Echoes of Mairon

***

Элронд, полуэльф, на протяжении своей долгой жизни не раз оказывался в положении, где ступни теряли опору, а мысли сворачивались в бесконечный лабиринт. Впервые это случилось в детстве, когда отец — Эарендиль, удостоенный чести бродить среди звёзд — исчез навсегда, оставив мальчика с вопросом, от которого не убежать: «почему он стал не человеком и не эльфом, а тем, кого все называли «полукровкой»?» С годами привычка ощущать себя обрывком целого превратила вечную пустоту в груди, словно отлитую по отцовскому отсутствию, в нечто почти священное. Эта рана, физическая лишь в воображении, стала клеймом его судьбы — доказательством того, что незавершённость, как и боль, не исчезает. Она становится частью тебя, вытесняя всё остальное. — Ты в здравом уме, Исилдур, — произнёс Элронд, делая заметку на потрёпанном свитке. Если бы он знал, что король спросит о целительстве, взял бы новые пергаменты. — А разве я когда-нибудь терял рассудок? — юноша не отрывал взгляда от решётки окна. За ней простиралась долина — корни, вплетённые в землю бывшим мореплавателем Элендилем, теперь будто цеплялись за лодыжки сына, не позволяя взлететь выше, чем высота дворцовых стен. Элронд понимал его. План Исилдура казался безумным, но в его глазах читалась не безнадёжность — огонь того, кто видит путь, пусть и невидимый другим. — В Ривенделле всегда найдётся место для тебя, — мягко сказал он, садясь рядом на край кровати, соблюдая дистанцию, как подобает лорду перед наследником престола. — Но это ваше королевство, лорд Элронд. Я жажду своего. — Нет, — Элронд покачал головой. — Ривенделл — не королевство. Это святилище, где не бывает владык и слуг. Здесь даже смертный путник может отдохнуть, не боясь быть изгнанным. Исилдур горько усмехнулся: — Кто первым нарушит твой высокий идеал, когда узнает, что Валинор больше не доступен смертным? Думаю, гномы. Они ненавидят эльфов сильнее всех. В горле Элронда встал ком. Он сглотнул, чувствуя, как ядовитая волна поднимается из глубин: — Откуда ты это знаешь? Но в ответ Исилдур лишь отвёл взгляд, и Элронд понял: в этом мальчике, чья кровь хранила память Нуменора, раскрылся трещиной пророческий дар. Его видения были не бредом. К чему-то подобному он уже прикоснулся однажды — при смерти отца. Тогда в небе расцвела звезда, а в сердце ребёнка осталась дыра, выстланная той же ледяной тьмой, что теперь кралась в глазах будущего повелителя Гондора. — Мне снятся сны… — прошептал Исилдур, сжимая кулаки. — Такие, от которых, просыпаясь, задыхаешься от ужаса. Они реальны, как боль в груди, как пепел, оседающий на языке. В них я стою лицом к лицу с ним… с Сауроном. Я чувствую: мне суждено сражаться. Победить тьму раз и навсегда. Элронд положил руку на плечо юноши, но тут же услышал: — Он здесь, сейчас. Не в тюрьме Валар. Он — воздух, которым мы дышим. Вода в родниках. Солнце над головой. И он приближается. Взгляд Элронда метнулся к окну. Там, где раньше цвели сады Элендиля, ползла густая чёрная жижа — словно сама земля истекала кровью. Чьи видения сбылись? — мелькнула мысль. Тот, кого Саурон назначил себе наследником… или того, кто должен его остановить?

