По ту сторону

      Илия сделал долгий, глубокий вдох и прицелился. Тетива мягко скрипнула над ухом и замерла до своей поры, а глаза юноши тем временем продолжали следить за гунтарскими солдатами, идущими внизу по тропе. Серые шагали вполне уверенно, меж собой не переговаривались и головами по сторонам не крутили. Трое крепких и рослых парней в кожаных нагрудниках, надетых поверх серых форменных курток, сопровождали, надо думать, более важную птицу. Этот, четвертый, ехал за ними верхом и, судя по всему, сладко спал: его болтало в седле из стороны в сторону, отчего его кольчуга с двуглавым орлом на груди мерно позвякивала, а орлиные клювы по очереди зыркали друг на дружку всякий раз, как показывались из-под складок подбитого мехом плаща.       За спиной фыркнул кто-то из товарищей, но Илия не шелохнулся. Ровным счётом ничего смешного! Особенно, если принять в расчёт опасно тонкую ветку, на которой он кое-как примостился и от которой, ко всему прочему, сквозь тонкую подошву сапог уже начинает припекать пятки… О, если бы можно было каким-то волшебным образом ненадолго перекинуться жаворонком! Он вспорхнул бы со своей ветки вверх и поднялся бы над макушками этих исполинских деревьев, стоящих до того тесно, словно когда-то давным-давно они попросту уснули в этой глуши, встав плечом к плечу, – и тогда ему наверняка удалось бы разглядеть Сеганну. С птичьей высоты на горизонте показалась бы её широкая, гладкая голубая лента, что надвое режет зелёное густолесье аккурат с севера на юг… Но пока что ему назначено сидеть здесь, а здесь, где в воды Великой реки, прорубая себе дорогу сквозь Сломанный хребет, стремит свои воды ворчливая Данат, чащоба, увы, совершенно непроглядная. Зато укрываться в таких лесах самое милое дело. Среди толстых дубовых стволов, в царстве лишайников и ползучих лоз, облитых в нынешнюю пору дурманящими звёздочками млечника, даже целое войско может пройти незамеченным…        Вот потому-то проторённая тропинка, на которую накануне наткнулся альдорский лесной дозор, не могла не вызвать в их лагере лёгкого переполоха. Ни козуль, ни оленьих стад в этой части леса за минувшие три недели не встречали, кабаньих лёжек – и тех поблизости нет. А вот поди ж ты, тропа… Одним словом, любой, кто хоть что-нибудь смыслит в лесной науке, держал бы тут ухо востро.       Илия эту науку выучил на совесть. Впрочем, о своих товарищах, которые вместе с ним под началом Вантрула стерегли сейчас левый берег Данат, он и сам мог сказать ровно то же самое, вздумай его, конечно, кто-нибудь о таком спросить. «Ба! Ежели кто из серых наберётся наглости сунуть туда свой нос, прямо там же найдёт себе и свой последний приют», – заявил этим утром Кенти. И всё же было слегка неспокойно… А ещё очень хотелось опустить лук, разогнуться и прибрать пот со лба. И проклятая ветка уже буквально вгрызалась в пятки!       Наконец лесную тишину прорезал свист. Илия отпустил тетиву. Верховой в плаще завалился набок и, ухвативши слабеющими пальцами короткую, с белым оперением, виновницу своей смерти, выпал из седла. Следом за ним ещё двое серых одним разом повалились на землю. Кто-то из разведчиков, однако, промазал: идущему первым гунтарцу стрела, судя по всему, только ухо слегка зацепила, – во всяком случае, было видно, как он прижал одну из своих ладоней к виску и мигом шмыгнул за лошадиный бок, где и укрылся. Через минуту показались его окровавленные пальцы, которые медленно перебирали вороную гриву, приближаясь к седельной луке.        Илия выругался. Убивать животное не хотелось ужасно, но, как ни узка тропа, а всё ж таки сумей серый забраться на лошадь, его будет уже не догнать. Мальчик закинул свой лук за спину и метнулся, как белка, вниз по стволу. Зацепив курткой торчащий обломок ветки, он в какой-то момент едва не сорвался с дерева, однако милостью провидения всё же приземлился на обе ноги и кинулся к лошади. Поздно! Серый, бросив своё укрытие и оставив тропу за спиной, со всех ног удирал сквозь чащу в сторону реки.        Может, удастся прицелиться ещё разок, снять его прямиком отсюда? – мелькнула у Илии новая мысль. Ведь если дело дойдёт до рукопашной… А вот об этом пока что лучше не думать! – постановил он и бросился вдогонку за гунтарцем.       Сердце бухало, в лицо летели стволы – прямые, горбатые, толстые, они топорщили свои сучья, норовя ухватить, а нет – хотя бы хлестнуть в отместку. Впереди в просветах между стволами мелькала спина удирающего солдата. На долю секунды серый вдруг оглянулся, – Илия, пользуясь моментом, вскинул лук, однако всего лишь лишь срезал макушку тощему молодому деревцу. Где же застряли Вантрул и Кенти, бесы их задери? – стучало в висках. Ведь знают, что один из серых удрал, не могли не видеть. А без них дело, честно сказать, дрянь. Ну догонит он эту гору мышц, дальше-то как быть? В одиночку такого верзилы ему точно не одолеть…        Та же самая мысль, судя по всему, пришла и в голову верзилы, поскольку тот резко остановился и, развернувшись, сделал несколько осторожных шагов обратно. Не менее двух футов превосходной гунтарской стали, которые он при этом потащил из своих ножен, заставили лучника уронить стрелу. Перед ним стоял бывалый воин, настоящий ветеран, это ясно читалось по старым шрамам на его лице и множественным царапинам и щербинам на видавшем виды нагруднике. Сам же Илия к нынешнему дню и полного года отслужить не успел. С началом заварухи в Сеганне барон Грэм-Форст, приходившийся ему дедушкой, выхлопотал для непутёвого внука контракт в регулярные войска, как поступали все мелкопоместные дворяне со своим излишне обременительным потомством. Младший сын младшего сына – выбор, собственно, в таких случаях невелик: либо солдатская куртка, либо роба послушника. Впрочем, по словам деда, оставались ещё некоторые надежды обстряпать выгодный брачный союз, ежели вдруг отыщется лавочник или приказчик, достаточно зажиточный и притом настолько тщеславный, чтобы прикупить своей дочери провинциального дворянчика, не имеющего за душой ничего, помимо звучной фамилии.       Насколько призрачны были дедовы надежды, проверять Илия не стал, – мысль о том, чтобы встать под знамёна наследного принца, показалась ему менее тоскливой. По счастью, он был найден толковым следопытом и совсем скоро назначен в лесной дозор. К несчастью, ни стальной брони, ни длинного меча в разведке не полагается; всё оружие лазутчика – лук да короткий кинжал, и от обоих в этот момент было мало проку. Он уже пожалел, что затеял погоню.       Гунтарец тем временем успел вытащить меч и с рёвом бросился навстречу своему преследователю, однако и лучник к той минуте успел прийти в себя. Один из постулатов лесной науки гласит: Восполнить недостаток силы проворством не только можно, но и должно. Вооружившись этой хитростью за неимением другой, Илия исхитрился успешно уйти от широких, зато не слишком прицельных замахов серого и, улучив момент, поднырнул вперёд, чтобы своим луком подсечь его под коленями. Дурацкая идея, за которую тотчас же и поплатился! Как будто фонарному столбу со всей дури врезал, – ещё успело пронестись в голове, когда правая его рука от плеча до самых кончиков пальцев разве что не одеревенела от отдачи. Серый при этом даже не покачнулся.       Загородившись луком как щитом, Илия поспешил отпрыгнуть назад, но гунтарец оказался проворней и пинком опрокинул его на землю. Одно мгновение – удар сапога, но и удар спиною о землю, кажется, ровно то же самое мгновение! И всё же где-то в промежутке между ними мальчик уяснил: в таком деле, как сбережение собственной шкуры, нет места ни стыду, ни закону. Обычаи войны, общее правило блюсти достоинство перед лицом опасности или смерти, равно как и хвалёная воинская доблесть, которую на любой пирушке рад восславить наёмный трувёр – а старики ещё одобрительно покивают ему головами, – словом, вся эта блажь разом облетает шелухой, когда остриё вражеского меча, просвистевшее в каком-то дюйме от горла, как перину вспарывает прошлогоднюю листву, а сам ты – трясущийся студень – утыкаешься лопатками в невесть откуда взявшийся посередь леса здоровенный камень и со всей отчётливостью понимаешь: на этом – всё…       Меч ещё раз чиркнул о каменную плиту, едва не обрезав Илии косу. Подстёгиваемый страхом, парень со всей силы ногой пнул гунтарца в грудь, а затем, недолго думая, рванул на себя короткое голенище его сапога. На этот раз серого удалось повалить. Лук свой Илия уже выронил и потому схватился за кинжал, который на удивление легко запрыгнул ему в ладонь с тем, чтобы через секунду воткнуться под выпроставшейся наружу грязной серой курткой гунтарца – в белеющий живот, чуть пониже пупка. Бесчестный удар, если хорошенько подумать, но именно в эту минуту в мыслях едва ли не впервые в жизни установилась оглушительная тишина.       Пальцы погрузились в мягкое, в лицо прыснула струя крови и побежала по щеке, а там и дальше на шею – щекотная, тёплая, до отвращения похожая на липкий черничный кисель, что стоял поперёк горла у всех послушников в храмовой общине.       – Ты же… у-убил меня… – пролепетал серый и схватился обеими руками за живот.       Кровь сочилась у него между пальцами, с дурацким шлёпаньем падала на землю, въедалась порчей в дымчато-серебристый мох и траву под его ногами, и казалось слегка нелепым, как много в этом человеке крови. Можно подумать, кабана освежевали… Но не это заставило Илию сжаться в комок: не бегущие всё быстрей черничные ручейки, не дрожащие мокрые губы гунтарца и даже не тот пузырь, что надувался в уголку этих губ и грозил вот-вот лопнуть. Взгляд серого: растерянный и по-детски обиженный, – вот что пригвоздило юношу к месту. Пустить во врага стрелу – это дело другое, привычное. Цель лазутчика умирает быстро и, будучи подстрелена из засады, ничего не ведает о скором конце. Она словно и умирает при этом не взаправду – валится на землю, как городошная чушка, и вся недолга. Чистая смерть. Но уткнуться врагу в лицо и глядеть, как уходит жизнь?.. А сейчас Илия был вынужден именно что уткнуться туда, – лицо нависало над ним беспощадно близко, застывшее, точно восковое, и лишь белки глаз на лице умирающего вздрагивали в немой мольбе: ещё хотя бы на один миг отдалить неизбежное…       Положить конец этому безумию нужно было теперь же, но юноша как будто окаменел. Как будто та каменная глыба, что холодила в эту минуту его лопатки, и его самого некой волшебной силой обратила в булыжник.       