливается, оборачивается, но губы её сжаты.       — Ты вернулся — и сразу вспомнил, что у тебя есть я?       Внутри у Драко что-то болезненно сжимается. Он привык, что её слова всегда нежные, а сейчас в них укол. И всё же это честно.       — Астория… — он наклоняется ближе, его голос становится мягче. — Я не хотел уезжать. Просто Забини потащил меня к себе, и… ты же его знаешь.       Она смотрит на него недоверчиво, но глаза начинают теплее светиться.       — Ты даже не написал, Драко. Ни строчки.       Он сжимает её руку сильнее.       — Потому что я знал: лучше один раз увидеть тебя, чем десять раз оправдываться в письме.       На губах Астории дрожит улыбка, но она ещё держит оборону.       — Льстец.       — Только ради тебя, — он улыбается в ответ, и в его голосе действительно искренность.       Он чуть наклоняется, и его лоб касается её виска. Несколько секунд они стоят так, посреди гулкого коридора, но для него мир вокруг исчезает.       — Давай вечером, — шепчет он. — В ванной старост. Только мы. Без Забини, без посторонних, без всей этой суеты.       Астория приподнимает брови, её улыбка становится хитрее.       — Хочешь искупить вину романтикой и горячей водой?       Драко качает головой, усмехается.       — Нет. Хочу провести вечер с тобой. По-настоящему.       Она смотрит на него пару секунд и наконец выдыхает, будто сдаётся.       — Ладно. Но учти, Малфой, я всё ещё обижена.       Он обнимает её, чуть прижимая к себе, и шепчет прямо в волосы:       — Тогда мне придётся постараться, чтобы ты забыла, что злишься.       Она смеётся — тихо, но искренне, и в её смехе слышится тепло.       И в этот миг Драко чувствует облегчение: рядом с ней всё кажется правильным. Её руки на его спине, её дыхание у его шеи — это тот кусочек нормальности, за который он цепляется, пытаясь забыть о кошмарах и видениях.

*****

      Большой зал гудит, как улей. Сотни голосов сливаются в один рой, запах жареного мяса и свежего хлеба висит в воздухе, свечи под потолком медленно опускаются, словно и они устали за день.       Гермиона сидит рядом с Джинни, но взгляд её то и дело уходит влево, туда, где Гарри и Рон. Они что-то оживлённо обсуждают с Лавандой, и их смех слышен даже сквозь шум. Лаванда хлопает ресницами, кивает с преувеличенным восторгом, время от времени дотрагивается до Рона за руку. Гарри подшучивает, и все трое смеются.       У Гермионы в груди всё сжимается. Она держит ложку в руке, но не ест — аппетит исчезает. Они ведь должны были быть её командой. Её друзьями. Вместо этого они смеются с Лавандой, будто она способна заменить её.       Она чувствует, как глаза предательски жжет, и упрямо отводит взгляд на тарелку. Но обида остаётся, и её тяжело проглотить, даже с самым вкусным супом.       Драко сидит за столом Слизерина, рука Астории лежит на его плече. Она смеётся над чем-то, что сказал Блейз, и время от времени наклоняется к нему, шепчет что-то на ухо. Со стороны они выглядят идеальной парой: красивая, умная, статная — и наследник Малфоев рядом с ней.       Но Драко чувствует странную пустоту. Ещё несколько дней назад от её прикосновений сердце билось быстрее. А теперь — только лёгкое тепло. Словно его чувства к ней покрылись тонкой дымкой, стали тише, размытее.       Он обнимает её автоматически, не показывая сомнений. Внутри же — раздражение на самого себя. «Почему я не чувствую того же, что раньше? Что со мной делают эти видения?»       Астория что-то рассказывает, её глаза сияют, но он слушает вполуха. Мысли упорно возвращаются в заброшенный кабинет, к признанию, которое он поделил сегодня не с ней, а с Грейнджер.       И как будто по какому-то закону именно в этот момент их взгляды пересекаются.       Гермиона поднимает глаза от своей тарелки, и случайно встречает его серый взгляд через всю залу. Внутри что-то обрывается. Её сердце колотится, щеки заливает жар.       Драко ловит её взгляд и на секунду застывает. В его глазах — напряжение, усталость и то самое немое «я тоже». Но он быстро возвращает маску: чуть сжимает Асторию ближе к себе, усмехается её словам.       Гермиона отводит взгляд первой. В груди поднимается смесь злости и смятения. «Почему именно он? Почему я вообще позволяю себе на него смотреть?»       Но внутри — тихий, едва заметный отклик: облегчение от того, что она не одна в этом.       Драко же прячет чувства глубоко. Он знает: его взгляд выдал слишком много. И это гложет его ещё сильнее, чем угасшие чувства к Астории.

