Фикция.

      — Вы действительно думали, что она просто влюбилась в вас? — уже в который раз спрашивает следователь, мужчина с короткой щетиной, которая поблёскивала рыжиной в свете яркой лампы, что выжигала искусственными лучами прозрачную роговицу. Он одет в тёмно-синюю рубашку, явно малую ему, пуговицы которой буквально выталкиваются из петель льняных. Часы его наручные гадко-звонко ударяются о деревянный стол, царапая и без того облезлое лаковое покрытие, когда он в который раз опирается на вытянутые руки, перенося на конечности весь свой вес.

— Родная, с тобой мой хаос гибнет в спокойствии, — смотрит в глаза, лёжа на коленках острых, что рассекают шею длинную, а потом целует их, заставляя всё тело Сонечки мурашками покрыться.

— Ты даже молчишь так, что мне хочется слушать, — она не усидчивая обычно совсем, но рядом с Сонечкой связывает себя фантомными верёвками и ждёт прикосновения греющего.

— Ты у меня из головы даже покурить не выходишь, — и Сонечка улыбается в ответ, касаясь рук чужих холодных, снова и снова согревая их, словно автономная батарея.

      Да, Соня так и думала.       Да, Соня поплатилась за это.       Допросная комната давит на мозг извилистый своими серыми стенами и раздражает покачивающимся абажуром пыльной лампы — которую не вытирали уже несколько лет из-за маленького роста техничек, — а мужчина рядом раздражает до состояния заткнись-а-то-буду-драться. У Сонечки болит голова, а тёмные круги под глазами так и кричат о её болезненном состоянии.       И болел не организм и даже не голова — болел орган с размером в кулак человеческий.       В комнатушке душно и катастрофически воняет мужскими духами, в которых следователь буквально искупался перед встречей с Соней, чтобы ту и вовсе стошнило на все эти пожелтевшие бумаги на скучающе-одиноком столе. Большие пальцы Кульгавой испорчены заусенцами, которые кровоточили пару минут назад, но сейчас старательные тромбоциты помогли кровушке не выходить за пределы кровяного русла. Соня сидит неподвижно на стуле невыносимо твердом уже несколько часов подряд. Ноги её затекли настолько, что она буквально их не чувствует уже, а когда она встанет, конечности несомненно будут колоть энное количество фантомных иголок, пока кровь снова не начнёт нормально циркулировать по ним. Внутренняя сторона щеки полностью искусана, и Соня смакует железный вкус на кончике языка — хоть чем-то рот свой наполняет за последние три часа, — а от низкого голоса следователя пульсируют виски. Глаза устремлены вниз, но в них нет покорности.       — Или вы думали, что всё это совпадение? Её прошлое, её поступки… — Он делает паузу, будто ожидая, что Соня сорвётся. Садится на стул по ту сторону стола и руки в замок складывает, плечи расправляя, от чего двуглавые мышцы плеча перекатываются под лёгкой тканью, которая натянулась настолько, что вот-вот по швам разойдётся.       Соня молчит. Её глаза остаются неподвижными, но внутри что-то дрогнуло, защемило неприятно, и вдыхать хочется полной грудью, потому что не хватает воздуха совсем.       — Вы знали, что с таким человеком ничего просто так не бывает? — голос становится мягче, почти издевательским. — Расскажите, Соня. Или вы хотите, чтобы я рассказал? — тыкнуть Сонечку в это дерьмо, как котёнка нашкодившего? Ну уж нет! Но и говорить она не намерена.       Да и о каком вы-знали-что-с-таким-человеком-просто-так-не-бывает может идти речь, если в тот момент глаза сияли настолько ярко, словно анимация самого волшебного мультика была создана, а мозг катастрофически отсутствовал, в чём стыдно признаться.       — Я ничего вам не скажу.       Его улыбка кривится, словно он ожидал именно этого ответа, а из губ вырывается смешок — максимально мерзкий мужчина. Он кивает, закрывает папку и отодвигает её в сторону.       — Хорошо, тогда давайте посмотрим, что вы скажете через пару часов. — Следователь встаёт, отодвигая стул назад, от чего его деревянные ножки скользят по полу, скрипя ужасно, и выходит из комнатушки, вцепившись в красную папку.       Соня снова остаётся одна. Вздыхая, она прикрывает глаза, смаргивая крошечную каплю слезы, а мозг совсем пропустил мимо слова мужчины, полностью отдавая свои силы иллюстрации воспоминаний сладостно-болючих…