***

— Сделаем колыбель для вашего наследника, леди. Галадриэль вонзила лопату в землю, но орудие тут же выскользнуло из её рук. Гелиарнос, верный слуга её отца, подхватил инструмент прежде, чем он коснулся земли. Она не возразила — пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто всё ещё впиваясь в чернозём. — Просьбы Саурона становятся всё нелепее, — сухо бросила она, вытирая руки о бриджи. Тёмные пятна расползались по серой ткани, как предзнаменования. Митрандир смиренно последовал за ней в дом, пряча раздражение. Месяц назад в Залах Мандоса Саурон предложил ему сделку: «Я знаю, как исцелить Средиземье». Чума, терзавшая земли, не отступала — а демон, похоже, владел ключом к её тайне. — Он не просит свободы, — настаивал волшебник. — Только право создать колыбель. — И что? — резко обернулась Галадриэль. — Ты всерьёз веришь, что творец Некромантии способен на добро? — Я верю, что даже сгнивший корень может дать побег, если в почве хватит силы, — парировал Митрандир. Она замерла. За месяц он научился читать её без слов: дрожащие пальцы на выпуклом животе, взгляд, бегущий к картинам, где Саурон касается ребёнка. — Он назвал его «полукровкой», — тихо сказала она, и голос, всегда ледяной, дрогнул. — Мерзким уродом. Митрандир подошёл ближе: — Саурон не тронет его. — Он уже тронул! — вырвалось в истерике. — Всё внутри меня отравлено им! Пауза. Где-то упала капля воды, искажая тишину. — Тогда дайте Саурону хозяина, — неожиданно предложил Митрандир. — Что? — Его суть — служить. Когда-то он отдал себя Морготу. Затем попытался создать для себя идола в лице людей. Но Средиземье отвергло его. А если дать ему нового повелителя? Того, перед кем он склонится по собственной воле? Галадриэль медленно подняла голову, и в её глазах вспыхнуло нечто давно забытое — надежда. — Вашего ребёнка, леди, — мягко закончил Митрандир. — Если Саурон создаст колыбель для него, связь будет закреплена. Вы станете не просто матерью — вы станете его высшим судьёй. А он… — уголок губ волшебника дрогнул в почти улыбке, — будет вынужден исцелять мир, чтобы защитить то, что сам ненавидит больше всего. Свою кровь в чужом ребёнке. Галадриэль посмотрела на свои руки, чёрные от земли. Чужом ребёнке. Но разве когда-нибудь она хотела этого? Ребёнка, который растёт в ней, как чума? — Хорошо, — прошептала она. — Пусть делает колыбель. А где-то в глубинах Мандоса Саурон, скованный цепями из песен Валар, улыбнулся.

***

Серебряное кольцо мерцало в свете свечей, когда Аэгнор перебирал его в своих тонких пальцах, залюбовавшись тонкой филигранью и переливающимся камнем в центре. Нения, кольцо из адаманта. Его захлестнула волна грусти, словно кольцо вызывало все чувства его носителя, усиливая их в тысячи раз. Над лордом Аэгнором висела меланхолия. Меланхолия и… страдание. — Милорд? — Неуверенный голос Бронвин прервал его грёзы, из которых внезапно возникло её лицо. Он быстро сунул кольцо в карман мантии и повернулся лицом к ученице. — Последние методы лечения дают хорошие результаты, — сообщила Бронвин, ее глаза светились осторожным оптимизмом. — Серое легкое все еще сохраняется, но настойка ателаса в сочетании с силой Неньи… она словно успокаивает саму их феа, позволяя хрёа начать связывать себя обратно естественным образом. Его взгляд скользнул к карману, где было спрятано кольцо. — Почему ты оставил сына в Ривенделле? — Вырвалось у него прежде, чем он успел оподумать. Бронвин вздрогнула, ее глаза расширились. — Я… потому что там он в безопасности. Болезнь не добралась до Ривенделла, как бы он ни был защищен… Аэгнор резко поднялся с табурета. — Если ты хочешь уйти с Арондиром, я благословляю тебя. — Его голос звучал холодно даже для его собственных ушей. Почему он отталкивал ее? — Тебе не следовало этого слышать, — прошептала Бронвин, ее щеки окрасились краской. Она подняла подбородок. — Но раз уж так случилось, единственное, что я могу сделать сейчас, — убедить тебя, что мое сердце полностью посвящено этой работе. Нашим пациентам. Ради… тебя. — Мы оба знаем, что это не так, Бронвин. Он отвернулся от нее, сцепив руки за спиной и уставившись невидящим взглядом на полки, выстроившиеся вдоль стен. За мгновение до этого на его черты словно опустилась вуаль, скрыв потрясение, которое было всего несколько мгновений назад. Когда он снова заговорил, его тон был отстраненным. — Это не болезнь плоти. Это болезнь разума. Мы лечили не тот орган. Бронвин уставилась ему в спину, и ее едва не переломило пополам от безразличного шока. — Разума? — повторила она, придвигаясь к нему. — Но симптомы — кашель, жидкость в легких… — Это всего лишь физические проявления более глубокой болезни. — Взгляд Аэгнора был отрешенным, его разум неистово работал. — Ателас и сила кольца успокаивают дух, даруя мир и облегчая страдания. Он повернулся к ней лицом, став на три головы выше, чем она, когда надел кольцо силы обратно на палец. — Черная жижа, запятнавшая Средиземье, убивающая рыбу, урожай, иссушающая землю, — это материализованное страдание. — Как мы можем лечить болезнь разума? Мы — целители, а не читаем мысли. На губах Аэгнора заиграла беззлобная улыбка. — Нет, не читаем. — Но тогда… если это не было какое-то ужасное заклинание, то его не мог наложить Саурон. Если только Темные Властелины не испытывают вдруг угрызений совести и… ну, мук. Аэгнор покачал головой, еще раз перевернув Нени на пальце. — Нет. Это был не Саурон.