*****

      Ночь опускается на замок. Астрономическая башня тянется в небо, в её каменных стенах эхом отдаются шаги Гермионы. Она поднимается по винтовой лестнице медленно, сжимая в руках книгу и спрятав под мантию тонкую бутылку вина. Стекло холодит ладонь, и от этого у неё мурашки бегут по коже.       Сердце колотится быстрее, чем обычно. Что я вообще делаю? С Джинни… и вино? Но мысль о напряжённом разговоре подталкивает её: лучше немного странного риска, чем сидеть в тягучей тишине под грузом тайн.       Дверь скрипит, и Гермиона выходит на площадку. Вечерний воздух свежий, пахнет сыростью и звёздами. Джинни уже там — сидит на парапете, колени поджаты, руки обнимают себя за плечи. Её взгляд устремлён куда-то вдаль, в тёмное небо.       — Ты пришла, — говорит она тихо, и в её голосе слышится облегчение, но и лёгкое напряжение.       — Конечно, — отвечает Гермиона, стараясь улыбнуться. Но внутри всё равно тяжело: слова Джинни за обедом до сих пор эхом отдаются в голове. Крестражи. Гарри. Рон. Лаванда.       Между ними повисает молчание. Джинни опускает глаза, будто собирается с силами, а Гермиона чувствует, как воздух становится гуще.       Слишком серьёзно. Слишком тяжело.       Она резко выдыхает, вытаскивает из-под мантии бутылку и поднимает её так, чтобы лунный свет заиграл на стекле.       — Слушай… может, сначала выпьем? Чтобы было проще.       Джинни поднимает голову, глаза её округляются.       — Это что, вино? Откуда… Гермиона, ты серьёзно?!       Гермиона усмехается — чуть дерзко, чуть устало.       — Серьёзнее некуда. Стащила у одного знакомого. Думала, пригодится.       Джинни несколько секунд молчит, то ли в шоке, то ли в восхищении. Потом вдруг хмыкает, и уголки её губ дрожат в улыбке.       — Я думала, ты последняя, кто способен на такое.       — А я умею удивлять, — отвечает Гермиона и щёлкает палочкой, вытаскивая пробку. Звук гулко раздаётся в тишине башни.       Они садятся рядом, и Гермиона разливает вино по двум бокалам. Джинни берёт свой, всё ещё не скрывая удивления.       — За что пьем? — спрашивает она осторожно, но в её голосе уже меньше напряжения.       Гермиона смотрит на красную жидкость в бокале, а потом поднимает глаза на Джинни.       — За честность. Даже если она больнее лжи.       Они чокаются, и стекло звенит тонко и хрупко, как сами они в эту ночь.       Первый глоток обжигает горло, и Гермиона чувствует, как тепло разливается внутри. Тяжесть немного отступает, а напряжение в плечах спадает. Джинни морщится, но отпивает ещё, и на её лице появляется тень улыбки.       — Никогда не думала, что первая наша «тайная беседа» будет под вино, — тихо говорит она. — Но, знаешь… так действительно легче.       Гермиона улыбается в ответ, и внутри появляется странное чувство: будто они обе стоят на краю чего-то опасного, но шагнули туда вместе.       Ночь обнимает башню прохладой. Вино в бокалах тёмное, густое, и каждая капля греет изнутри, снимая оковы с языка. Джинни сидит рядом, плечо к плечу с Гермионой, но видно, что внутри её всё клокочет. Она долго молчит, будто решает, стоит ли идти дальше.       Наконец она делает глоток и ставит бокал на камень.       — Есть ещё кое-что, чего я не говорила днём.       