Игра судьбы

Прошло несколько дней с того момента, как Элайза и Драко столкнулись в коридоре, и напряжение между ними не утихло. Каждый раз, когда их пути пересекались, воздух становился густым, как если бы между ними висела невидимая буря. Но несмотря на внешнюю враждебность, внутри обоих что-то начало меняться. Кубок Огня уже был близко, и вместе с ним все больше событий, которые заставляли учеников нервничать. Элайза всегда считала, что в Хогвартсе не может быть ничего более важного, чем обучение и личное развитие. Однако Малфой, казалось, стал центром её мыслей. И это раздражало её до глубины души. В один из вечеров, когда все уже были в своих спальнях, она возвращалась из библиотеки, когда услышала знакомый голос. Драко стоял у выхода из Большого зала, разговаривая с несколькими учениками, и когда он заметил Элайзу, его лицо изменилось. — Поттер, — его голос был низким и зловещим, как всегда. — Ты опять одна? Это что, твоя привычка — прятаться в одиночестве? Элайза почувствовала, как ее сердце быстро забилось от гнева, но она сдержала себя. Не хотелось показывать ему слабость. — Я не нуждаюсь в твоих советах, Малфой, — холодно ответила она. — И если ты хочешь поиздеваться, тебе лучше найти кого-то другого. Я не буду тратить на тебя время. Однако Драко не отступал. Он сделал несколько шагов навстречу, их взгляды встретились, и его взгляд был полон чего-то, что Элайза не могла распознать. Было что-то неуловимо уязвимое в его глазах, но она не хотела верить в это. Как можно было воспринимать его слова всерьез? Как можно было чувствовать хоть каплю жалости к тому, кто был таким жестоким? — Ты ведь всё равно не понимаешь, правда? — сказал Драко, голос его стал мягче. — Ты думаешь, что я такой же, как все, кто тебе не нравится. Но ты ошибаешься. Элайза остановилась и повернулась к нему, её взгляд был полон раздражения и сомнений. Как мог он думать, что она его поймёт? Как мог он надеяться на сочувствие? — Ты всегда был таким, Драко. Убежденным в своей правоте, как будто всё вокруг должно подчиняться твоей воле, — она не могла сдержать сарказма в голосе. — И я не собираюсь становиться твоей игрушкой. Но Драко, вместо того чтобы снова оскорбить её, стал молчаливым. Он стоял перед ней, его лицо стало менее уверенным, но его глаза не отводились. — Я никогда не говорил, что ты игрушка, Элайза, — произнёс он тихо. — Я просто… не знаю, что с тобой делать. Иногда мне кажется, что ты — единственная, кто меня действительно бесит, и в то же время… это сложно. Элайза замерла. Его слова были неожиданными, и она не знала, как на них реагировать. Это было не то, что она ожидала услышать от него. Всё, что она знала о Малфое — это его надменность, презрение к другим. Но теперь что-то в его голосе, что-то в его тоне заставляло её задуматься. — Ты запутался, Драко, — сказала она, чувствуя странное ощущение внутри. — Ты играешь в игры, в которые не знаешь, как играть. Ты хочешь быть жестким, но под этим есть что-то другое. Ты не хочешь признаться себе, но я вижу это. Драко молчал, его взгляд стал тяжелым. Он был растерян, и его напряжение было настолько очевидным, что Элайза почувствовала странную смесь симпатии и раздражения. — Ты права, — наконец сказал он, сдавшись. — Я не понимаю, почему мне так сложно быть с тобой… или, может, наоборот, почему мне так сложно отдаляться. Элайза почувствовала, как её сердце сжалось. Она не могла понять, что именно происходило между ними, но она чувствовала, что что-то меняется. Она понимала, что Драко был не таким, как она его себе представляла. Но это не означало, что она была готова простить его все его прошлые поступки. — Я не знаю, что будет с нами, Малфой, — сказала она, отводя взгляд. — Но я точно не буду ждать от тебя того, чего ты не способен дать. Драко лишь вздохнул, его взгляд снова стал холодным и отчужденным. Он знал, что ещё не готов открыться, и, возможно, никогда не будет. — Хорошо, Поттер, — тихо произнес он, — я не буду заставлять тебя ждать. И с этими словами, он развернулся и ушёл в темноту коридора, оставив Элайзу стоять в тени. Но в глубине её сердца был какой-то странный холод. Это была не только ненависть. Это была борьба. Борьба, которая, возможно, привела бы их к чему-то большему, чем просто противостояние.