А дальше случилось странное. По первости Илии показалось, что воздух в лесу застыл, а следом за тем вдруг вздрогнул и поплыл перед глазами. Какая-то рябь побежала по кустам и деревьям, отчего пришлось даже несколько раз сморгнуть и встряхнуть головой, словно прогоняя от себя неожиданно навалившийся сонный морок. И всё же это никак не могло быть сном: в паре шагов от истекающего кровью солдата действительно сгущались очертания ещё одного человека – едва заметная в сочной майской зелени фигура долговязого и очень худого мужчины. Нарисовавшись в воздухе, фигура медленно поводила головой из стороны в сторону, затем так же медленно, почти текуче подтянулась к умирающему и какое-то время отиралась подле него, как бы выслушивая нечто в его стенаниях, после чего резко опустилась на землю и облапила гунтарца с обеих сторон.       А Илия не шевелился. Не помня себя, не чувствуя ножа в руке, он глядел на то, как туманная фигура, слабо вспыхивая, поглощает последние вздохи солдата. И тот с каждой секундой всхлипывал всё реже и реже, пока не затих окончательно и мешком не упал в листву. Высушенный, выпотрошенный… Мальчик в ужасе отвёл от него взгляд и тотчас увидал то, чего раньше никак не мог заметить: чьи-то кости, уже пожелтевшие и перевитые толстой корявой лозой, прятались среди камней. Разграбленная могила, всеблагие боги! Его угораздило наткнуться на одно из тех мест – священных мест, про которые если и говорили в общине Форста, то разве что самым тихим шёпотом. Вечно голодные призраки, тени ушедших – всё, что осталось от давно минувших колдовских времён…       Пристроив дрожащими руками кинжал в ножны, Илия кое-как нашарил на земле брошенный лук и начал с осторожностью отползать в сторону, стараясь не упускать из виду туманной фигуры. Однако дух поплыл по его следам, ровно как привязанный. И до того сосредоточен он был на вид, этот дух, что от простого смертного не отличить. Так мог бы, кажется, рядовой горожанин – из тех, что зовутся обычно людьми деловыми или же прижимистыми, – выбирать себе на лотке у барышника отрез ткани: с тем же подозрением долго щурить глаза и клонить набок голову, а под конец поинтересоваться, прочна ли ткань и не случилось ли ей, часом, сопреть в дороге. Силы небесные, какую же волю к жизни нужно иметь, чтобы даже после смерти продолжать цепляться за своё жалкое бытие? И сколько лет уже эта нечисть торчит здесь? И как далеко она способна уйти от своей могилы, если увяжется за тобой?..       Разом оборвав все нити его измышлений, призрачная тварь устремилась к новой цели:       – Ты… в-ви-диш-шь? – голос плыл по воздуху, мягкий и вкрадчивый, не слышней, чем дуновение ветерка. Казалось, он, минуя уши, отправляется прямиком в мысли, – нипочём на свете Илия не сказал бы с уверенностью, слышит он его в действительности или только воображает себе этот мерзостный шепоток.       – Прости, добрая душа, я совсем не хотел нарушить твой покой…       – Видишь… Ты видишь! Что ты видишь?!         Пронзительное верещание, сменившее прежний вкрадчивый шелест, заставило Илию вскочить на ноги. Он резко подался назад и чуть сам не разлёгся бок о бок с серым, запнувшись о могильные камни.       – Что! Ты! Ви-ди-иишь! – оглушительные вопли, как гвозди, вколачивались в голову, заставляя мальчика пятиться всё быстрей и быстрей.        Где-то сзади громко треснула ветка. Илия обернулся. На поляну выскочили два лазутчика в одинаковых зелёных куртках с капюшонами, которые, впрочем, в эту минуту болтались за спинами у обоих дозорных. Вантрул и Кенти, будьте любезны! Заметив товарища, дозорные попрятали кинжалы в ножны и, конечно же, видеть не видели той мерзости, что с визгом и подвыванием кружила от них в считанной дюжине шагов.       – Ай, молодец! – Вантрул, запыхавшийся и весь красный, как кусок мяса, подошёл к Илии, чтобы потрепать его по плечу.       Кенти направился прямиком к серому. Надеясь остановить товарища, юноша только и смог, что руку свою поднять, однако сказать ничего не успел: Вантрул не церемонясь залепил ему по спине своей крепкой, увесистой пятернёй.       – Да знаешь ли ты, кто это был? – радостно гаркнул капитан. – Тот, который верхом, а? Ха! Герцог, мать его душу, Меривейл собственной персоной. Считай, первая добрая новость с начала года. Фу-уух… Ну, что сказать… Вперёд бы, конечно, забегать не след… Да какого рожна! Готовь карманы, мелкий, твоя стрела сняла его, небеса – свидетели!       Илия отрешённо кивнул Вантрулу, но сам так и застыл с протянутой в сторону Кенти рукой. А тот в эту минуту как раз прошёлся сквозь визжащего духа и даже глазом при этом не моргнул. Призрак выписывал вокруг Кенти круги, заламывал руки и корчился, – сержант же, обшарив мертвеца и рассовав по карманам всё мало-мальски ценное, что составляло скудные пожитки серого, встал, отряхнул себе коленки и зашагал обратно.       Юноша опомнился и поспешил сунуть непослушные руки под мышки. Не руки – дрова какие-то, право слово! Рука следопыта должна быть верна, а голова холодна. И чего он так растопырился? А ну как начнут расспрашивать? Расспросы – это ненужная головная боль, от них только ещё больше вопросов обыкновенно появляется. Затем всегда следуют ухмылки и подозрительные перешёптывания, а там уже – и моргнуть не успел, как всё разлетелось и разнеслось, и множится дальше, как тучи плодовой мошкары. Но что ещё хуже, стократ подлей, чем самые унизительные шуточки, – так это холодная, притворная вежливость, которую блюдёт всякий здравомыслящий обыватель, когда уверен, что дело имеет с человеком слабого рассудка. Нет уж, дудки! Словечко «чокнутый» в его сторону больше не прозвучит, дважды таких ошибок не повторяют, если только впрямь не ослаб головой. Потерять доверие дозорной братии – считай, то же, что с жизнью распрощаться, и коль скоро ничего непоправимого не случилось, стало быть, нету и ничего сложного в том, чтобы сделать вид, будто вовсе не слышишь жутких воплей, способных, кажется, и мёртвого разбудить…       Он едва не посмеялся над этим определением. Мёртвые не просыпаются. Верней сказать: они никогда не спят.       

~~~

      

 

      Его королевское высочество лорд Талисар Эш-Ври Эндариан, наследный принц Объединённого королевства Альдора – а также принц-рыцарь, что не менее важно, под чьим командованием ныне состояла Первая альдорская армия, каковая по праву считалась в ту пору лучшими войсками его августейшего родителя, Эрвала Эндариана, – ударил кулаком в раскрытую ладонь левой руки, после чего, тихонько насвистывая, направился в сторону командного пункта. Сей пункт в нынешний момент представлял из себя шатёр в центре лагеря, разбитого невдалеке от восточной окраины леса Беханбар, на плоском пятачке, окружённом излучиной Данат, куда войска Его высочества, изрядно потрёпанные, вынуждены были отступить после сражения на берегу речушки, которой по воле невесть какого шутника досталось глупейшее название: Кротовья.       Проиграть бой у Кротовьей, – как ни крути, это звучало пошло. Строго говоря, они не то, чтобы проиграли там, скорей организованно отступили… Хотя со стороны Меривейла ход был, надо признать, не просто неожиданный, но и до обидного толковый. Серые успешно прятали от союзных войск свои силы, стянутые с востока, и напали на рассвете, без труда преодолев порядком обмельчавшую к лету речку. Сеганны, как только дело дошло до открытой стычки, показали себя не с лучшей стороны. Их конница быстро рассеялась под натиском передовой гунтарской колонны, и совсем скоро всё было кончено. Потому, собственно, соседняя Альдора и была призвана сеганнам в помощь: дабы не позволить Дрейну Гунтарскому, носящему по прихоти молвы прозвище «серый король», прибрать обратно к рукам эту молодую республику, успевшую дерзко и удачливо отмежеваться от Гунтара незадолго до восхождения самого Дрейна на трон.       – Не слишком-то он почтителен к светлой памяти своего батюшки, коль скоро тот согласился отпустить Сеганну, – в задумчивости произнёс Эш.       Стоящий у шатра часовой, решив, что начальство обращается к нему, молча пошевелил губами и взял на караул.       – Вольно! – бросил ему принц перед тем, как войти в свой шатёр.       Впервые в жизни Эрвал Эндариан доверил своему сыну что-то стоящее, и Эш, хотя и не спешил себе в этом признаваться, старался это доверие оправдать; притом старался небезуспешно и с начала кампании уже успел снискать среди своих рыцарей подлинное уважение, одинаково неплохо владея как мечом, так и копьём, и будучи к тому же превосходным наездником. И всё-таки главным достоинством всякого командира, а именно: опытом, – Его высочество не обладал вовсе. В советниках, имеющих подобный опыт, в альдорском лагере, разумеется, не имелось недостатка, и, по счастью, Эш умудрился не пропустить мимо ушей значительную долю их мудрых наставлений, чем, надо полагать, сильно удивил бы своих столичных менторов, случись им каким-то волшебным образом перенестись в Сеганну. К несчастью, новообретённое усердие впрок принцу не пришлось. По меньшей мере, оно ничем не помогло ему три недели тому назад, когда серые под началом Меривейла в очередной раз потеснили силы союзной армии и заставили войско лорда Талисара отойти к северу и встать лагерем у излучины Данат. Итого третье отступление за полгода… Ну да, так и есть, полгода! Стыдно сказать, вот уже седьмой месяц пошёл, как они бодаются с Дрейном…        Эш ненавидел проигрывать. Хотя поначалу рубиться с серыми, надо признать, было весело. Честная схватка – что доброе вино: горячит кровь и разгоняет меланхолию. Поначалу так всё и было. Первые месяцы кампании альдорцы гоняли неприятеля по восточным пределам Сеганны, едва ли не до самой Великой реки, отмечающей границу республики с Гунтаром, поднимали на смех их бестолковое серое стадо во время кратких дневных стоянок, а ночью грелись у походных костров, чтобы на следующий день поочерёдно отбивать друг у друга деревеньки и рощицы. А обитатели тех и других в страхе давали от обеих армий дёру, с той лишь разницей, что обитатели рощ не тащили на себе нажитого ими скарба и не сыпали проклятиями на головы – как захватчиков, так и освободителей.       