Гермиона напрягается, сердце ускоряет ритм.       — Что именно?       Джинни отводит взгляд, пальцы нервно перебирают край мантии.       — Лаванда… она не просто таскается с ними. Она сдружилась с Гарри. Слишком близко, — голос её дрожит, и в нём слышится смесь ревности и боли. — С тех пор, как была та вечеринка… он словно избегает меня. Не смотрит, не говорит лишнего. А с ней — смеётся, доверяет ей.       Гермиона чувствует, как внутри всё сжимается. Картинка ужина снова всплывает перед глазами: Гарри и Рон, Лаванда рядом, её звонкий смех. И мысль о том, что Гарри отворачивается от Джинни, жжёт ещё сильнее.       — Гарри… — шепчет она, не находя слов.       Джинни горько усмехается.       — Да, Гарри. Великий Избранный. Даже он имеет право на глупости. Но видеть, как он выбирает её вместо меня… вместо нас обеих… — она зажмуривает глаза, и в них блестят слёзы.       Гермиона осторожно кладёт руку на её ладонь. В груди у неё поднимается злость на Лаванду, боль за Джинни и странная, едкая ревность, которую она не хочет признавать.       Джинни вздыхает и продолжает уже тише:       — И ещё… насчёт шпиона. Это не просто кто-то из рядовых. Орден говорил — это человек из ближайшего круга Тёмного Лорда. Тот, кому он доверяет настолько, что открывает свои планы.       Гермиона вскидывает голову, сердце бьётся, как молот.       — Ближайший круг? Но тогда…       — Тогда всё опаснее, чем мы думаем, — перебивает Джинни. В её голосе — страх и решимость. — Если он играет двойную игру, любая ошибка может стоить ему жизни. И не только ему.       Мир вокруг будто темнеет. Гермиона чувствует, как от этих слов холод пробегает по спине. В груди тяжело, словно воздух стал гуще.       — И есть ещё кое-что, — добавляет Джинни совсем тихо, почти шёпотом. — Я видела, как Гарри пишет письма, которые не отправляет совами. Он прячет их. Думаю… он пишет Сириусу. Но ведь его больше нет.       Гермиона замирает, бокал в её руках дрожит.       — Он… может, он пишет самому себе. Чтобы не сойти с ума.       — А может, кому-то ещё, — шепчет Джинни.       Тишина снова накрывает башню, но теперь это не пустота, а гулкая тяжесть. Они обе понимают: мир вокруг трещит по швам, и правда, которую узнали сегодня, лишь первая капля в буре.       Гермиона делает глоток вина, ощущая, как оно жжёт горло.       — Спасибо, Джинни, — говорит она хрипло. — Даже если от этого только страшнее.       Джинни слабо улыбается и вытирает уголки глаз.       — Я знала, что смогу сказать это только тебе.       И Гермиона чувствует: несмотря на всё, именно здесь, на холодной башне, с бокалом вина и тяжёлым разговором, она снова нашла подругу, на которую можно опереться.       Бокалы уже почти пусты, и в голове у Гермионы приятно гудит. Вино разливается теплом по венам, делает слова мягче, а паузы — не такими тягучими. Джинни сидит, поджав ноги, её щёки порозовели, глаза блестят — и не только от алкоголя.       — Ты когда-нибудь задумывалась… — начинает она, глядя на звёзды, — кто может быть этим шпионом?       Гермиона медлит, проводит пальцем по ободку бокала.       — Я думала. Но если это кто-то из ближайшего круга… — голос её дрожит, — значит, человек рискует жизнью каждую секунду. Ошибка — и конец.       