***

      Сегодняшняя смена только началась пару часов назад, а Соня уже чувствует, как ноги налились тяжестью, а икроножные мышцы побаливают от непрекращающегося бега по узким коридорам отделения. Она то и дело бегает по отделению, шаркая своими серыми кроксами, и руки стериллиумом обрабатывает уже который раз, что те шелушинками белыми покрылись — дома Сонечка обязательно намажет их жирным кремом с запахом кокоса в надежде, что за ночь они снова будут гладкие как в долгожданные дни отпуска — и только на бегу успевает переброситься парой слов со своими коллегами.       — Соня, выходи за меня! — громкий голос давит на барабанные перепонки, обрывая гул пациентов в этот момент, и перед ней словно из неоткуда вырастает Игорь — санитар с неизменной помятой чёрной хирургичкой. Он театрально опускается на одно колено прямо посреди коридора и, сложив руки, будто держит воображаемую коробочку, смотрит на Соню с притворной мольбой. — Гарантирую тебе уют на моём диване и пожизненную доставку кофе в постель с утра!       Соня приподнимает бровь, но даже не останавливается.       — Спасибо за предложение, Игорь, но твой диван точно не сравнится с моей двуспальной кроватью, — она вздыхает, даже на секунду не замедляя свой шаг. Мысли о кровати, о подушках её мягких, о возможности хотя бы на пару часов вытянуть ноги и отключиться кажутся почти фантастическими. Она-то даже совсем не понимает, откуда у санитара с вечно помятой чёрной хирургичкой столько времени и фантазии на глупые подкаты к ней.       — Так даже лучше! Буду приносить кофе в твою постель! — кричит вслед пробегающей мимо Кульгавой, которая улыбается ярко, мотая головой, мол, вот придурок!       Соня лавирует между очередью людей, которые повыставляли свои ноги, и она чуть ли не падает в этом коридоре узком. Кто-то ворчит ей в след, кто-то вслух сетует на скорость медперсонала. Она замечает возмущение дедули со стенокардией, который так напористо доказывает врачу, что у него инфаркт. Рядом девчушка лет десяти хнычет, когда ей накладывают гипс. Вокруг шум, гам, перемешанные голоса, запах антисептика и амиака.             — Девушка, подождите, — спокойный женский голос звучит почти нереально среди всего этого хаоса, заставляя Соню остановиться. Она разворачивается и сразу замечает источник.       В самом конце коридора, на скамейке, сидит девушка в красной спортивной куртке. Её волосы собраны в растрёпанный крошечно-смешной хвост, но отдельные кудряшки выбились и прилипли ко лбу, мокрому от крови и, возможно, пота. Левую бровь пересекает глубокая рана, из которой медленно течёт кровь, капая на серые спортивные штаны. Кровь аккуратно окутывает левую руку, которая прижимает бровь, а разбитые костяшки уже подсохли, покрывшись корочкой. Голубой глаз, который не закрыт ладошкой и над которым не кровоточит разбитая бровь, смотрит на Соню внимательно, почти оценивающе.       — Я могла бы, конечно, справиться сама, но кровь хлещет, как из крана, — произносит девушка, слегка наклонив голову.       Соня поджимает губу, осматривая незнакомку.       — Пройдёмте со мной, — коротко бросает она и направляется в перевязочный кабинет, не оборачиваясь, уверенная, что пациентка последует за ней.       Её не подводит чутьё — девушка идёт за ней, пока со всех сторон раздаются возмущённые голоса о том, какая она негодяйка, что взяла какую-то девку с конца очереди. Соня лишь ускоряет шаг, распахивая дверь процедурного кабинета.       — Садитесь, — кивает она на кушетку, застеленную клеёнкой, на которой виднеются почти незаметные разводы от хлорированного раствора.       