Запрещенное желание

ВАЛЕРИО

Почти месяц. Иногда я просыпаюсь посреди ночи, и первое, что делаю — касаюсь её спины. Просто чтобы убедиться, что она здесь. Ещё сонная, растрёпанная, прячется под одеялом, что-то бормочет невнятное. Иногда уходит по утрам раньше меня, иногда устраивает истерику из-за кофе, который я снова забыл купить. Но она — дома. В моей кровати. В моём мире. Почти месяц. А кажется — вечность. И в то же время — будто только вчера она стояла передо мной с теми холодными глазами, полными недоверия, молчания и злости. У нас есть какие-то странные мелочи. Она всё время ворует мои футболки и отрицает, что это они. Она забывает мыть кисти. Она забывает, что у неё есть ключи, и звонит в дверь, вместо того чтобы просто постучать. И я влюбляюсь в это всё больше, чем во что-либо в своей жизни. Иногда думаю — какого чёрта всё это настолько важно? Я же должен был не привязываться. Я же должен был защищать её, держать на расстоянии, сделать всё, чтобы она не узнала правду. Но теперь… она знает. И каждый раз, когда мой телефон звонит, и я бросаю короткое «прости» и иду в ванную — я вижу, как она напрягается. Как чуть отводит плечи. Как пальцы прячутся в рукава. Она думает, что я не замечаю — но я замечаю всё. Она боится. Всё ещё. Не меня, нет — не совсем так. Она боится тени, которая тянется за мной. Потому что она умная. Потому что не придумала себе идеального парня. Потому что знает, с кем имеет дело. Но Одри всё ещё здесь. Со мной. Всё ещё варит мне кофе, даже когда зла. Всё ещё держит меня за руку, когда мы засыпаем. Всё ещё делит со мной мятую софу, ужин из коробки и ночные фильмы. Я не знаю, как это назвать. Наверное, так и выглядит чудо — когда человек, который должен был убежать, остался. Не потому, что не боится. А потому что решил — несмотря на страх — остаться. И я не просил её принять. Не пытался снова говорить о том, кто я есть. Мы оба это знаем. Но она каждый раз выбирает меня. А я каждый день выбираю её. Сейчас — она сидит в моей футболке, с пиццей на коленях, пультом в руках, босые ноги вытянуты на диване. Волосы собраны кое-как, лицо без макияжа, зато с той природной мягкостью, которую она позволяет только здесь — только мне. Я не знаю, как это произошло. Честно. Я не планировал. Я просто не смог держать дистанцию. Не тогда, когда она дрожала от страха и сжимала в руках свой скетчбук, будто он был единственным, что держит её в реальности. И не сейчас — когда её смех каждый вечер кажется единственной музыкой, которую я ещё способен слушать без отвращения ко всему миру. И мне хочется быть лучше. Для неё. Даже если я не могу изменить всё. Мы стараемся. Каждую ночь. Каждое утро. В мелочах: я варю ей кофе именно так, как она любит — крепкий, без сахара. Она кладёт мне на стол мои часы, которые я сам никогда не нахожу. Мы вместе выбираем фильмы, хотя ни один из нас не досматривает до конца — она засыпает на моей груди, я — в её волосах. Иногда я слышу, как она говорит во сне. Шепчет что-то о красках, о том, чтобы «не испортить», о том, что «всё снова сломается». Я просто притягиваю её ближе. Думаю, это и есть любовь. Не громкая, не глянцевая, не та, о которой снимают кино. А такая — как тёплая вода в ванне после тяжёлого дня. Как пицца на полу в час ночи. Как тишина, которая не давит. Я боюсь, что всё разрушится. Но пока — я живу этим. Ею. Нами. Ноги Одри лежат на моих, тонкие пальцы время от времени скользят по моей коже под краем моей футболки — которую она, кстати, только что украла из моего шкафа. И выглядит в ней лучше, чем я когда-либо. Мы сидим на диване, разбросанные как попало, с коробкой пиццы между нами, которую я едва не разрушил своими руками, и фильмом, что бубнит фоном, потому что моё внимание уже минут пятнадцать как не на сюжете. — Это ты сейчас пытаешься меня убедить, что “он не виноват”? — дразню я, когда она в который раз что-то бормочет про