Джинни поворачивается к ней, глаза её становятся серьёзнее.       — У меня иногда в голове мелькает: а что, если это кто-то, кого мы знаем?       У Гермионы внутри всё сжимается. Она невольно вспоминает сегодняшние взгляды с Драко, его усталые глаза, его слова о снах. И тут же отталкивает мысль.       — Не знаю… Но если это так, значит, он играет на грани.       Джинни делает глоток вина, морщится и усмехается.       — Вот что страшно, Гермиона. Мы можем сидеть рядом с человеком, который двойной агент, и даже не знать об этом.       Эти слова обжигают Гермиону. Она чувствует, как сердце ускоряет ритм. А вдруг… Но она не позволяет себе додумать до конца.       Чтобы сменить тему, она спрашивает:       — А как ты сама относишься к тому, что Гарри… заменил меня на Лаванду?       Джинни горько смеётся, опрокидывает остатки вина в бокале и ставит его на камень.       — Смешанный коктейль, знаешь ли. Злость, обида… и ещё ревность. Я вижу, как он улыбается ей, как доверяет ей. А я… я будто невидимая рядом.       Гермиона опускает взгляд, и в груди поднимается волна боли.       — Я понимаю. Мне тоже больно. Они были моей семьёй. А теперь… смех с Лавандой вместо меня.       Джинни смотрит на неё и вдруг кладёт ладонь на её руку. Её пальцы тёплые, крепкие.       — Но они дураки. Лаванда — это пустота, оболочка. А ты… ты — сила. И они ещё пожалеют, что выбрали её вместо тебя.       У Гермионы щёки горят, глаза блестят. Вино мешается с эмоциями, и всё кажется ярче, острее. Она сжимает руку Джинни в ответ.       — Спасибо. Ты единственная, кто так говорит.       На губах Джинни появляется усталая улыбка.       — Потому что это правда.       Они замолкают, слушая, как ветер треплет края мантии. И Гермиона чувствует, что впервые за долгое время не одна — рядом есть кто-то, кто тоже ранен, но всё равно держится.       Ночь вокруг становится глубже, звёзды горят ярче. Вино почти закончилось, но между ними будто стало теплее. Гермиона крутит пустой бокал в руках и вдруг решается:       — Джинни… а почему тебе не нравится Гарри?       Джинни вздрагивает, чуть морщится, будто вопрос задел за живое.       — С чего ты взяла?       — Ну… — Гермиона смущённо пожимает плечами. — Все всегда думали, что между вами что-то есть. Даже я. Вы же… подходите друг другу.       Джинни отворачивается к небу. В её глазах отражается луна, и на секунду кажется, что она сейчас рассмеётся или отшутится. Но вместо этого она долго молчит.       — Это… не так просто, — тихо произносит она. — Гарри… он слишком… он всё время где-то в битвах, в пророчествах, в своих войнах. Мне не хочется быть просто очередным пунктом в его списке обязанностей.       Гермиона смотрит на неё внимательно.       — Но всё-таки… у тебя есть кто-то, кто тебе нравится?       Щёки Джинни заливает румянец, и она резко делает вид, что поправляет волосы, чтобы скрыть это.       — Может быть. — Голос становится мягче, ниже. — Но это не тот, о ком думают все вокруг.       Гермиона прищуривается, хочет спросить дальше, но видит, как Джинни упрямо сжимает губы. И решает отпустить.       Вместо ответа она достаёт из кармана сигареты. Под пальцами знакомый картон пачки, она вытаскивает одну, щёлкает палочкой — кончик вспыхивает огнём.       