***

      В мерцающем пространстве между мирами процессия эльфийских кузнецов торжественно шествовала в Залы Мандоса — потомки Лутиэн Тинувиэль, получившие пропуск в это предельное царство между физическим и духовным. Молоты, щипцы, долота и наковальни из митрила сверкали в их руках и на их плечах. Те, кто владел землей и камнем, тащили глыбы мрамора, гранита и обсидиана. Скульпторы принесли свои лучшие резные инструменты, сделанные из драгоценных камней и адаманта. Все двигались с благоговейной целеустремленностью под направляющим присутствием Митрандира. Саурон взирал на них из своей бесплотной тюрьмы, нервируя эльфов. Митрандир встретил злобный взгляд Темного Властелина с посохом в руке и встал на линии его зрения, намеренно давая эльфам возможность разобраться с инструментами. Митрандир поднял посох, и в воздухе перед ним вспыхнуло ослепительно-белое пламя. Вырвавшееся наружу пламя было чистым и неземным, оно висело в воздухе и освещало своим блеском окружающее пространство. Казалось, что сияющее белое пламя исходит изнутри самого Митрандира, словно посох был продолжением его существа. Оно танцевало и мерцало перед ним, озаряя своим чистым светом темные просторы. Из пламени исходил низкий гудящий звук, словно хор, поющий в гармонии. Это было священное пламя, рожденное из Тайного огня Эру, и оно горело с сиянием, способным ослепить глаза смертных. Словно солнце было заключено в ореол чистого огня. — Узрите Пламя Нетленное, божественную искру в сердце Эа. Саурон отшатнулся перед обжигающей чистотой, шипя сквозь стиснутые зубы. Огонь осветил решительные лица эльфийских кузнецов, которые начали строить вокруг него кузницу. Гэндальф наблюдал за процессом, в самом центре которого плясало Нетленное пламя. Он повернулся лицом к Саурону, который стоял, заключенный в клетку из холодного железа, в прекрасном облике, который любила смертная леди Галадриэль. — Она не дала согласия на колыбельку, — объявил Гэндальф. — Придется сделать что-то… поменьше. По жесту Митрандира железные прутья клетки начали плавиться и менять свою форму, извиваясь, как змеи, по воле волшебника. Они обвились вокруг лодыжек и запястий Саурона, образуя длинные цепи, которые давали ему достаточно свободы, чтобы работать. Гэндальф окинул его суровым взглядом. — Пламя будет направлять твою руку, но сердце твое должно быть искренним. Саурон шагнул вперед, цепи тихо звякали при каждом движении. Он осмотрел разложенные перед ним инструменты, провел пальцем по кромке митрилового зубила, погладил щипцы, словно приветствуя старых друзей. Он потянулся к молоту, изъятому в Гватло, вырванному из его рук и теперь выложенному перед ним эльфийскими кузнецами. Молот Феанора. Гэндальф стоял в стороне, не сводя глаз с Саурона. Он мог лишь надеяться, что корысть Темного Властелина перевесит его злобу. Пока летели искры и звенел металл под инструментами Саурона, Гэндальф беззвучно молился Валар. Пусть эта авантюра окупится, подумал он. Пусть свет пламени Илуватара сожжет тьму, хотя бы на этот раз.