Девушка молча выполняет просьбу, чуть сморщив нос, когда чувствует сквозь тонкую ткань штанов холодную поверхность клеёнки.       Кульгавая вылетает из кабинета, мчится в ординаторскую за дежурным хирургом, всё так же перепрыгивая через десятки ног пациентов в очереди и всё так же слыша много чего не совсем хорошего о себе.       Она возвращается раньше хирурга, надевает перчатки и берёт девушку за подбородок, чуть приподнимая её голову, чтобы лучше осмотреть рану.       — Так морщины появятся, — вдруг говорит пациентка, тихо смеясь, потому что Соня брови сводит к переносице по привычке.       — Вы бы лучше о целостности своего лица переживали, — Кульгавая сосредоточена на осмотре повреждённой брови, но видит, как яркие голубые глаза бегают по её лицу, всматриваясь внимательно в абсолютно каждую мелочь в виде бледных веснушек и крошечных родинок.       Она старается игнорировать этот пристальный взгляд, мечущий в неё неподдельным интересом, сосредоточившись на подготовке лидокаина.       — Не надо меня колоть, — пациентка глаза голубые выпячивает и назад корпус отодвигает, чтобы дальше от Сони быть, когда замечает шприц в её руках.       — Вы хотите, чтобы доктор зашивал вас наживую? — невозмутимо спрашивает Соня.       — Не надо меня штопать, — девушка, кажется, даже побелела от слов Кульгавой.       — Вы получили такую рану и боитесь укола? — Соня бровь одну поднимает, в её голосе слышится тень сарказма.       Девушка не успевает ответить, как в кабинет входит хирург, сходу нахваливая Сонечку за то, что та уже подготовила лидокаин, не обращая внимание на страхи девушки, и приступает к работе.       Соня наблюдает, как лицо пациентки исказилось от едва сдерживаемого страха. Её губы сжаты, а руки нервно сжимают края кушетки.       — Тихо, это только анестезия, — шепчет Соня, слегка касаясь плеча девушки, чтобы успокоить её.       Врач аккуратно обкалывает рану до появления небольшого вздутия, а затем, не вынимая иглу, медленно продвигает в толщу кожи, впрыскивая всё время анестетик, чтобы получить инфильтрационный валик. Девушка ругается себе под нос, и Соне приходится прикусить губу, чтобы не рассмеяться.       Когда хирург заканчивает, Кульгавая улыбается незаметно, пока глаза девушки закрыты, и осторожно удаляет загрязнения с раны с помощью стерильного ватного тампона, смоченного перекисью, а потом обрабатывает края раны хлоргексидином, пока пациентка всё ещё продолжает морщиться, из-за чего повреждённая бровь движется неуместно, потому что боли девушка точно не чувствует. Соня придерживает одной рукой голову пациентки, шикая на ту, чтобы не строила никакие гримасы, а девушка только нос морщит, мол, да как я могу терпеть это? А потом врач накладывает косметический шов, всё ещё под причитания пациентки.             — А вы всегда такая серьёзная? — вдруг спрашивает девушка.       Соня бросает на неё короткий взгляд, но ничего не отвечает. Снова замечает исследующий взгляд по своему лицу — не то чтобы её это смутило, ведь пациенты часто рассматривают её во время разных манипуляций, — пока ищет край липучего пластыря.       — А вы всегда такая любопытная? — наконец парирует она, когда налаживает на свежие швы стерильный пластырь.       — Меня Саша зовут, — неожиданно говорит девушка, её голос звучит мягче. — Но вы можете позвать меня к себе домой, — она улыбается ярко-ярко, а Сонечка глаза закатывает. Ну что за дурацкий подкат!       — Меня Соня зовут, но к себе домой я вас звать не буду.       — Ну хоть номер телефона дайте, — не унимается Саша, её глаза смотрят с наивной надеждой.       — Вам пора, — отвечает Соня, но в голосе звучит что-то тёплое, едва заметное.