Джинни хлопает глазами.       — Гермиона! Ты куришь?!       Та усмехается, делает затяжку, выпускает дым в ночное небо.       — Иногда. Помогает… не думать.       Джинни смотрит на неё так, словно видит впервые. В её взгляде смешиваются шок и восхищение.       — Ты… изменилась.       — Может, наконец стала собой, — отвечает Гермиона, и на губах у неё появляется лёгкая улыбка.       Джинни качает головой, но улыбается в ответ, мягко толкает её плечом.       — Ты невозможная.       Они сидят рядом, ближе, чем когда-либо. Между ними нет привычной школьной роли «золотой Гриффиндорки» и «маленькой сестры Рона». Есть только две девушки, которые делятся тайнами, дымом и ночным ветром.       И в груди у Гермионы рождается странное, но тёплое чувство: как будто именно эта ночь станет началом чего-то нового между ними.       Луна поднимается выше, и холодный воздух всё сильнее пробирает сквозь мантию. Гермиона выпускает очередное облако дыма, наблюдая, как оно растворяется среди звёзд. Джинни молчит, обхватив колени руками, и кажется совсем не той дерзкой Уизли, которую все привыкли видеть. Сейчас в ней есть что-то хрупкое, ранимое.       — Думаешь, мы вообще переживём всё это? — тихо спрашивает Джинни, не глядя на Гермиону. — Войну, крестражи, Тёмного Лорда?       Гермиона замирает. Её пальцы чуть дрожат, когда она стряхивает пепел.       — Я должна в это верить. Иначе зачем всё? — голос у неё мягкий, но в нём слышится напряжение.       Джинни поворачивает голову, изучает её взглядом.       — Но ты же тоже боишься.       Гермиона усмехается, криво, горько.       — Каждый день. Боюсь, что не справлюсь. Что предам их ожидания. Что потеряю себя.       Джинни чуть улыбается, и в её глазах блеск сочувствия.       — Никогда не думала, что услышу это от Гермионы Грейнджер.       — Даже у меня есть слабости, — отвечает Гермиона, затушивая сигарету о камень. — Просто обычно я их хорошо прячу.       На секунду между ними воцаряется тишина. Только ветер играет в волосах, только свечи где-то внизу мерцают в окнах замка.       — Знаешь, чего я боюсь? — Джинни прижимается лбом к коленям, а голос её становится едва слышным. — Что всё кончится… и я никому не буду нужна. Гарри пойдёт дальше, Рон — тоже, все найдут своё место. А я останусь просто младшей сестрой, которая была рядом в трудные времена.       Гермиона кладёт руку ей на плечо.       — Это неправда. Ты сильнее, чем думаешь. И нужнее, чем сама понимаешь.       Джинни поднимает глаза, и в них блестят слёзы, но она улыбается.       — А ты слишком добрая для такой страшной войны.       Гермиона усмехается, чуть наклоняется ближе.       — А ты слишком упрямая, чтобы дать войне тебя сломать.       Они обе смеются — тихо, но искренне. Смех смешивается с вином, с дымом, с ночным холодом. И в этот миг напряжение растворяется, остаётся только близость.       Гермиона чувствует: Джинни стала для неё куда больше, чем просто подруга Гарри или младшая Уизли. А Джинни — что рядом с Гермионой можно быть настоящей, без маски.       И когда они наконец встают, чтобы спуститься вниз, у обеих на душе чуть легче. Да, впереди — страхи, тайны и война. Но хотя бы эту ночь они поделили пополам.