бедного главного героя, которого я абсолютно не выношу. — Серьёзно, Одри? Он же полный идиот. — Он… необычный, — тянет она, нарочито драматичным тоном, и хитро улыбается, когда я закатываю глаза. — Не каждый может быть таким умным и невыносимым, как ты. — Ну-ну, — я наклоняюсь ближе, утыкаюсь носом в её щёку, — скажи ещё раз, как сильно ты меня любишь. — Ни за что, — шепчет она, и в этот момент её пальцы снова скользят по моей коже под краем футболки. Намеренно. Быстро целует, с лукавым выражением, прежде чем снова спрятаться в подушке. Мы часто так проводим вечера в последнее время — поддеваем друг друга, цепляемся за мелочи, прикасаемся, прижимаемся, ищем физическую близость в каждом движении. Я беру ещё кусок пиццы, жую не спеша, краем глаза наблюдая за ней. Она молча крутит коробку, поднимает кусок, разглядывает — и снова откладывает. Что-то в этом движении заставляет меня замереть.Я смотрю на её тарелку — она всё ещё почти пустая. И вспоминаю. Вчера — то же самое. До этого — тоже. Она всегда берёт меньше. Всегда откладывает. Отмахивается. Улыбается, когда я спрашиваю. Шутит. А потом забывает, мол, “поем потом”. — Ты не голодная? — спрашиваю как бы между прочим, стараясь сохранить лёгкий тон. Она моргает, будто не слышала. А потом — тихий выдох, плечи едва заметно напрягаются. — Просто… не хочу. Всё нормально. Не хочет. Всё нормально. Враньё. Я знаю её уже достаточно хорошо, чтобы понять, когда она начинает прятаться. И знаю, что Одри — не из тех, кто просто так заговорит о чём-то личном. Она — закрытая. Но она уже со мной. Она — моя. И я хочу знать, что прячется за её молчанием. Я беру её за запястье — мягко, без давления. Она смотрит на меня, и я уже вижу: там что-то есть. — Одри. — Мой голос становится нежнее. — Это не “просто”. Я тебя вижу. Я вижу, когда ты врёшь. И сейчас — именно так. Что не так? Её губы чуть дрожат. Она снова пытается улыбнуться. Не получается. — Это глупости, Валерио, правда. Я просто… — она вздыхает, отводит взгляд, — иногда не хочу есть. Нет настроения. Я медленно кладу кусок пиццы обратно в коробку, наклоняюсь к ней ближе, прижимаюсь лбом к её лбу. — Знаешь, сколько раз я видел тебя “без настроения”? Слишком много. Она вдыхает глубоко. А потом, совсем тихо, так что если бы я не был так близко, не услышал бы: — Я знаю, что это просто еда. Но я не могу. Не из-за вкуса. И не из-за тебя… — Одри… — начинаю я, но она поднимает руку. — Просто… в приюте я очень быстро поняла одну вещь: если тебе что-то нравится — это отберут. Если радуешься — над тобой смеются. Если плачешь — наказывают. Однажды я обрадовалась шоколадке. Её мне дала приёмная семья. Я тогда даже заплакала от счастья. А потом меня вернули. Обратно — в ту же кровать, в те же стены, в тот же запах дешёвого мыла. К тем же детям. Они знали, что меня "взяли", а потом выкинули. И устроили спектакль. Взяли какую-то кашу, эту серую массу, и вылили мне на голову.Я сидела на полу, с кашей в волосах и на коленях. И ела. Потому что не хотела, чтобы меня снова били. Не хотела плакать. Не хотела, чтобы опять что-то отняли. После этого я решила: лучше ничего не хотеть. Лучше не любить. И вот сейчас — это вроде бы просто еда, да? Но в моей голове — это снова что-то, что может меня сломать, если я вдруг обрадуюсь. Если покажу, что мне хорошо. Прости. Я просто… до сих пор ем так, как будто меня за это снова накажут. Я чувствую, как внутри меня что-то закручивается, как раскалённое железо. Ярость. Беззвучная, обжигающая, тяжёлая. Я даже не могу смотреть на неё несколько секунд. Потому что знаю — мои глаза сейчас не мягкие. Глаза убийцы. Потому что кто-то сделал это с ней. Причинил ей боль. Я осторожно касаюсь её щеки, глажу, прижимаю к себе, чтобы она не видела моего лица. Я бы нашёл их. Всех. И убил. Без сожаления. Жестоко. Заставил бы чувствовать боль. — И что теперь? — спрашивает она, будто смеётся, но голос