***

      Толпа в подвале невообразимо плотная, люди стоят плечом к плечу и топчутся друг другу по ногам, пачкая дорогую обувь рядом стоящего — сюда приходят исключительно богатые люди, чтобы насладиться зрелищем и позабавить себя. В воздухе стоит специфический запах: смесь табака, что образует в помещении вонючий туман, который буквально заставляет глаза слезиться; пота — из-за высокой температуры в подземном помещении, которое практически не проветривается; и крови, которая ещё не полностью окутала металлическим запахом подвал, потому что до боя остаётся ещё целых десять минут.       Старые жёлтые лампы в виде конусов, висящие под потолком, качаются с каждым лёгким порывом ветра от открытых прямоугольных форточек — что находятся под самым потолком и хоть как-то циркулируют воздух по этому помещению, — создавая странные тени, которые мелькают по мокрым лицам зрителей. Их глаза блестят от азарта, готовые увидеть кровь, крики и боль. Это место известно своей жестокость. Сюда каждый приходит по одной причине — здесь делают ставки на живых бойцов.        Саша стоит в углу неподвижно, глядя на ринг, где выжженные временем следы крови десятков бойцов въелись в потёртое покрытие, будто напоминая каждому новому участнику о цене, которую они платят за эти несколько минут на арене. Она неторопливо обматывает руки кумпуром, проверяя каждый виток на прочность. Все мышцы в теле слегка побаливают, напоминая о вчерашней тренировке. Крючкова любит ощущение этой приятной боли. Она полностью готова к бою. Её коротенькие волосы-пружинки постоянно норовят вылезти из-под удушающей резинки, которая сдавливает так, что после ещё несколько часов на идеальных завитках красуются уродливые заломы; она вновь поправляет выбившийся из хвоста локон, чтобы ничто не мешало её обзору. Тоненькие швы на брови неприятно спазмируют, и Крючкова несколько раз обматерила себя за то, что не выпила порошочек обезболивающего перед выходом из дома.       Звон колокольчика обрывает всеобщий гомон всего на пару секунд, потом толпа оживает, кричит, требуя действий.       Противник Саши — массивный мужчина с атлетическим телосложением, где мышцы, казалось, плотно налиты под кожей, покрытой сетью старых шрамов. Его шея плавно переходит в мощные плечи, трапециевидные мышцы настолько развиты, что ограничивают подвижность головы, заставляя его поворачиваться всем корпусом. Кулаки, покрытые мозолями, выглядят как кувалды, а выступающие суставы пальцев словно обещают оставлять за собой переломы.       Мужчина делает первый шаг вперёд, словно проверяя её реакцию, и хищно улыбается, обнажая ряд кривых зубов, среди которых точно имеются импланты. Саша не атакует сразу — она ждёт, пока он допустит ошибку. Вдох. Выдох. Шаг влево, затем уклон вправо — каждое движение чёткое, словно отрепетированное. Дыхание её короткое и ритмичное, подстраивается под движения и удары, которые сопровождаются резким выдохом — именно этому учил тренер. Крючкова знает, что противник слишком медленный. Она уворачивается с грациозной лёгкостью; её движения кажутся неестественно плавными и быстрыми. Мужчина пытается нанести удар, но промахивается, рассекая воздух рядом с Сашей. Второй удар — тот же результат.       Толпа воет, требуя крови, но Саша не спешит их удовлетворять.       Мужчина ринулся вперёд, его удары стали чуть быстрее и тяжелее, но Крючкова резвее — она отступает с хищной грацией. Её собственный финальный удар, резкий и молниеносный, с точностью приходит в висок противника. Резкое вращение головы в момент удара вызывает смещение мозговых тканей, что приводит к резкому нарушению кровотока и временной потере сознания. Мужчина оседает на пол, его тело обмякает, а руки и ноги остаются безвольно раскинутыми. На виске быстро начинает проступать покраснение, а грудь Сашеньки колеблется в частых движениях: там лёгкие работают активнее, увеличивая количество кислорода, поступающего в кровь, и стараясь как можно быстрее стабилизировать дыхание. Гул толпы достигает пика.       