Запрещенное желание

Одри

Ночной Нью-Йорк за окном машины кажется почти тихим. Огни рекламы смешиваются в разноцветные пятна, неоновые отблески растворяются в стекле, дороги растягиваются в бесконечный туннель света. Валерио ведет уверенно, спокойно, как будто чувствует каждое движение машины еще до того, как он его сделает. Его рука лежала на моем колене еще минуту назад, а потом исчезла, и я поймала себя на том, что замечаю это отсутствие больше, чем хотела бы. В голове все еще отзывается его голос. «Не переживай, я гуманный похититель.» Тогда я закатила глаза, но сейчас… сейчас мое сознание цепляется за эти слова. И за тот момент, когда он отпустил мое колено. Мне должно было стать легче. Но почему-то нет. Я скользнула взглядом по его профилю. Его черты резкие на свете уличных фонарей — четкая линия челюсти, сосредоточенный взгляд, легкая тень улыбки, как будто все ждет момента, чтобы вернуться. Машина подъезжает к фастфуду, и он, не спрашивая, выходит. Я смотрю, как он заходит внутрь — уверенно, как будто это его территория. Ночной ветер скользит через приоткрытое окно машины, и я невольно сжимаю рукава платья. Его нет всего минуту, но я уже думаю, что он не вернется. Я поворачиваю голову, рассматривая свое отражение в стекле. — Идиотка — тихо говорю себе. И почти сразу его силуэт появляется в дверях. Он выходит с пакетом еды в одной руке, в другой шоколадный милкшейк. Шоколадный. Мой любимый. Я как-то сказала ему, что предпочитаю сладкое, чем острые или соленые блюда. И он запомнил. Знание этого разливается теплом внутри меня. Дверца машины открывается с моей стороны, и теплый воздух снаружи смешивается с запахом свежей выпечки и шоколада. — Серьезно? — бурчу я, когда он кладет на мои колени пакет с едой, а в руки мне сует напиток. Валерио игнорирует мое недовольство, достает пончик, откусывает кусок и мимоходом смотрит на меня. — Что? Я хмурюсь, отодвигая пакет в сторону. — Я же сказала, что не хочу. Валерио молчит. Но я чувствую, как меняется его настроение. В воздухе, кажется, растворяется что-то невидимое, напряжение, которое не сразу можно уловить, но оно есть. Он кладет локоть на подлокотник между нами, наклоняется ближе. — Одри, ешь. Я сжимаю зубы. — Валерио… — Я сказал — ешь. Что-то внутри меня переворачивается. Голос. Интонация. — Я сказал — ешь. Мой желудок сжимается от холода. Я не шевелюсь. Пластиковая тарелка передо мной. Еда размазана по дну, смешана чьими-то грязными пальцами. Она больше не моя. Никогда не была моей. Меня толкают. Сначала легко, как предупреждение. — Ешь — тонкий голос звенит в ушах. — Нет. Резкий рывок — меня хватают за волосы и тянут назад. Боль разрывает кожу на голове. — Смотрите, наша принцесса выкаблучивается! — кто-то смеется, но этот смех холодный, мертвый. — Не хочешь есть? Ну так мы тебя накормим! Чьи-то руки втыкаются в мои запястья, вжимая их в стол. Тарелка с едой исчезает, но только на мгновение — в следующую секунду меня хватают за подбородок, раскрывая мне рот. Что-то теплое, липкое, вонючее размазывается по лицу, забивается в рот, в нос. — Ешь, сука! — кто-то кричит, пока другие заливаются смехом. Я хватаю воздух, но его не хватает. В рту каша из размоченной картошки, желудок выворачивает от отвращения. — Давай, глотай! Я кашляю. Пытаюсь вырваться, но кто-то зажимает мой нос. Паника накатывает волной — мне нечем дышать. — Ну что, вкусно? — чьи-то пальцы сжимают мою челюсть, заставляя меня глотать. — Думала, ты особенная, так? — голос близко. Слишком близко. — Но папочка с мамочкой вернули тебя обратно, потому что ты мусор. Я чувствую, как меня толкают. Голова бьется о что-то твердо. Глаза слезятся. — Она еще не поняла? — слышится злобный смешок — Давайте научим её. Руки тянут меня вниз. На пол. — Ешь с земли, как собака. Я отрицательно кручу головой, но за это получаю удар в живот. От боли я скручиваюсь, меня снова хватают за волосы и вдавливают лицом в грязный линолеум. — Ты или ешь, или мы придумаем что-то хуже. Я чувствую, как носком кто-то размазывает еду по полу рядом с моим лицом. — Слизывай языком, как полагается. Холод заполняет все внутри. Они не шутят. Я не дышу. Не двигаюсь. Чувствую страх. Только страх. Резкий выдох. Я хлопаю глазами. Сердце глухо бьется в груди, как будто я только что пробежала несколько кварталов. Мир возвращается. Передо мной Валерио. Его брови сведены, глаза внимательно изучают меня. Он не двигается, но я знаю — он видит все. Я знаю, что он понимает. Слишком внимателен, чтобы не заметить. Я чувствую, как мои пальцы сводит судорога от напряжения. Я все еще не двигаюсь, только сжимаю ткань платья в