Эта мысль заставила Его высочество недовольно поморщиться. Эш подхватил со стола стоящий там кубок и сделал большой глоток, после чего, скривившись ещё сильней, отставил вино обратно на шаткий походный стол:       – То, что сеганны не в состоянии собрать порядочное войско, я уже понял. Я смирился! Но привезти нам приличную выпивку – неужели и это для них непосильная задача? Привкус полыни сведёт меня в могилу раньше, чем достанет серая стрела!       Слуга Его высочества, почтенный Вен Аверс, сидящий в углу палатки, на секунду скосил глаза в сторону своего хозяина, после чего вернулся к рубахе, рукав которой он в эту минуту чинил с обычной для себя ловкостью.       – И почему, скажи-ка на милость, мы попросту не взяли Сеганну силой? – продолжил Эш резче, чем ему самому хотелось бы. Но, в конце концов, если первая его фраза ни к кому конкретно не обращалась, то вторая очевидным образом адресовалась его личному камердинеру!       Тем не менее сероватая, покрытая старческими пятнами физиономия Вена осталась ровно такой же невозмутимой, какой и была минуту тому назад.       – Чем столько лет унижаться, обхаживать их, как равных, расшаркиваться с этим сборищем, которое они зовут Подестатом, нужно было попросту ввести сюда наши войска. И, к слову сказать, обошлись бы меньшими силами, чем теперь. Эти обрюзглые пополаны не продержались бы против нас и недели!       – Ну что за варварство, дорогой господин? – почтенный всё-таки уступил и нарушил своё стоическое молчание. – Я бы нижайше напомнил вам, что Сеганну, раз уж так всё сложилось, разумней пока что оставить тонкой прослойкой между двумя королевствами, если бы не был убеждён, что напоминать об этом вовсе нет нужды. В вас говорят лишь юношеское нетерпение и вино, да простит мне мой принц эту дерзость, – поспешил добавить слуга и даже изобразил на своём лице гримасу, которая обыкновенно заменяла у него улыбку. – Вдали от столицы, этикет, к несчастью, истончается слишком быстро… Спору нет, однажды Сеганна станет альдорской провинцией. И стеклородные пески её, и угольные копи принесут много пользы – в своё время. Однако то, что подчас удаётся взять с наскока, не всегда столь же легко удержать в руках. Ваш батюшка справедливо не горит желанием войти в историю как Эрвал Кровавый, не забывая также и о том, что иметь границу с королевством, где вашему семейству объявлена кровная месть, чрезвычайно неудобно, и вас бы вряд ли обрадовало такое наследство.        – Соседство!       – Как угодно, милорд. Но, согласитесь, правитель великой державы может быть вероломным, но он не имеет права быть недальновидным. О, нет, оставим этот удел варитам! Время завоеваний прошло, сегодня всякому мудрому государю надлежит понимать: большая война – это, в первую очередь, большая беда.       – О, нет, своими руками мы жар загребать не станем! – передразнил его принц. – Это варварство, это недальновидно! Мы просто поможем в этом нелёгком деле нашим славным соседям. Ещё бы соседи были чуть менее бестолковыми…       И чуть более благодарными, – мысленно прибавил он и опустился на стул, который жалобно скрипнул, отчего на душе сделалось совсем черно. Когда отец объявил поход сеганнам в помощь, дальнейшее представлялось чем-то вроде приключения: стремительный марш, напор, генеральное сражение, знамёна, гордо реющие над бранным полем! На деле же время шло, и эта затея всё больше сводилась к копошению в земле: рвы, прикопы, отхожие ямы, могилы…       У серых имелась понятная цель и полная свобода в выборе средств. Зато ему не досталось ничего, кроме приказа, данного отцом. Держаться вплоть до подписания соглашений! – велел король, и Эш держался: вгрызался в свои позиции, пока мог, временами атаковал гунтарцев, но по итогу всё дальше отводил войско. «Держаться» – это, в сущности, то же самое, что и «терпеть», а Терпение – один из столпов истинной добродетели, – уговаривал он себя. Вот только союзное войско таяло месяц к месяцу, а серый король такими мелочами себя не озабочивал.       Свежие силы Дрейн поставлял с той же лёгкостью, с какой фокусник достаёт пёстрые ленты из рукава, и тотчас же бросал их в бой – без счёта, как бы играючи. Поговаривали даже, что причиной такой одержимости было не столько самоуправство мятежных сеганнов, сколько мстительная натура самого Дрейна, который целил свой взгляд на Альдорское королевство. Дрейн якобы принёс обет над могилами своих предков, как сделал в своё время его отец, а ещё ранее – дед и прадед: извести под корень весь род Эндариан.       Однако вопреки проклятию – а, может статься, что именно благодаря ему, – свои корни правящая династия Альдоры берегла на совесть. Монархи, один за другим, прилежно следуя давней традиции, оставляли в свой черёд престолу двоих наследников; династические браки заключались вовремя и с разумным расчётом, так что к нынешнему дню западное королевство с переменным успехом пережило все небесные кары, каковые гунтарский королевский дом Ганнегон призвал на него вот уже более полутора веков назад. Зато деяния рук человеческих: интриги, заговоры и покушения, – привели оба государства к вражде, которой за давностью лет, кажется, уже попросту не суждено было когда-либо прекратиться.       – Посыльный, сир! – раздался снаружи голос часового.       Створка палатки отлетела в сторону, и с полевым отчётом вошёл один из адъютантов Аттерхарта. Принц выслушал его рассеянно и быстро отпустил: никаких новостей, никаких подлостей, никаких передвижений. А всё-таки это затишье предрекает скорую бурю. Не таков по натуре Дрейн Серый, чтобы проглотить гибель своего дражайшего Меривейла да и попросту утереться…       Чуть позже Вен сообразил ужин, а несколько офицеров составили своему командиру компанию за столом. Обсудили распределение провианта, ставшую уже чем-то вроде притчи медлительность сеганнов по части снабжения, грядущий сезон дождей и достоинства союзных позиций; а там, засидевшись до темноты, слово за слово ударились в воспоминания о столичной жизни, отчего разговор, против ожидания, скоро расклеился. Ностальгия, точь-в-точь как та полынная горечь, что пробралась в каждый из бочонков, присланных в лагерь с последней подводой, как будто замарала своим терпким вкусом всё застольное веселье.       – М-да, господа, – кисло усмехнулся Эш, грея в руке вино. – А ведь, кажется, совсем недавно какой-нибудь проигрыш в разад… меня, к слову сказать, уделали позорнейшим образом как раз перед самым отъездом… Так вот, ещё недавно это ничтожное обстоятельство могло заставить меня в буквальном смысле рвать на себе волосы от досады. И вот он я, начинающий понемногу понимать, что означает в действительности выражение: угол зрения! Теперь кое-какие вещи стали видеться мне слегка под иным углом, лучше-то и не скажешь… Пью за твою отвратительную прозорливость, прекрасная Лорен! – прибавил Эш и единым махом забросил в себя остатки гунтарского. – Неприятно признавать, но она всегда была сильней меня в точных науках. Уповаю на то, что милость фортуны позволит мне сохранить шкуру в целости и по возвращении в Рю самолично рассказать Лорен о моём прискорбном открытии.       – За острый ум прекрасной леди Вербек! – поднял свой кубок капитан Фрей, командующий в Первой альдорской одним из конных полков. – А заодно за её язычок, ничуть не менее острый. Однако, сир, держу пари, что знаю того, кто уже рассуждал о том же самом предмете, что и вы, причём выразил свою мысль даже более изящно…       И он поднялся с места, дабы продекламировать:       – «Когда в слезах стенал и слал проклятье я небесам, холодным, равнодушным, не знал тогда, что мне они готовят. Как был я глуп, коль мнил себя несчастным, пока в грядущем только лишь толпились мучения мои, клыки ощерив…».       Эш высоко ценил эту оду, но ответить Фрею не успел: створки королевской палатки в тот момент снова распахнулись. Вошёл Вен, приведя с собой троицу дозорных.       – Милорд, здесь лазутчики, что избавили нас от герцога Меривейла, – объявил слуга.       Офицеры, мгновение назад осушившие свои кубки за здравие острой на язык леди, наполнили их заново. Дозорные переглядывались друг с другом и как будто чего-то ждали.       – Кто из вас главный? – обратился к ним наследник – разом ко всем троим.       Плотный мужчина с красным, обезображенным оспой лицом выдвинулся вперёд:       – Я, Ваша милость! Вантрул из Керри, рад вам служить.        – Рад приветствовать тебя, Вантрул из Керри. Награда, разумеется, ожидает всех троих, но тебе я хотел бы выразить сердечную благодарность от себя лично. Он ведь от твоей руки пал, не так ли?       – Никак нет, Ваша милость, – возразил капитан и жестом указал на второго разведчика. – Это всё Илия. Если б вы только могли это сами увидеть, сир! Первым же выстрелом – точнёхонько в горло. Герцога прямо-таки срезало с лошади, что твою перепёлку…        Стоявший от него по левую руку невысокий и бледный, почти бесплотный мальчишка с волосами непонятного цвета, по обычаю северян забранными в косу, отвесил вполне изысканный поклон и, слегка помявшись, уставился себе под ноги.       – Что ж, Вантрул, не обессудь, но, раз так, то похвалы, адресованные тебе, отправляются ему, – сказал принц и повернулся к мальчику. – Илия, откуда ты родом?       – Провинция Грэм-Форст, Ваше высочество, – ответил тот, вторично поклонившись.       На короткое мгновение он всё же поднял к свету лицо, и Эш безотчётно затаил дыхание. Перепачканный с головы до ног, словно только что вылез из печной трубы, лучник тем не менее был хорош: складный и тонкотелый. Взгляд привычно отметил изящную линию его скул и плеч, синеву глаз, окружённых усталыми тенями, точёные запястья, а также узкие ладони с тонкими пальцами. Благородных кровей, безо всякого сомнения, даже если внебрачный…       Эш снова потянулся к вину и сделал несколько жадных, больших глотков.       – Сколько же лет тебе? – спросил он после того, как небрежным жестом отправил кубок на стол. – Не мелковат для королевского лазутчика?       Илия из провинции Грэм-Форст тут же вытянулся во весь рост:       – Восемнадцать, милорд.       И даже смотреть умудрился при этом свысока, – нет, вы подумайте, каков гордец! Совсем щегол ещё, а уж и пёрышки распушил… На языке вертелся непристойный стишок – как нельзя более подходящий к случаю, поскольку автором был назначен некоему стреляному воробышку, он просился на волю так настойчиво, что Эш прикрыл себе рот кулаком.       – Кажешься чуть моложе, – давясь смехом, бросил он в сторону и сделал знак Вену отпустить дозорных.       