Бой завершён, победа её. Но это только начало.       Вдоль коридора, ведущего в заднюю комнату, Саша двигается спокойно, но брови её сведены к переносице, из-за чего швы натягиваются и вызывают пульсирующую боль — типичное ощущение при заживлении повреждённой ткани. На лице застыла гримаса напряжённости.       Комната боксёров точно такая же душная и тёмная, как и сам подвал. Стены покрыты трещинами, поверх которых расходятся синие граффити, выведенные баллончиком; на бетонном полу валяются окурки и бутылки от пива, а воздух тяжёлый и невыносимо затхлый.       Виктор, сидящий на старом кресле с протёртой местами тканью и ржавыми пружинами, которые выпирают из тряпичной спинки, был единственным, кто мог отвлечь её мысли от боли.       — Ты справилась, — он протягивает Саше бутылку простой воды без газов, зная, что она терпеть не может сильногазированную.       Крючкова всё ещё старается отдышаться, пока по лбу разгуливают солёные капельки пота из-за увеличенной терморегуляции и физической нагрузки, попадая на ресницы и грозясь обжечь глаза. Она благодарно кивает и выпивает половину двухлитровой бутылки воды, стремясь восстановить уровень жидкости в организме, потерянной из-за потоотделения. Виктор только улыбается одним уголком губ, кажется, восхищаясь Сашей.       — Благодаря тебе. — Она говорит с ещё большей отдышкой, так как залпом пила на протяжении пятнадцати секунд.       Саша действительно благодарна безумно своему тренеру Виктору, который сидит с ней до трёх часов ночи в зале и терпит все её психи, когда тот учит её новым приёмам. Виктор — спокойный человек, который абсолютно ничего не пропускает через себя и делает всё на холодную голову, и Саша по-настоящему восхищается этим блондинистым мужчиной, от которого постоянно пахнет сигаретами дорогими — но Сашенька никогда не задержит дыхания рядом с ним на перекуре, — который предпочитает носить кожанки холодные, чем гонять в спортивных куртках, у которого глаза схожи с Сашиными нереально сильно — но Сашенька терпеть не может свои глаза и так восхищается чужими, — и который многому учит неумелую девчонку.       — Сколько ещё тебе нужно боёв для покрытия долга? — Виктор закуривает прямо в этой маленькой комнатушке, пока Саша снимает с себя мокрые от пота шорты. Знает, что той не нравится запах табака настолько, что она буквально кашлем заходится, но неизменно курит в присутствии своей подопечной. Его забота заканчивается на простой воде без газа.       — Много.       — Тогда у тебя начинаются плотные вечера и ночи со своим любимым тренером без какого-либо пропуска в один день, — он улыбается после затяжки и выдыхает прямо в сторону Крючковой, пока та отворачивается, чтобы сморщить нос и снять мокрую футболку.       Сашенька кивает быстро-быстро, потому что только рада таким вечерам и бессонным ночам, когда абсолютно каждая мышца приятно ноет после тренировок, а голова хоть на несколько часов забита исключительно новой информацией о том, как лучше вести себя с тем или иным противником, а не нереальной суммой денег, которые нужно отдавать. Виктор не видит её лёгкую улыбку и трясущихся рук, завязывающих шнурки на своих убитых, старых нью белансах. Неизвестный: Как там твоя бровь? Хорошо зашили? Медсестра ничего так, симпатичная была, да?       — Цербер. — Совсем шёпотом произносит Крючкова, пока челюсть сжимается так сильно, что готова зубы в порошок перемолоть сию же секунду.       — Что говоришь, Сашенька?       — Мне пора.       Крючкова в охапку хватает свою куртку и спортивную сумку и вылетает с комнатушки, думая лишь о том, что он за ней следит.