*****

      Ванная старост сияет, словно хрустальный дворец. Огромная мраморная чаша наполнена водой, поверхность искрится мягким светом свечей, а по воздуху плывёт тонкий аромат жасмина. Пар поднимается вверх, оседает на витражных окнах и стенах, превращая всё вокруг в туманную сказку.       Драко стоит у края бассейна, снимает мантию и краем глаза наблюдает за Асторией. Она уже опустила руку в воду, её волосы спадают на плечи мягкой волной, а в глазах отражаются сотни огней от свечей.       — Ты выбрал лучшее место для примирения, — говорит она с лукавой улыбкой. — У тебя талант.       Драко усмехается, шагает к ней ближе.       — Я Малфой. Мы не умеем делать мелочи.       Она качает головой, сдерживая смех, и брызгает на него водой с кончиков пальцев.       — Вот ещё, теперь будешь хвастаться романтикой?       Он смеётся впервые за долгое время — легко, без тени напряжения. Вода летит в ответ, и через минуту они оба уже смеются громко, как дети, разбрасывая капли по мраморным плитам.       Когда смех стихает, Астория скользит в воду, откидывается на спину, её волосы расплываются, как золотая корона.       — Знаешь, — тихо говорит она, глядя в потолок, — я сердилась на тебя. Но вот сейчас… чувствую себя самой счастливой.       Драко садится на край бассейна, опускает руки в воду, и его пальцы находят её ладонь. Тепло от её кожи проходит сквозь всё его тело.       — Я идиот, что уехал, — признаётся он. — Но ты для меня — то, что держит меня в этом мире.       Астория поворачивает голову, её глаза блестят от света свечей и капелек воды.       — Ты умеешь говорить красиво. Но я верю тебе.       Он наклоняется и целует её — сначала мягко, потом чуть глубже. Вкус её губ, сладкий запах жасмина и горячий пар сливаются в один вихрь, от которого кружится голова.       В этот миг все тени, что терзали его последние дни, отступают. Видения, тайны, чужие воспоминания — всё исчезает. Есть только она.       Астория смеётся сквозь поцелуй, прижимаясь ближе.       — Вот так, Малфой. Запомни: уезжать без меня — преступление.       — Обещаю, — шепчет он, касаясь её щеки. — Больше никогда.       И впервые за много дней он чувствует не вину, не смятение, а настоящую любовь — яркую, как эти свечи, и тёплую, как вода, в которой они утонули друг в друге.       Вода приятно обволакивает тело, свечи отражаются в её поверхности, а смех Астории разносится по высоким сводам. Она сидит напротив Драко, волосы прилипли к влажной коже, щеки раскраснелись от тепла и веселья.       — Помнишь, — говорит она, слегка брызгая на него, — как ты впервые пригласил меня на прогулку по садам поместья Малфоев?       Драко поднимает брови, усмехается.       — И как ты заявила, что сады выглядят слишком ухоженными?       Астория смеётся звонко и искренне.       — Ну так и было! Я тогда решила, что ты возненавидишь меня за это.       — Я… наоборот, понял, что хочу слышать твои колкости всю жизнь, — отвечает он, улыбаясь краем губ. И сам удивляется, как легко даются ему эти слова.       Она подплывает ближе, её глаза блестят, и вдруг, словно в игре, она плескает ему в лицо водой.       — Ах вот как!       Драко отплёвывается, смеётся так, что сам себе кажется чужим. Лёгкий, свободный, не связанный ни с проклятиями, ни с тайнами. Он хватает её за талию и притягивает к себе, поднимая вихрь брызг.       — Хватит! — смеётся она, но не вырывается. — Ты похож сейчас на мальчишку, который впервые влюбился.       Он прижимает её ближе, вдыхает запах её волос, влажных и тёплых.       — Может, так оно и есть.       Астория обнимает его за шею, утыкается носом в его плечо.       — Я люблю, когда ты такой. Настоящий. Без всех этих масок.       У Драко внутри что-то мягко отзывается. Словно груз, который он носил всё это время, на миг становится легче. Он гладит её по спине, и в груди рождается странная смесь радости и тоски: радости от того, что она рядом, и тоски от того, что не может дать ей всего себя без остатка.       Они ещё долго болтают и смеются, вспоминая, как однажды Блейз подшутил над ними, закрыв их в библиотеке на ночь; как Астория в детстве мечтала завести сову, но отец подарил ей павлина; как Драко однажды по глупости попытался сам приготовить зелье от простуды, а в итоге покрасил волосы в зелёный.       