Когда тот вернулся, бочонок уже опустел. Офицеры встали из-за стола, чтобы отправиться по своим палаткам, а слуга принялся готовить хозяину постель.       – Не сочтите за дерзость, милорд, – вдруг сказал в тишине камердинер, – но если я правильно понимаю, о каком предмете Ваше высочество размышляет в эту минуту, то позволю себе заметить: по моему скромному мнению, эта мысль не слишком удачна. Рискну взять на себя смелость посоветовать вам проявить сдержанность и благоразумие.       Эш с любопытством посмотрел на него. Нет, проницательностью Вена наследного принца было не удивить, – Вен был приставлен к нему с того дня, когда Эш сделал первый в своей жизни самостоятельный шаг. Однако затронуть, не обинуясь, чрезвычайно деликатный вопрос, который уже столько раз заставлял Его величество Эрвала хмурить брови?.. По всей видимости, полевая жизнь помимо своих очевидных недостатков имела также и кое-какие преимущества.       Немного помолчав, принц заметил:       – Ни сдержанность, ни благоразумие, почтенный, не считаются столпами истинной добродетели.       И тотчас же, словно кость, бросил камердинеру встречный вопрос, предупреждая грядущие возражения с его стороны, а то, что у старика они найдутся, не вызывало сомнений:        – А позволь-ка узнать, чем вызвана твоя убеждённость в том, что сей предмет меня заинтересовал?..       Себе в помощь Эш натянул на лицо одну из тех улыбок, что, по уверению Лорен, способны были смягчить даже каменную стену. Однако ни единый мускул на скорбном старческом лице не дрогнул. Неизменно трагическая маска! Нет, эта физиономия прямо-таки просится на театральные подмостки: играть там «горечь запоздалого раздумья, пришедшую следами совершённых тобою некогда ужасных, чёрных дел». И руки – чтобы старик непременно вздымал при этом к небу обе ладони, замаранные кровью невинно убиенных фруктов…       – Я не сказал, что убеждён в этом, мой принц, – спокойно возразил почтенный, – и вполне допускаю, что мог ошибиться.       Принц сбросил улыбку и коротко вздохнул. К чему, в самом деле, эти ухищрения? Мальчишка поистине славный, к тому же несколько месяцев воздержания, надо признать, способны даже лосю придать какое-никакое очарование. Вот и ещё одна дополнительная причина молить фортуну о том, чтобы вся эта некстати затянувшаяся грызня так или иначе завершилась: можно будет наконец-то вернуться в столицу, где Лорен или Давад – или же кто-нибудь другой – согреет бедному принцу его холодную и одинокую постель…       Из груди сам собой вырвался вздох, и, как бы поддавшись его своеволию, обе ладони потянулись кверху, чтобы пройтись по коротко остриженным волосам. А какая роскошная копна у него была на голове до похода в Сеганну… Увы, но с волосами пришлось проститься: под шлемом каждая лишняя прядь лезла в глаза и липла к потному лицу. И пёс бы с ними, волосы отрастут – жизнь не отрастишь. Как говорится, снявши голову, по волосам не плачут. А вот развлечься бы как раз не помешало. В конце концов, кому есть дело до того, что по ночам творится у командующего в шатре? Что происходит в полевом лагере – в нём же и остаётся. Хотя блюсти своё реноме командующий всё-таки обязан, а лучник, вопреки ожиданиям, вполне может оказаться сыном лавочника или скорняка… Ну и что прикажете делать?       Он чертыхнулся и потянулся ещё раз перечитать письмо, которое выудили у Меривейла вместе с парой драгоценных побрякушек.       

Благословляю тебя, дитя моё.

Уверен, боги покровительствуют тебе с удачей в этом деле. Дарственная ожидает тебя, как только

вернёшься домой с победой.

Дрейн Ганнегон,

милостью божьей король Гунтарский.

      В каком таком деле, серый ты пёс?.. Эш со вздохом отбросил письмо: веки уже слипались. А всё-таки глаза у гордого мальчишки удивительные. И скроен он на удивление ладно…       

~~~

      Устроившись на небольшом травянистом пригорке, Илия вытянул ноги и принялся в который раз разглядывать союзный лагерь – благо, с этого насеста его было видно почти весь целиком. Майское солнце, пускай и завернулось в толстое покрывало из облаков, жарило тем не менее немилосердно. В уши давил несмолкаемый скрип кузнечиков. За спиной темнела полоска леса, длинной пилой протянувшаяся вдоль горизонта из края в край. Где-то там, за этим лесом лежал Бран – мелкий торговый городишко, откуда со дня на день ожидали каравана с провизией.       От службы юноша с самого утра был свободен, занять себя было нечем, и потому услужливая память тут же взялась за дело: заново изобразила, как в мягкий белый живот погружается лезвие ножа, затем последовательно нарисовала глаза серого и почему-то вдруг его порванное ухо… Ты же убил меня… Ну уж нет, – осадил себя Илия, – вот такие-то мысли как раз до беды и доводят. На секунду только ослабь поводья – и пошло-поехало…       И всё же ему стоило недюжинного труда затолкать беспокойные мысли подальше и оставить за дверью, из щелей которой то и дело задувало обрывки страшной сцены. А призрак-то, призрак, великие небеса! И не поймёшь ведь, что хуже: его нехороший, деловой интерес или же его вопли, терзающие душу. Каким таким странным, противоестественным образом прервался положенный всякому человеку путь из земной юдоли в обитель Вечной ночи? И что за сила способна мёртвых и живых удержать друг возле друга, словно бы заперев их в единой клетке? Были они перед смертью исполнены горя или ненависти? Или же виной всему те порочные страсти, которым при жизни предавались эти несчастные? Да и так ли уж это важно на самом деле?..       Блужданиям по кривым дорожкам гаданий и предположений был всё же положен конец, когда на пригорке появился Кенти. Устроившись рядом с Илией на траве, он выудил из-за пазухи слегка помятую плоскую фляжку – свою неизменную спутницу, каковую наполнял крепким пойлом при первой же возможности. Лазутчик Кенти был – божьей милостью и, хотя состоял всего лишь в чине сержанта, служил, надо думать, уже лет двадцать. Простой, как сама земля, он с первых же дней кампании прибрал Илию под своё крыло, сказав лишь, что так оно, мол, и надо.       – Вот скажи мне, рыжий, как есть, – обстоятельно начал он, – кто, будучи в здравом уме, себе на щит двухголовую тварь присобачит? Нет, я, понятное дело, слыхал-де: одна голова хорошо, а две лучше. Ну так речь-то в таких случаях про двух разных тварей обыкновенно идёт. А такая зверюга, ты как хочешь, в лесу и дня бы не протянула. Одна башка бы ей велела вперёд идти, а вторая тут же скомандовала назад поворачивать… – ненадолго примолкнув, сержант почесал начинающую седеть макушку, а затем согнулся от смеха. – Слышь-ка, а может, он таким порядком свой благородный зад на наш берег и притащил, а? Сам с собою не договорился, болезный!       Илия вместо ответа безмолвно пожал плечами, что нимало не смутило Кенти, который отхлебнул пару раз из фляжки и преспокойно продолжил в одиночку свои рассуждения:       – Ох, и сыч ты всё-таки, мелкий… Что, не больно обрадовался подаяниям от Его милости? К жалованью, вишь ты, накинут, да ещё увольнительную в придачу извольте! Кабы тебе не лопнуть, от щедрот-то таких…       – Ну а ты как думал? – беззлобно фыркнул юноша. – Орден мне, что ли, за это, по-твоему, дадут?       – Ну, может, не орден, так повышение… А чего бы и не орден, вот скажи-ка ты мне? Сам же Меривейл, шутка ли! Если это не повод, я уже и не знаю…       – Он ближе всех ко мне оказался, попросту повезло. Кто угодно мог снять его. Ты, например.       – Ну я-то, положим, мог да не мог. Пока лук пристраивал в клятых ветках, чуть не сверзился, а потом ещё клювы эти… Туда-сюда, курам на смех… Если б он шпоры дал, так и поминай как звали. А у Ванта угол был негодящий. Угол зрения, понимаешь, мать его! Первое дело в нашем деле. А как обзору всё одно нет ни беса, чего трепыхаться-то? Только дырок в одёжке понаделаешь.       Илия вновь безразлично дёрнул плечами. Может, и так, кто его знает… По крайней мере, теперь, вернувшись домой, он сможет рассказать всем, что видал вблизи, шутка ли, самого лорда Талисара, да не просто говорил с ним, но даже и благодарность от него получил за примерную службу. Хотя какое-нибудь вещественное свидетельство этого, конечно, не помешало бы, что правда, то правда. На слово могут и не поверить…        В поместье старого Грэма все в один голос звали юношу пустоголовым. Отец Илии – тот и вовсе поначалу ушам не поверил, когда мальчик заявил, что нипочём не вернётся в Форст, в храмовую общину. Старший из братьев, напротив, принял это заявление за чистую монету, зато знатно повеселился, объявив, что рыжий, мол, надобен в битве не больше, чем хромой кобыле надобна пятая нога. Прочие тут же подхватили эту – не бог весть какую – остроту и безжалостно дразнили до того дня, когда Илия вторично покинул дом, чтобы присоединиться к королевским войскам.       Вот и лорд Талисар глядит на него точно также: как на пятно на платье. Но, скажите на милость, чья вина, если кто-нибудь на свои годы не вышел? Кузен Трантел, вон, на целых два года младше, а на вид, наоборот, старше кажется. Да и ростом повыше будет, – вспомнил Илия и капризно поморщился. Ну и что с того, если мелковат? Рост лазутчику, вообще говоря, только мешает, а что до лет – в его годы равных ему по части стрельбы, особенно стрельбы верховой, в пределах Грэм-Форст точно не найдётся. А может статься, что и во всех четырёх королевствах…        Очнувшись от этих мыслей, он увидал, что по отлогому склону со стороны лагеря поднимается Вантрул.       – Ох, и душно сделалось, парни… – пыхтел капитан, щурясь на низко висящие облака. – Сопрел весь, чисто баня кадетская, того гляди разродится… В лесу-то сейчас заседать поприятней будет, чем торчать на нашей проплешине, а? Да и что за прок в увольнении, когда тут и податься-то некуда?        Кончив жаловаться, он покосился на фляжку. Кенти хмыкнул, но выпивку протянул. Капитан жадно приложился к горлышку, однако после крякнул и передёрнулся, прежде чем вернуть флягу обратно:       – Собачьи печёнки… Жабий яд ты туда заливаешь, что ли? – сиплым голосом прокаркал он и повалился рядом на траву.       – Так ты лишнего-то не глотай. А ну, дай сюда! И в Кадете ты отродясь не бывал, сказочник… Лучше вот что скажи: каким ветром к нам перепёлку эту, двухголовую, занесло? Это ж как надо было заплутать, чтоб через Данат ненароком верхом переправиться!       