кулаках. — Что случилось? — голос Валерио мягче, чем обычно. Я качаю головой. — Ничего. Он не верит. Я знаю это по тому, как долго он молчит. Как его взгляд скользит по моему лицу, как будто рассматривает все невидимые трещины. Проходит несколько секунд. Валерио молча берет пончик и медленно касается им моей руки. Его пальцы едва ощутимо касаются моих. Тепло. Я не убираю руку. Просто смотрю, как он слегка прижимает пончиком мой палец, заставляя взять. — Тогда ешь. Я послушно откусываю. Валерио смотрит на меня. Просто ждет, когда я проглочу. И это… это почему-то не давит. Не заставляет меня чувствовать себя так, как если бы я снова была там, в том месте, где еда была наказанием. Впервые за долгое время я просто ем. Я медленно жую, проглатывая кусочек. Во рту сладковатый вкус теста и шоколада. Не знаю, что больше меня удивляет — то, что я просто ем, или то, что Валерио все еще молчит. Он просто сидит рядом, откинувшись на спинку сиденья, как будто ничего не случилось. Его рука все еще лежит на подлокотнике между нами, пальцы едва ощутимо постукивают по пластику. Спокойный. Но его взгляд полностью сосредоточен на мне. Что-то внутри меня сдвигается. Валерио не похож на тех, кто хочет заставить меня говорить. Но он также всегда остается рядом, когда я молчу. Он терпелив со мной. И он сделал для меня так много. Он буквально осуществил мою детскую мечту, за что моя внутренняя маленькая девочка ему безмерно благодарна. И наименьшее, чем я могу ему отплатить, это открыться, довериться. Я убеждаю себя, что это только потому, что я чувствую себя в долгу перед ним. Но мой мозг и сердце явно спорят друг с другом. Потому что где-то глубоко внутри я хочу быть с ним откровенной, доверять ему, позволить ему залезть мне под кожу, куда-то в область груди, где бьется этот ненужный и слишком наивный орган. — Ты когда-нибудь ловил себя на том, что не знаешь, как правильно реагировать? — Постоянно, — отвечает он ровно. Несколько секунд я колеблюсь. Но потом просто говорю. — Я не люблю, когда обо мне заботятся. Валерио ничего не спрашивает, не перебивает. Он просто молчит. Ждет. Я провожу пальцем по краю пакета. — Мне это всегда кажется… временным. Меня удочерили, когда мне было восемь. Я пробыла в приемной семье недолго. Несколько лет. Я слышу, как Валерио замирает. Не знаю, чего я ждала от него. Удивления? Ужаса? Сочувствия? Но он просто молчит, и я продолжаю, как будто его спокойное присутствие дает мне разрешение. — Мой приемный папа часто покупал мне сладкое. Он говорил, что я маленькая принцесса и могу брать все, что захочу. Они были добрыми. Они заботились обо мне. Я даже начала… — Я делаю глоток из своего стакана, — доверять. Но потом у них родился сын. И все изменилось. Сначала были мелочи. Больше внимания ему, меньше мне. Я понимала, что это нормально. Это же их родное дитя. А потом… они решили, что я им больше не нужна. Меня вернули обратно. Тишина. Я не знаю, чего ждать от него. Но потом… Его пальцы накрывают мою руку. Легкое прикосновение. Не навязчивое. Не властное. Просто прикосновение. Моя кожа не напрягается. Не убегает обратно в тело, как обычно. Валерио проводит пальцем по моему запястью — как бы напоминая, что я здесь. Что он здесь. — Поэтому я не знаю, что такое забота, — говорю я тихо. — Потому что она никогда не была безусловной. Валерио наклоняется ближе ко мне. — Одри… — Не надо, — я поднимаю свободную руку, как бы защищаясь. — Не надо говорить, что они были плохими. Что они меня не заслуживают. Я это знаю. Я глотаю тяжёлый комок в горле. — Но я не знаю, как жить с тем, что однажды меня захотели, а потом передумали. Валерио на мгновение задерживает взгляд на мне. Его рука всё ещё на моём запястье, и прикосновение лёгкое, но в нём есть что-то большее, чем просто жест. Что-то важное. — Ты не вещь, Одри, — его голос низкий, почти тихий. — Тебя нельзя просто взять, использовать и выбросить. Мои пальцы едва дрожат, но я не убираю руку. Валерио проводит большим пальцем по моей коже — как будто хочет убедиться, что я здесь. Что я реальна. — И если кто-то когда-либо заставил тебя думать, что ты была чем-то временным в их жизни, — его голос становится глубже, жестче, — они просто не знали, что потеряли. Что-то во мне сжимается. Я пытаюсь проглотить воздух, но он как будто застревает в горле. — Я не уйду, Одри, — его слова звучат тихо, но в них есть настойчивость, которой невозможно не поверить. — И ты не избавишься от меня, как бы сильно не старалась. Я смотрю на него. В его глазах нет жалости. Нет пустых обещаний. Только твёрдость. Только… правда. И мне впервые не хочется убежать от этого.