Смех и лёгкость переплетаются с поцелуями и объятиями, и ванная старост становится для них убежищем, где нет ни войны, ни страха, ни чужих видений. Есть только двое — мальчик и девочка, которые на мгновение разрешили себе быть счастливыми.       Вода постепенно остывает, свечи догорают, бросая мягкие тени на стены. Астория, всё ещё прижавшись к Драко, лениво проводит пальцем по его плечу, словно не хочет отпускать этот момент.       — Нам пора, — шепчет она, но голос её звучит так, будто сама себе не верит.       — Я бы хотел, чтобы время остановилось, — отвечает он. И это звучит не как красивая фраза, а как признание.       Они поднимаются из воды, и пар укутывает их, словно нежный кокон. Драко накидывает ей полотенце на плечи, и Астория смеётся, когда он, как заботливый идиот, пытается ещё и вытереть её волосы.       — Малфой, ты выглядишь так, будто у тебя пять сестёр, — подшучивает она, отталкивая его руку.       Он усмехается, закатывает глаза, но внутри чувствует, как сердце наполняется теплом. Он снова видит в ней ту Асторию, которая всегда возвращает его к жизни, вытаскивает из тьмы.       Они выходят из ванной, босые шаги звучат по мрамору, и тишина коридора встречает их после веселья. Драко задерживает её у дверей, берёт за руку.       — Спасибо, — говорит он тихо.       — За что? — удивляется она.       — За то, что напомнила мне, кто я. — Он смотрит в её глаза чуть дольше, чем обычно, и там отражается всё: нежность, страх, благодарность.       Астория улыбается мягко, касается губами его щеки.       — Не забывай, Драко. Ты — не только Малфой.       Он кивает, но внутри чувствует щемящее противоречие. С одной стороны, он снова нашёл в себе любовь к ней — настоящую, живую. С другой — тяжесть чужих видений давит на грудь.       Когда он ложится в своей спальне, то ещё ощущает на коже тепло её прикосновений, слышит её смех в ушах. Но стоит закрыть глаза — и вновь накатывают образы, которых он не выбирал: чужие воспоминания, чужие чувства.       И в этот момент Драко понимает: как бы он ни держался за Асторию, часть его души ускользает туда, где совсем другая история.

*****

      Коридоры замка окутаны тишиной, факелы потрескивают, бросая длинные тени. Гермиона и Джинни идут рядом, их шаги звучат гулко в пустых переходах. Обе слегка согреты вином, и в этом тепле есть что-то большее, чем просто алкоголь.       Джинни, укрывшись плотнее мантией, смеётся тихо, почти шёпотом:       — Никогда не думала, что буду сидеть с тобой на башне и пить вино, Грейнджер.       Гермиона усмехается, но её взгляд мягкий.       — А я никогда не думала, что ты доверишь мне свои тайны.       Они замолкают на секунду, и это молчание не тягостное, а уютное. Их плечи время от времени соприкасаются, и от этого у Гермионы внутри появляется чувство странного спокойствия. Я не одна.       Когда они подходят к портрету Полной Дамы, та приподнимает бровь, заметив лёгкий румянец на их лицах.       — Ну и поздно же вы… Пароль?       Джинни быстро отвечает, и картина отъезжает в сторону.       Они входят в тёплую гостиную. Огни камина ещё горят, освещая красные кресла и рассеянные книги. Атмосфера такая спокойная, что после ночного разговора кажется почти нереальной.       — Спасибо, что пошла со мной, — тихо говорит Джинни, задерживая Гермиону за локоть. — Мне правда было важно.       Гермиона смотрит на неё и чувствует лёгкий трепет в груди. Она сжимает её руку чуть сильнее, чем нужно.       — Спасибо, что доверилась.       Их взгляды встречаются, и в этом есть что-то новое, не до конца осознанное. Но обе решают ничего не говорить.       Прежде чем скрыться под одеялом, Гермиона думает о Джинни. И, когда она закрывает глаза, сердце бьётся быстрее, чем обычно. В груди — тяжесть от услышанного, но поверх неё лежит новое чувство: будто сегодня ночью она снова обрела кого-то, кто будет рядом.

*****

      И ночь сплетает тонкую нить между теми, кто должен оставаться врагами.       Они засыпают в разных постелях — но сны снова найдут их.       И в этих снах будет больше правды, чем в реальности.       Гермиона, сжимающая в памяти доверительный взгляд Джинни.       Драко, убаюканный смехом Астории.       Они держались за тех, кто был рядом… и всё же ощущали друг друга.       Мир неумолимо меняется.       И чем дальше они идут, тем сильнее прошлое и настоящее переплетаются.       Как две реки, что рано или поздно встретятся в одном русле.