Вантрул обтёр рукавом вспотевшее лицо, после чего добродушно развёл руками:       – Ежели и выяснили этот вопрос, то мне, знаешь ли, не доложились. Так-то я капитан, а промеж рыцарей… сам знаешь… Может, ты сможешь разузнать потихонечку, что да как? – прибавил он, обратившись к Илии, но тот поглядел на него с недоумением. – Его милость в знак своей признательности удостоил тебя чести отужинать нынче вечером в его шатре, – не замедлил пояснить Вантрул.       Кенти удивлённо присвистнул. Илия же почувствовал, как внутри, в самой глубине живота, у него как-то неприятно захолодело.       – Этим вечером? – переспросил он. – Но м-милорд же вчера нас вроде как поблагодарил уже…       – Ну так, стало быть, «ми-ми-лорд» был доволен больше, чем выказал нам вчера. Человек Его милости заявился с приглашением.       – А вы что же? Вас тоже позвали?        – А сам-то как думаешь? – сказал Вантрул и басовито загоготал, пихая Илию локтем в бок. – Добрая ты душа, мелкий, ей-ей, храни тебя боги! С такой-то рожей, как у меня, ясное дело, только по званым обедам и шастать, чтоб вино за столом скисло. Эх, ты! Смени-ка ты лучше одёжку иди, есть ведь чистая? – прибавил он, отсмеявшись. – И сам непременно как следует вымойся. Благородные, знаешь ли, привереды те ещё. И нипочём не заставляй себя ждать.       Илия поглядел на Кенти, надеясь найти у него поддержку, но товарищ выразился как-то совсем не ободряюще:       – Нет, вы гляньте на этого сыча! Вот чего ты, скажи, вечно нос воротишь? Уж жратва-то у начальства всяко слаще, чем нам тут перепадает. Ты давай, не выдумывай, развлекайся… Лови, так сказать, момент!       Илию всего передёрнуло. Развлекайся… Вот ещё развлечение нашли! Да и то ведь – легко сказать; им-то не придётся потеть под надменными взглядами благородных, ворошить в памяти всякие учёные словечки, чтобы после складывать в длинные заумные предложения и попутно вспоминать, как полагается людям порядочным вести себя за общим столом. Советчики…       Оставив обоих товарищей потеть на пригорке, он поплёлся к реке. Между двумя береговыми выступами, где набирали воду для стряпни и сбрасывали отходы, расположился удобный каменистый спуск – там Илия скинул одежду и вошёл в реку. Ещё несколько солдат, как и он, воспользовались возможностью смыть с себя липкую духоту: неподалёку послышался смех, полетели брызги. Чей-то адъютант опустился на колени у воды, чтобы постирать форму. Косу Илия распустил с трудом: она совсем затвердела от сажи, крови и болотной грязи, – и, набрав в грудь побольше воздуху, с головой погрузился в поток. Может, Кенти прав? Может, ужин пройдёт гладко?..       Когда ему наконец удалось кое-как отскрести себя, насколько это возможно сделать без мыла и горячей воды, юноша вытерся грязной рубахой, натянул на себя свежую и, отжав волосы, попытался придать им божеский вид, орудуя пальцами вместо гребня. Между тем начало темнеть. Чертыхнувшись, Илия бросился обратно в лагерь и обнаружил, что вокруг полевой кухни в ожидании ужина уже толпится народ. Растянуть на тёплом ещё брезенте застиранную рубаху и смазать сапоги было делом считанных минут. До шатра командующего он добирался уже бегом – встрёпанный и напряжённый, как новенькая тетива.       Караульные, стоящие с каменными лицами у входа в палатку, нисколько не поспособствовали тому, чтобы выправить его самообладание, даже, пожалуй, наоборот. Постучать, что ли? Так ведь некуда. Или часовым доложить, мол, прибыл по поручению?..       На его счастье, из палатки высунулся почтенный слуга лорда Талисара:       – Пунктуальность, как я могу судить, не входит в число тех достойных качеств, которыми славятся наши доблестные разведчики.        Голос у него был скрипучий, тон – недовольный, так что слуга был немедля наречён «старой корягой». Разумеется, вслух ничего подобного не прозвучало: юноша благоразумно воспроизвёл прозвище одними губами, после чего без лишних слов проскользнул внутрь.       Он был отчего-то уверен, что в главном шатре полным-полно народу, и потому удивился, когда нашёл там одного только наследного принца. Тот торчал возле небольшого стола, на котором была развёрнута какая-то карта и сложены стопкой несколько писем – судя по запаху сургуча, только что запечатанных. Илия кашлянул, но командующий к нему не обернулся, ни слова не произнёс и вообще как будто не подал виду, что заметил в палатке чьё-то присутствие. Юноша закрыл глаза и мысленно обругал Вантрула, который, разумеется, всё напутал.       Потоптавшись какое-то время у входа, он решился наконец подать голос:       – Прошу меня простить, милорд Талисар, должно быть…       – Забудь! – по-приятельски отмахнулся принц и тогда только обернулся.        Он выглядел внушительно – именно это определение подходило особе Его высочества лучше всех прочих сравнений. О, да, он внушал трепет с первого же взгляда! Высокий, плечистый и крупный телом, двигался принц тем не менее легко, притом с какой-то свободной, живой и почти что волчьей повадкой. Сейчас глаза его показались Илии совсем чёрными – таким в точности было небо прошлой ночью, – как и его волосы, коротко стриженные и зачёсанные набок по обычаю рыцарей. Говоря коротко: породистый и безупречный.       За всеми этими размышлениями в палатке бесшумно появился слуга и успел не только освободить стол, но и начал расставлять на нём приборы. Лорд Талисар жестом пригласил своего гостя садиться, взяв себе единственный стул с высокой спинкой. Второе сиденье являло собой раскладной табурет, на котором Илия с осторожностью примостился и с порога начал строить догадки о том, куда сегодня запропастились те офицеры, что накануне вечером в этой самой палатке распивали с принцем вино.       Принц, должно быть, заметил вопрос в глазах у гостя, поскольку хитро сощурился и пояснил:       – Этим вечером мы одни. У людей в моём подчинении есть, видишь ли, скучная обязанность: управляться с войском, пока я развлекаюсь. Вен, налей-ка вина лучшему из моих дозорных!       Слуга послушно наполнил оба стакана: настоящие пузатые кубки литого стекла, никакого олова. А уж содержимое, надо думать! Вот смеху-то, если из гунтарских виноделен… Помня порядок, Илия выхлебал не более половины и вернул кубок на стол, в то время как лорд Талисар взирал на всё это действо милостиво улыбаясь.       – Ну, что же, поведай, мой очень юный и чрезвычайно меткий стрелок, кто ты есть и откуда. Барон Грэм пристроил тебя в Первую альдорскую?       Началось, – с тоской подумал Илия, однако взял себя в руки:       – Можно и так сказать. Дело уладил мой отец, но… да, с наущения лорда Грэм-Форст, конечно же… Ваше высочество.       – Ещё бы! – усмехнулся принц. – Ничуть в этом не сомневаюсь. Мне кто-то говорил, что Виллем Грэм с младых ногтей был большой любитель раздавать указания. А с возрастом люди мягче не становятся, не так ли? Кто наследует ему? Йохан?       Протолкнув в горло ком, Илия кивнул. Скажите, пожалуйста… Самая окраина старой Альдоры, считай, задворки! Неужели наследнику трона полагается знать наперечёт всех ленников и вассалов короны, и даже членов их семей?.. Спохватившись, что молчание может показаться невежливым, юноша поспешил прибавить:       – Да, милорд Талисар, он старший брат моему отцу.       – Так ты старому Виллу родня? Любопытно. Не знал. Уже надумал, что будешь делать дальше, когда кампания закончится? Боги, должно же всё это когда-нибудь кончиться!       И здесь Илия не сразу нашёлся с ответом. О такой штуке, как будущность, он не имел привычки задумываться и, положа руку на сердце, знать не знал, какой видит свою дальнейшую жизнь. Хотя путь воина вряд ли годится для такого, как он, даже если наперекор всей своей семейке, что называется, отморозить уши…       – Точно не решил ещё, сир. Может, ловчим заделаюсь – в Грэм-Форст или ещё где…        – Да уж, звучит как-то непритязательно, – с сомнением в голосе заметил принц, – слишком скромно, не дотягивает до мечты. А что насчёт других твоих талантов? Не имеется таковых?       – Я бегло читаю, сир, и, если верить отцу-настоятелю, имею прекрасный почерк, – сказал Илия и вдруг поймал себя на том, что кривит губы.        Он быстренько заглотил ещё вина и поспешил мысленно вознести к небесам молитву о том, чтобы проскочившая на его лице ухмылка не показалась принцу слишком самодовольной. Но, право слово, тот счёл его деревенщиной! Малость сбить спесь с этого образчика благородных кровей – грех вполне простительный…       – Дед велел отдать меня монахам в обучение, милорд Талисар. Не знал, куда ещё пристроить. Я так-то сильно не брыкался, а потом и вовсе имел несчастье проявить кое-какой интерес, так что он тут же объявил, что богословие, дескать, – моё призвание.       Лицо «образчика» приняло озадаченное выражение:       – Богословие! Ты не шутишь? Но ведь это же скука смертная. Представляю себе набор наук: целомудрие, раболепие, словоблудие, – или какая-нибудь другая, но столь же сложно поименованная тоска…        Не успев ещё договорить, он нарочито передёрнулся от этой мысли, так что Илия и тут не сдержал ухмылки. Его высочество, похоже, большой охотник пофилософствовать, – заключил юноша, и отчего-то это наблюдение сильно его насмешило. Зато оно же напомнило ему о том, что было велено у принца разузнать.       – Увы, для меня это тоже загадка! – отвечал принц. – Но если даже допустить, что его смерть – не более, чем счастливое стечение обстоятельств, я тем не менее безмерно благодарен фортуне, что тебе повезло отправить Меривейла к праотцам. Ох, Илия, как бы я хотел обернуться мухой! Словами не передать, до чего я был бы счастлив полететь в Серый замок и хотя бы одним глазком взглянуть на то, как ублюдок Ганнегон встретит это известие. Хоть какой-то смысл придало бы всей нынешней кампании… Я только прошу тебя: Эш, не Талисар. Меня редко так именуют, разве что на больших приёмах, а нам с тобой – хвала небесам! – повезло этим вечером оказаться в более тесном кругу…       Он снова улыбнулся – тепло, по-особенному, – и юноша не удержался ответить тем же. Да и кто бы удержался? Благородная наружность лорда Талисара, его манера держать себя, дружески-покровительственный тон, острый и быстрый взгляд, но при этом гладкая, легко струящаяся речь, – в облике наследного принца пьянило всё, притом пьянило ничуть не меньше, чем содержимое винных кувшинов. О том, какая именно часть их содержимого уже успела перекочевать в желудок, Илия, впрочем, в ту минуту не думал. Мысли его занимал более важный вопрос: сколько народу в свите Его высочества, стоит ему нарисоваться у означенной свиты в поле зрения, принимается тотчас же охать и вздыхать. Должно быть, немалое число, это уж как водится. Силы небесные, да самый огромный костёр, запалённый в ночи, и то, надо думать, не соберёт вокруг себя этакую тучу ночных мотыльков…       В следующую секунду вредный слуга внёс поднос с едой, и все праздные измышления, вкупе с кострами и мотыльками, приказали долго жить. После долгих недель на каше да на похлёбке из заветренной солонины, каковая, кажется, застала ещё барона Грэма в пору его ранней юности, даже запах картошки валил с ног. А на подносе, по соседству со шкворчащей картошкой, свежим хлебом и внушительной горкой перепелиных ножек, виднелись витые бока сдобного пирога и вдобавок к тому – целая миска грибов в какой-то ароматной подливе!       