***

Из дневника Маэглина, бывшего нолдорского принца Гондолина: Моргот пытался искалечить нас разными способами. Он ненавидел прежде всего эльфов, но один факт его неприязни к нам не означал, что его творчество когда-либо было крамольным по отношению к другим. Костры Ангбанда ревели и шипели, жар обжигал мою преображенную плоть орка, теперь черную и искаженную жестокостью Моргота. Но даже эта боль не могла сравниться с тем, что я увидел в подземельях Темного Властелина. Я помню это отчетливо — заглянув в трещину в обсидиановых стенах, я увидел Моргота, возвышающегося над закованной в цепи фигурой, высочайшей, но скукоженной. Прикованный к стенам крепости, словно замурованный в материю ее создания. Часть чудовища. Плеть Моргота треснула, разрывая плоть духа. Майрон поднял голову, лицо его было залито икором, а глаза пылали вызовом и ненавистью. — Отпусти меня в Средиземье, и я выкую тебе твою награду. В этом я клянусь. Жестокая улыбка расплылась по лицу Темного Властелина. — Да будет так. Но слушай меня, Огонёк: потерпишь неудачу и будешь жаждать чего-то столь же сладкого, как боль. Договорившись, Моргот воздвиг могучий Тангородрим, а у его основания построил колоссальную кузницу для Майрона, самую огромную из когда-либо созданных. Бушующие реки огня раскаляли угли величиной с валун, стены были испещрены нечистыми рунами, а тени вились по всем углам. Здесь Майрон трудился без устали. Из своего унылого уголка я наблюдал, как Моргот гневается на своего пленного слугу. — Неужели эта жалкая безделушка — все, на что способны твои хваленые умения? Искривленная масса шлака разбилась о стену. Майрон ничего не ответил, лишь вздрогнул, когда зазубренный металл разорвал его плоть, и продолжил свое безнадежное занятие, разжигая белое пламя. Его цепи были слишком короткими, что явно утяжеляло его и затрудняло труд. Я знал, что он стремился создать, сравниться со священными Сильмариллами Фэанора, которые Берен вырезал из самой короны Моргота. Задача, которую Майрон неоднократно портил, превращая ее в невозможное, непреодолимое испытание в надежде, что Темный Властелин окажется с пустыми руками. Кто знает, какую мерзость мог сотворить, пока Моргот стоял рядом с ним, вливая в процесс всю свою злобу и ненависть. Злоба Моргота и мучительный труд Майрона, стремящегося создать великое и ужасное творение… Моргот без устали издевался над своим пленником. — Мой огонёк, горящий так ярко, — усмехался он, возвышаясь над сгорбленным Майроном. — Как быстро ты погаснешь? В Майроне не было ничего маленького, чтобы называть его уменьшительным именем. Даже в поклоне и сгорбленном виде его красота оставалась неизменной. Волосы, сияющие золотом и медью, глаза — подобие расплавленного серебра, скульптурная форма совершенной грации — вечное великолепие Мейрона заставляло стыдиться самих звезд. Только его страдальческий взгляд и израненная плоть говорили о его мучениях. — Она никогда не любила тебя, — прорычал Моргот с ядом в голосе. — Твоя Мелиан, круглолицая и с ребенком. Неужели ты верил, что она твоя? Она сговорилась со своим эльфийским любовником, чтобы погубить тебя, и ты добровольно пошел на верную гибель! Теперь ты убедился в злой природе любви? Майрон вздрогнул, по его испачканным сажей щекам потекли слезы. Я никогда не знал, что боги способны любить. Всегда считал это низким и низменным чувством для столь великих созданий. Но, похоже, Мелиан засела в груди Мейрона и пробыла там дольше, чем ему хотелось бы. Пока же Моргот держал в руке нож, с точностью вворачивая его в истерзанную плоть избранного им преемника. — Даже сейчас она трудится, чтобы произвести на свет полукровку, который не принадлежит тебе. Наследника, которого ты так жаждал. Ты один, Огонёк, и никто, кроме меня, не может тебя утешить. Из Майрона вырвался рваный всхлип, и он рухнул на колени. Какая жестокость — разжечь радость, чтобы потом задушить ее! Вряд ли можно представить себе более мерзкую муку, чем жестокое крушение надежд. Моргот с холодным удовлетворением наблюдал за отчаянием своего слуги. — Хорошо запомни этот урок. Для таких, как мы, нет любви, есть только сладкие объятия власти и разрушения. А теперь возвращайся к своим трудам — и больше не подводи меня. Пошатнувшись, Майрон поднялся на ноги и, пошатываясь, вернулся к пламени. Глядя, как его плечи снова сгибаются под тяжестью его страданий, я понял, что его душа никогда не исцелится от этих тяжких ран, нанесенных Морготом. В звоне молота по наковальне я услышал заунывный вой умирающего духа Майрона.