Восторг в глазах – а Илия буквально пожирал ими угощение, – заставил принца сочувственно посмеяться:       – Знаю, знаю, сеганны не слишком нас балуют. Однако сегодня у нас есть законный повод побаловать себя, так что… В пекло умеренность и терпение! Восславим чревоугодие!       Сказано было не без кощунственного намёка, но живот Илии возмущённо ворчал, и потому всё сказанное немедля просвистело насквозь, в точности следуя любимой дедовой присказке: «В одно ухо влетает, чтобы мигом вылететь из другого!». Юноша еле-еле дотерпел, пока наследник первым преломит хлеб, однако в самом скором времени был сполна вознаграждён за своё терпение – единственную добродетель, за которую его когда-либо удостаивали похвалы. Проще говоря: на вкус угощение оказалось ещё лучше, чем первоначально представлялось на вид.       Принц Эш поглощал еду жадно, явно наслаждался каждым куском и лишь время от времени отвешивал в ходе трапезы незначительные замечания. Слуга держал стаканы полными, а в другое время почтительно стоял в стороне. Как только Илия подцепил на вилку последний гриб, а затем остатками пирога выскреб подливу, старик собрал тарелки, долил вина в кубки и покинул палатку.        От вина голова шла кругом, от еды по всему телу разливалось блаженное тепло – казалось, вот оно, подлинное счастье. Вина, надо сказать, в союзном лагере не водилось вовсе. Не считая той отравы, что приятель таскал в своей фляжке, дозорным по временам перепадало разве что скверное местное пиво, которое пришлось вполне по вкусу Кенти, но только не Илии. Он это пойло не выносил и втайне от товарищей звал бурдой.       – Держу пари, что лесное ремесло ты освоил где-то между отрогами Вар-Квалара, – сказал меж тем принц, откидываясь на стуле. – Отражали набеги варитов, угадал?       – Нисколечко. Нет, правда, ничего подобного, даже не близко! Со всем уважением, конечно… В том смысле, что бодаться с варитами, сир, по итогу себе же дороже выйдет. Они же кочевники – по части лесной науки кого хочешь обставят: хитрющие, скрытные, заразы, сущие невидимки. Чтобы всю эту братию в узде держать, пришлось бы целую армию кормить. Нет, милорд, с Вартой проще торговать, чем воевать. Вот Грэм-Форст и торгует! Дед говорит: это всё с той поры пошло, как они отдали женщинам право быть старшинами своих кланов. Мол, ни один уважающий себя мужчина не в состоянии понять, до чего мало женщины ценят воинскую доблесть.       – Восторг! – рассмеялся принц. – Ложка простой житейской мудрости из старой Альдоры – да в бочку столичного легкомыслия! Отчасти, пожалуй, соглашусь, но только отчасти. Хитроумные создания женщины, что есть, то есть…       Смех у него был приятный. И тем приятней было милорда веселить, однако, что ещё прибавить к дедовой мудрости, Илия не нашёл. Да и про женщин сказано было как-то заковыристо, так что дальше он повёл речь об охоте. А уж про охоту ему было что порассказать!       Принц слушал его с неменьшим интересом. Сам он никогда не охотился на снежных барсов, во множестве бродивших по горным склонам и берегам северных рек; ни разу не встречал медведя-кадьяка, хотя шкура последнего и украшала спальню наследника в одном из его замков. Илия же повидал немало и тех, и других. Впрочем, охотиться на них ему всё же доводилось нечасто, даже в пору большого осеннего гона. Облавы на этих зверей устраивали лишь в тех редких случаях, когда какой-нибудь из них принимался наведываться на фермы в предгорьях и задирать у крестьян тягловую скотину. И в числе самых опасных обитателей горных пределов Грэм-Форст первенство было, конечно же, за медведем.       Милорд Эш, судя по его виду, был заворожён возможностью сразиться с таким грозным противником, – он весь подобрался, словно бы для прыжка, глаза его хищно загорелись, а пальцы принялись нетерпеливо поглаживать краешек стола. Илии вдруг подумалось, что Его высочество, как видно, принадлежит породе тех редких храбрецов, которые как чарку доброго вина смакуют всякий вызов, подаренный им судьбой. И словно в ответ этим его мыслям в дело пошёл новый кувшин. Разговор сам собою прервался. Тишина, установившаяся в палатке, с каждой секундой казалась всё более и более тягостной…       Тогда юноша опять схватился за спасительный кубок. На подбородок тонкой струйкой пролилось вино, и рот, разумеется, пришлось вытереть пятернёй. Затем на глаза ему попалась салфетка… Ну вот, будьте любезны! Теперь надо извинения спросить или тем самым он только окончательно выставит себя на посмешище? Ваше высоченное высочество, гляньте-ка, тут расселась круглая деревенщина, которая ни пить по-людски не умеет, ни дырявую пасть свою держать на затворе…       Его высочество глядел на него снисходительно и молчал. Илия же, обругав про себя предательски полыхнувшие уши, набрал побольше воздуху в грудь и приложил все усилия, чтобы – упаси небеса! – не рыгнуть и чётко выговорить свои следующие слова:       – Милорд Эш, благодарю вас от всего сердца за ваше внимание и щедрость. Не стоило ради одного меня всё это затевать.       – Не спорю, – ответствовал на это принц. Он больше не улыбался и лениво побалтывал в своём кубке вино, не отрывая от гостя пристального взгляда.        А сам гость, смутившись ещё больше как этим взглядом, так и сверх меры затянувшимся молчанием, залпом проглотил остатки вина и на этот раз не пролил ни капли.       – Мне н-не следует дальше… з-зло-упо-треблять вашим… – с удивлением услыхал он собственное лепетание.       – Любопытный у тебя цвет волос – теперь, когда они чистые…        Заслышав это странное заявление, Илия притих. А принц тем временем отставил свой кубок в сторону и поднялся с места, чтобы обойти стол. И пока лучник гадал, позволительно ли ему сидеть, когда благородные особы стоят, коса его очутилась в руках ровно этой самой особы. Волосы к той минуте успели высохнуть, а пламя светильников расцветило их яркими вспышками: не менее дюжины разных оттенков золота и меди поблёскивало в гуще более тёмных прядей цвета жжёного кирпича.       – У тебя тут как будто все краски осени вместе собрались…       Ну и как прикажете это понимать? – опешил Илия. Он сидел прямо, не двигаясь, точно приклеившись к табурету, и только ноги у него вдруг принялись мелко дрожать, как если бы сами собой надумали бежать куда-то. Кажется, до сих пор никто не гладил ему волос…       – В Грэм-Форст гов-ворят… – сказал он, с трудом разлепляя губы. А те, как назло, пристали друг к дружке так, будто он перед этим вовсе не вылакал целое ведро вина, а совершил дневной переход под палящим солнцем. – У нас говорят, мол, разноцветные волосы – это верный признак порченой крови…        – Какой-какой? – переспросил принц и вдруг расхохотался. – Порченой, ну конечно, а как же иначе! Мыслители, чтоб их… Премудрые мужи! Ты только не обижайся, мальчик, но, видишь ли, и поместье старого Грэма, и славный городишко Форст – это всё одинаково дремучая провинциальная дыра. В столице такое многоцветье назвали бы восхитительным!       – Благодарю вас, милорд, – проговорил Илия и тут вдруг понял, что сердце у него колотится так громко, что представляется удивительным, как принц этого не слышит.       А принц в эту минуту мягко тронул его подбородок пальцами, чтобы приподнять к свету лицо:       – Как и небесный цвет твоих глаз. Поразительно…        На этот раз в ответ ему и вовсе ни единого звука не раздалось, хотя рот свой Илия безусловно раскрыл. И несмотря на то, что плечи у юноши столь же очевидным образом вздымались и падали, ему отчего-то мнилось: он начисто перестал дышать.       Пальцы наследника тем временем оставили в покое его лицо, чтобы погладить на шее пух, а затем легонько сдавили шею, отчего вдоль хребта побежали волны мурашек. Но и здесь Илия не подумал о том, чтоб уйти или встать, или же просто пошевелиться. Он сидел так же прямо и неподвижно и, уставившись зачем-то на кубок синего литого стекла, всё пытался унять дурацкую дрожь в коленках, пока руки наследника продолжали гладить ему шею и плечи. Неторопливо и нежно, – ещё крутилось тогда в голове. Милорд Эш стоял совсем рядом, слегка касаясь своим тёплым телом спины, не произносил ни слова и бросать своё занятие как будто вовсе не собирался. Странность происходящего вызывала оцепенение, тем не менее плечи у Илии понемногу опали, а голова начала клониться вперёд. Чего ему надо, святые угодники? – гадал он. Рыжих они там в столице, что ли, не видали?..       – Так лучше? – послышалось у него над ухом.        И он вновь не успел ничего ответить: лорд Талисар, ухвативши его за локоть, рывком поднял с табурета. Земля перед глазами на миг куда-то вильнула – не то воздуху в шатре вдруг сделалось мало, не то вина всё же было выпито слишком много. Он тем не менее не упал: принц придержал его и подтолкнул глубже в палатку – в тот угол, где в черноте теней пряталась койка.       – Милорд, я бы просил у вас позволения…       – Ох, боюсь, зелен сей виноград для крепкого вина…       – Да пил я уже гунтарское! – вырвалось у него. Сколько ещё его будут принимать за несмышлёное дитя? Или же это не насмешка была? А ну как это некая хитрая присказка, которой он, понятное дело, не слыхал прежде? Как разобрать? Мысли неслись одна с другой наперегонки и, пролетая мимо, немедля таяли, как, случается, за одно мгновение исчезает за облаками стайка птиц. Вот бы поймать хоть одну…       Он покачнулся, переступил ногами и тотчас натолкнулся ими на край кровати.       – Сядь, – негромко велел принц, а затем опустился рядом – до того близко, что бедро его, крепко прижавшись к ноге, показалось сквозь ткань горячим. – Посиди немного, пускай в голове прояснится.       И позже ещё прибавил – чуть позже, когда Илия всё же сделал слабую попытку встать:       – Ну тише, тише, эй… Что, есть у тебя уже кто-то в лагере?       Вот оно что! – точно обухом ударило по голове, и мальчик всеми своими пальцами вцепился в коленки, которые – хвала небесам! – наконец-то перестали ходить ходуном. Есть ли у него кто-то в лагере? Да у него и дома-то отродясь этот «кто-то» не водился. Все девушки, что на выданье, увивались за старшими братьями да за кузенами, которые только и знали, что деду в рот глядеть. И даже ветреная, разбитная Йена… То есть про неё говорили обычно так… А может, так оно всё и было на самом деле, только она, почитай, что единственная позволяла себе всё же обращать внимание на вечно хмурого недоумка: то корзинку с бельём просила его поднести, то ведро дотащить от колодца. Как-то раз Йена совершенно обескуражила юношу приказанием подсадить её-де на яблоневую ветку, притом, что ростом была на добрые полголовы его выше. Вполне себе долговязая девица, она со временем обещала вытянуться ещё сильней, и перед тем, как толкнуть кверху её крепкий зад, Илии пришлось как следует упереться ногами. И вот тогда ему приметился интерес в брошенном ею взгляде. И не было, кажется, никаких причин к тому, чтобы стыдиться взглядов, только Йена, как будто пойманная не то на мелкой краже, не то и вовсе за чем-то непотребным, едва успела устроиться на ветке, в ту же секунду бросила яблоком в мальчика, а вслед за тем принялась беспощадно его высмеивать и заодно припомнила все те истории о призраках, которые он легкомысленно ей доверил…       Здесь мысль его снова куда-то ускользнула. Илия очнулся и молча помотал головой.       – Как же так? – удивился принц. – До сих пор никого себе не присмотрел?       – Я не успел ещё… – начал было юноша, но тут же и осёкся. Я не успел ещё с женщиной в постели побывать, а тебе уже давай-подавай, чтоб я с тобой кувыркался? – о, вот бы швырнуть этому важному лорду такое в лицо, в эти его глазищи! Только как быть, если томная чернота в глазах вяжет по рукам и ногам и тянет к себе, прямиком в свою жгучую глубину? А ведь и в самом деле похож на волка – матёрого, что глядит вот таким же манером на свою добычу перед тем, как вцепиться ей в глотку. До чего хорош хищный зверь, когда рождён и натаскан подчинять себе всякого…       Эту вереницу мыслей оборвал поцелуй – он обжёг губы, а вместе с ними проглотил и всё то, что осталось несказанным. В волосы жадно зарылись чужие пальцы, запрокидывая голову назад; затем глаза ослепила висящая на крюке масляная лампа, – понимание, что он падает на постель, пришло к Илии не сразу. Что теперь делать прикажете? – вот о чём думал он, но чем дольше думал, тем дольше молчал.       А Его высочество уже вовсю шарил руками по его телу, орудуя с ловкостью и проворством, и взгляни на всё это кто-нибудь со стороны, вышло бы, наверное, чудовищно непристойно, но Илия зажмурился, и всё сделалось малость ненастоящим. Вот только мысли в его голове теперь вспыхивали и гасли ещё быстрей, разве что изнутри её не освещали, как, бывает, рассекают ночное небо зарницы. Закричать? А с чего вдруг кричать? Или, может, толкнуть как-нибудь несильно, слегка?.. Как ещё дать понять, чтобы милорд отпустил его, силы небесные?       Принц и в самом деле его отпустил: на один краткий миг, когда завозился с узлом на поясе перед тем, как стянуть штаны.       

~~~

      Когда в главном шатре союзного лагеря сделалось тихо, внутрь заглянул Вен, что было не только бестактно с его стороны, но также и странно, поскольку во всём, что касалось грешков и слабостей Его высочества, старик отличался крайней щепетильностью. И всё-таки голова его нетерпеливо просунулась в палатку.       Эш, однако, пребывал в благодушии, а потому бранить почтенного не стал и вместо этого потянулся: лениво и с удовольствием. Ему пришёлся по нраву молодой дозорный. Пускай и робкий до крайности, а также совсем не искушённый в любовной науке, тот тем не менее обнаружил в постели кое-какие достоинства. Если судить беспристрастно, то такая штука, как опытность, в конечном итоге, едва ли важней, чем умение остро чувствовать и быстро соображать. Лишь тогда становится возможным то действительное и полное слияние, про которое трувёры слагают оды: как сливаются друг с другом, к примеру, конь и всадник, чтобы лететь затем как единое существо, или как соединяются клинок и ладонь, что обнимает его рукоять и в этом единстве обретает и свою подлинную силу, и красоту… Так размышлял наследный принц в ту минуту, когда разглядывал своего лучника. Медные волосы юноши разметались по подушке; чарующе прекрасный, он так и лежал в кровати, как был оставлен, только колено одно поджал, дабы прикрыть свою наготу. Драгоценный камень, лишённый своей оправы, – отчего-то подумал Эш и, будь он сейчас в Рю, не застрянь в этом забытом богами уголке мятежной Сеганны, то непременно подарил бы парню такой камешек, приказав предварительно вправить в какую-нибудь изящную дорогую вещицу.       – Час поздний, Ваше высочество, – напомнил Вен, чем заставил мальчишку смущённо ткнуться лицом в согнутый локоть.        Мысль о том, что неплохо бы повторить ещё разок, пришлось оставить. Ночь, должно быть, уже катилась к рассвету. Принц ответил слуге строгим взглядом и властным движением руки. Голова камердинера тотчас скрылась.       – Илия, тебе лучше уйти сейчас, пока в лагере не проснулись.       Эш постарался говорить ласково, и лучник наконец повернул к нему голову. Ресницы мальчика были мокры от слёз.       – Эй, – сказал принц ещё мягче, – ну что ты, птенец? Полно тебе! Всё ещё больно? Что тогда? – улыбнулся он, когда Илия покачал головой. – Не понравилось?       – Вовсе нет, милорд, – неуклюже и как-то виновато отозвался тот. – Совсем нет.       Эш не привык, чтобы от него по утрам уходили в слезах. «Воздаю сполна – в трактире, в постели и в ратном деле!», – вот что, милорд, смотрелось бы на вашем гербе гораздо уместней, нежели «Правосудие и Процветание», некогда перекочевавшие туда с Рюанских ворот. Впрочем, на сей раз он, пожалуй, и впрямь слегка перехватил через край. В нынешних обстоятельствах можно было бы действовать и поделикатней… Но, помилосердствуйте, в нынешних обстоятельствах не сдержался бы и святой! И он совершенно точно не был груб с парнем, а значит, причина влаги на ресницах – всего лишь строгая набожность мальчишки или, если быть совсем точным, то прискорбное отсутствие таковой у наследника альдорской короны. Барон Грэм вряд ли исповедует в своей глуши свободные взгляды. Гораздо верней, что наоборот…        

Длань добродетели подчас сурова

И сеет ужас в нежном сердце чистых.

      Вздохнув, Эш придвинулся к лучнику и наклонился, чтобы убрать от его лица замечательные разноцветные прядки:       – Послушай, дружище, мы с тобой, кажется, накрепко тут застряли, и оба рискуем жизнью, защищая нашу родину от врага. Разве это такой страшный грех: подарить друг другу несколько счастливых мгновений? Ведь ни один из нас не поручится, что доживёт до завтрашнего дня.       Прозвучало совсем недурно, однако, сказать по правде, он отнюдь не видел дурного также и в том, чтобы вкушать радости такого же рода независимо от того, принесёт впереди какие-то тяготы новый день или нет. Тем не менее зелёному юнцу, который воспитан в провинции, да ещё под влиянием отпетых богословов… Одним словом, ему вряд ли пришлись бы по вкусу такие признания.       – Ваша правда, милорд, – ответил на это Илия. Очень покорно ответил…       Принц поднялся с лежанки:       – Я ведь сказал уже: в постели зови меня по имени. В следующий раз придётся заново повторять?       – В следующий раз, милорд?.. – теперь мальчишка казался испуганным. Во имя неба, с какой это стати?       – Эш! – прикрикнул на него наследник. – А теперь ступай к себе, если не хочешь, чтобы весь лагерь узнал про то, где ты проводишь ночи.        Лучник молчком подскочил с кровати. Воистину чудесный, – подумал Эш, – тонкий, как стебель, и такой же гибкий… Когда он принялся собирать с земли свои вещи, волосы окатили фарфоровую спину пылающей волной, – шнурок, который прежде стягивал их, затерялся в ночи где-то среди простыней. От досады ни следа не осталось.       – Сядь, – негромко сказал принц и потянулся за гребешком.       Он расчесал, а после заплёл мальчику его косу. Тот вместо благодарности как-то странно повёл плечами и, отвесив неловкий поклон, чуть не опрокинул стол, когда в спешке покидал палатку.       Едва лучник успел уйти, заявился Вен.       – Старина, надеюсь, ты не откажешься взять за труд устроить нам в скором времени ещё парочку таких же свиданий? – спросил его Эш.       Камердинер склонил голову дюйма на два ниже положенного и, пользуясь этим безыскусным приёмом, возразил:       – Разумно ли это, милорд? Простой солдат…       – Оставь свои уловки, почтенный! – смеясь, осадил его наследник. – Мы не во дворце. Ты завёл себе скверную привычку: забывать об этом, когда тебе удобно, а затем заново вспоминать – по той же самой причине. Избавься от неё! Караульные болтать не станут, ты тоже, а ему тем более не придёт в голову трепать языком. И, кстати, твоё определение не кажется мне уместным. Он из достаточно хорошего рода.       – Уже потому, что достаточно привлекателен… – вполголоса обронил слуга.       Но принц от этого только больше развеселился:       – Грешен! – воскликнул он, воздев руки над головой. – Но ты же сам видел это сокровище…        – Следует ли понимать, милорд, что с нынешнего момента вы намерены набирать себе фаворитов из рекрутов?..       Эш досадливо отмахнулся и повалился обратно в койку:       – Не выдумывай, старый сухарь. Я отнюдь не такой сумасброд, как ты привык обо мне судить. Я всего лишь не вижу оснований коротать ночи в одиночестве, сколько бы созвучий ни находили в этой фразе поэты. И какой, собственно, прок человеку от воздержания? Я и без того лишил себя многих благ, когда покинул столицу!       Вен не стал дальше препираться и, потушив огни, устроился в своём углу. А Эш ещё долго глядел в темноту, раз за разом возвращаясь в мыслях к своему неожиданному приключению. Когда он наконец заложил руки за голову и прикрыл глаза, на губах его всё ещё блуждала лёгкая улыбка.       

~~~

      Между тем костры в лагере почти догорели. В траве, как оглашенные, верещали сверчки. И охота им надрываться, – думал Илия, пока пробирался между островерхими тенями шатров, обхватив себя руками за плечи. Какая-то промозглая подвальная сырость опустилась на лагерь перед рассветом, и, должно быть, от этой самой сырости зубы поминутно, с упорством настырного дятла принимались стучать.       Наконец он забрался в свою палатку, которую делил с Кенти на двоих. Сосед его с головой замотался в одеяло и, подобравши под себя ноги, беззаботно храпел. Не раздеваясь, не потрудясь скинуть с себя хотя бы сапоги, Илия тоже поспешил завернуться в одеяло. И так он лежал, устремив взгляд в брезент, и задавался одним вопросом: как могла с ним случиться такая история? Нет, в самом деле, каким образом всего один – пускай и удачный – выстрел по итогу привёл его в койку командующего?        Живейшее дополнение получалось к тому рассказу, что прежде был заготовлен для деда и прочих домочадцев поместья Грэм: «Меня, чтоб вы знали, удостоили личной встречи с наследным принцем. Мало того, лорд Эш-Ври Талисар особо отличил меня среди прочих дозорных приглашением к своему столу. А уж как он меня нахваливал! И был к тому же чрезвычайно любезен – и до, и после того, как оприходовал, будто девку. И теперь намерен, видите ли, в следующий раз всё это ещё и повторить». К горлу подкатили слёзы, но Илия гневно вытер глаза. Слёзы – вода. О, если бы можно было попросту переждать, пока «всё это» не кончится! Какой там… Тело напрочь отказалось повиноваться и как будто вмиг зажило своей отдельной жизнью. Худший род предательства: из собственной шкуры разве куда сбежишь? А с королевского сыночка и взять-то, по сути, нечего; ему, надо думать, попросту в голову не пришло, что не всякий счастлив греть ему койку. И как ещё тот старый сухарь, что подвизается у него в камердинерах, не швырнул по выходу пару монет за оказанные услуги?..       Ему вдруг снова почудились на плечах чужие пальцы. Втянув голову в плечи, Илия натянул одеяло до самой макушки и крепко зажмурился, только сон ни в какую не шёл.       Вплоть до рассвета мальчик так и провалялся, скованный тяжёлым, муторным полузабытьём, которое Кенти прервал своим утробным ворчанием, когда вылез из-под одеяла. Но и тогда Илия сделал вид, будто спит, и лежал неподвижно, пока сосед его, кряхтя, не выполз из палатки и не отправился к речке облегчиться. Оставшись один, юноша откинул одеяло, однако остался лежать. Вставать-то всё одно ни к чему. Милостью Его высочества принца он волен ещё и сегодня прохлаждаться – в награду за голову Меривейла…       А вскоре уже и Кенти вернулся: немного пошумел, копаясь в своём мешке, а после снова вылез, чтобы присесть у входа в палатку, – было слышно, как он перешучивается с кем-то снаружи, как ворошит костёр; затем в нос ударил крепкий запах хены. Чуть позже к Кенти присоединился Вантрул, а Илия всё лежал в своём странном оцепенении и слушал их неторопливую беседу: о подводах, что должны прибыть этим утром, о погоде, которая того гляди снова испортится…        В какой-то момент ему почти удалось задремать, однако разряд грома заставил его вздрогнуть и поднять голову. Капли дождя, что принялись дробно настукивать по крыше вслед за новым раскатистым ударом, окончательно прогнали сон.       Кенти сунул в палатку нос:       – Проспался, что ли?       Илия продрал глаза и, без лишних слов кивнув товарищу, потянулся закрепить брезент. В палатку ворвался свежий грозовой воздух. Сержант устроился рядом, и оба дозорных сидели какое-то время в молчании, слушая шуршание дождя. Внезапно лагерь осветила особенно яркая вспышка, и тотчас же вслед за ней оглушительный удар грома встряхнул окрестности.       Кенти, хлебнув из фляжки, кивнул головой куда-то в сторону:       – Если дальше так будет лить, глядишь, у серых лагерь-то запрудит. Тот берег сильно пониже нашего. Вот и пускай, стало быть, жабры себе отращивают…        – Да, может быть, – равнодушно согласился Илия.       И молния снова расколола надвое серое утро.       – Не слыхал, когда ты вернулся…       Юноша свернул своё одеяло и запихнул его в дорожный мешок, чтобы дольше оставалось сухим, когда палатка неизбежно начнёт протекать.       – Как ужин? Удался? – продолжал допытываться сержант.       – Удался – не то слово. Жалко, тебя там не было.       – А уж мне-то, представь, как жалко! – оживился Кенти. – На ужин опять пустую кашу всучили. Да и хены на три покурки всего осталось…        Сказавши это, он умолк и какое-то время вглядывался Илии в лицо своими мудрыми глазами, которые, кажется, успели повидать все мыслимые несчастья в этом мире.       – Опять сычом? Обидел, что ль, кто? – спросил наконец сержант, но Илия уже вскочил на ноги.       – Я к реке! – на ходу бросил он и, прекратив таким образом дурацкие расспросы, окунулся под дождь.       Никто не подумал последовать его примеру во время грозы. Берег был совершенно пуст, и только с севера, от опушки, сквозь ливневую завесу улиткой тащился к лагерю долгожданный обоз, оставляя в траве позади себя глубокую уродливо-чёрную колею с развороченными краями. Погонщики, в три погибели сгорбившись под брезентом, пощёлкивали кнутами и понукали несчастных волов идти живей.       В постели зови меня по имени… Будьте любезны, Ваше высочество… Напоминать, вам, стало быть, не по нраву, сир Избалованный Похотливый Засранец? Вот бы напомнить вам, милорд Дырявая Голова, что о постели-то как раз речи не было ни словечка! Да и кто стал бы жрать с вами ужин, если б услыхал: «По завершении ужина мы с тобой отправляемся в койку, стало быть, в пекло всякие церемонии между нами»? Ещё на смех посмел Грэм-Форст поднять, обозвал дремучей провинциальной дырой… А сам кто? Сам разве чище? Дед, может, и проповедует душное лицемерие, но оно всё ж таки не так гадко в сравнении со скотством, в котором, ясное дело, погрязла вся эта высокородная сволочь! И ведь надо было догадаться: настоящий рыцарь, не вертопрах, имеет при себе оруженосца, не камердинера…       Подгоняемые ветром струи дождя, точно розги, лупили по щекам и плечам, чем причиняли странное удовлетворение. Илия вошёл в воду по пояс, как есть в одежде, и позволил обоим: равнодушной Данат и проливному дождю, – смыть с себя следы ночного позора. После того он выбрался обратно на берег и направился – мокрый, как болотная ряска, и такой же вялый – в сторону прибывшего каравана, чтобы какое-то время бесцельно слоняться вокруг и слушать, как погонщики из Брана жалуются друг другу на дрянную погоду. Конники, что сопровождали фургоны, выглядели столь же угрюмо и бросали мрачные, полные уныния взгляды на альдорский лагерь. Неблагодарные свиньи! – заключил Илия. Можно подумать, тут кто-то горит желанием защищать вашу драгоценную вольницу…        Между тем дождь слегка поубавил прыть – ровно настолько, чтобы народ выполз из своих палаток и принялся расхаживать по лагерю, шлёпая ногами сквозь раскисшие грязи ради повседневных хозяйственных хлопот, которые никак невозможно отложить, льёт с неба или нет. На складе неспешно разгружали телеги. Новоприбывший офицер о чём-то переругивался со здешним интендантом, – Илия остановился на них поглазеть. Что речи, что позы этой парочки – всё походило на самый настоящий ярмарочный балаган, и те из солдат, которым так же, как и ему, посчастливилось увильнуть от разгрузки, столпились вокруг и тоже наблюдали за ссорой.       Это представление какое-то время отвлекало юношу от печальных мыслей, пока живое воплощение его нынешних печалей собственной персоной не вышло к снабженцам, возникнув словно по волшебству из-за дождевой завесы. Интендант глянул в лицо Его высочества, – а оно, надо заметить, сильно напоминало собой грозовое облако, – и в сию же секунду заткнулся. Но Илии хватило и этой заминки: он бочком шмыгнул за ближайшую телегу и остался таким образом незамеченным, хотя и не упустил возможности прихватить себе из-под брезента раннее яблочко, каковое мигом отправил за пазуху.       Весь остаток дня он провёл в тревоге, что его опять позовут в главный шатёр, однако ничего такого не случилось. В конце концов Илия рассудил, что может без опаски вернуться к своим, и ровно это и сделал.       Вантрул в это время уже радовал дозорных свежими новостями:       – Из Брана вместе с подводами какая-то важная шишка прибыла, изволит, видите ли, интересоваться, как тут у нас дела обстоят. Аттерхарт решил завтра прихватить его на небольшую вылазку по окрестью. Вот, значит, с утра пораньше сперва сами всё обойдём, чтобы лишнего беспокойства не было. Мало ли, вдруг кто из серых вздумает ночью через реку сунуться или ещё чего.       Дело обещало быть нетрудным: сыграть в тайных телохранителей важной шишки, а заодно и слегка пощипать гунтарцев, ежели вдруг явится такая необходимость. И всё же Илия отчего-то пробурчал:       – Ну а поймут они, как паршиво у нас дела идут, что с того? Разобидятся на нас, что ли? Или петицию состряпают в этот их… Подестат? А может, изволят сами уже слегка пошевелиться и собрать стоящее войско взамен прежнего охвостья?       – Так сотен пять вроде как пришло с обозом, а уж хороши или нет, там видно будет. Цыплят по осени, как говорится…        Не найдя ничего лучше, чем состроить в ответ презрительную мину, Илия откинулся на спину. Часть разведчиков тем временем ударилась спорить, объявит наконец начальство долгожданное наступление или сидеть им всем дальше на этом берегу до той поры, пока дожди окончательно не утихнут. А ему только и оставалось, что валяться в сырой траве да зубами скрипеть со злости. Потому что спать ему нынче ночью предстоит в отсыревшей палатке, потому что миска жидкой похлёбки только самую малость прибила сосущую пустоту в желудке, а главное, что старшие товарищи, которые достаточно часто бывали в переделках и должны бы, кажется, сами уже научиться понимать, куда дует ветер, не шутя уповают на то, что пять сотен сеганнов в предстоящем бою сделают им погоду. Образцовое завершение для худшего в жизни дня, ничего не скажешь…