срывается. — Ты заставишь меня съесть пиццу? — Нет, нимфа, — тихо целую её в висок, прижимая к себе сильнее, — я буду спрашивать каждый раз. До тех пор, пока ты не скажешь мне “достаточно”. Потому что твои призраки — теперь и мои тоже. Она ничего не говорит. Просто молча прижимается ближе, утыкается лбом в мою ключицу, будто хочет залезть под кожу. Моя рука — на её спине, вторая — в волосах. Я не тороплюсь что-то говорить. Она отдала мне часть себя, которую прятала даже от самой себя. Это не время для слов. Мы так сидим — может, минуту. Может, десять. Фильм всё ещё идёт фоном. Я не слышу ничего, кроме её дыхания — сначала неровного, а потом постепенно, постепенно она снова дышит в моём ритме. — Знаешь, — наконец говорит она, едва слышно, — ты сейчас звучал так… правильно. Прямо как из терапевтической книжки. — Я многофункционален, — я слегка улыбаюсь в её волосы. — Пицца, обнимашки, психотерапия. Что ещё надо? — Хм, — она наконец откидывается назад, в её глазах всё ещё лёгкий туман, но уже с улыбкой, — может, ещё… массаж ступней? — Ты совсем страх потеряла, мелкая? — фыркаю я, притягивая её обратно к себе, притворно угрожающе. — Только попробуй ещё раз такое сказать — заставлю съесть всю пиццу. — О нет! — она изображает ужас на лице, отползает на другой край дивана, но при этом всё ещё держит меня за руку. — Я наказана? — Угу. Без права на апелляцию. — Валерио… — она смотрит на меня с той своей полудетской, полуироничным выражением лица, от которого я теряю голову. — А если я съем хотя бы ещё один кусочек, ты… всё равно будешь рядом и обнимать меня? Я уже это делаю. Я всегда буду рядом, если речь идёт о ней. — Если ты съешь один кусок, я отнесу тебя на руках в кровать. — А если два? — Тогда я останусь с тобой на всю ночь. — А три? — Тогда я останусь с тобой на всю жизнь, Одри. Она тихо вдыхает. Слова зависают между нами. И хотя я сказал это с улыбкой — я не отвожу взгляд. — Ты говоришь это так, будто… — Я знаю, что говорю, — перебиваю её. — И говорю правду. Тишина. Лёгкая. Протяжённая. Воздух между нами становится плотнее, но не пугающим — глубоким. А потом она берёт кусочек пиццы, маленький, аккуратный, и делает крошечный укус. — Один, — говорит она. — Твоя душа уже моя, — бормочу я, тянусь к ней, чтобы поцеловать. Её губы — чуть солоноватые от сыра, мягкие, знакомые. Она смеётся мне в поцелуй, снова та самая — лёгкая, живая. — Только не забывай, — шепчет она мне на ухо, — я страшная бунтарка. Могу съесть аж… два кусочка. — Женщина, поосторожнее с такими признаниями, — я сжимаю её бедро, и она хватает меня за руку, смеётся, — это может привести к слишком интенсивной… ночной терапии. — О боже, — она зарывается лицом в подушку, — кто тебя научил так флиртовать? — Родился с этим. Она бросает в меня подушку, я ловлю её и наваливаюсь сверху, укрываю её той же подушкой, осыпаю поцелуями — шею, щёку, кончик носа. Она хихикает, кусает меня за плечо, и всё превращается в ещё одну из наших схваток, в которых никто не хочет побеждать. Среди всего этого — я помню, что произошло. Что она сказала. И я знаю: я сделаю всё, чтобы ей больше никогда не пришлось бороться за каждый кусок, за каждый спокойный ужин, за каждую нормальную ночь. Она — моя. И я её буду защищать. Всегда.

***

Я зашёл в ванную просто забрать часы. Без всякой мысли, без какого-либо плана. Просто что-то оставил на раковине, и теперь — открыл дверь и сделал два шага внутрь. И увидел её. Вода в ванне была покрыта лёгкой пеной, пар ещё висел в воздухе, а она — Одри — сидела, чуть скрытая в этой ванне, с поднятым коленом, на которое опиралась подбородком. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько влажных прядей прилипли к щеке. Она выглядела… уютной. Спокойной. Будто принадлежала этой тишине. — Ну всё, — произнёс я, облокотившись о дверной косяк, — я, кажется, сейчас нарушаю какие-то священные женские ритуалы. Она подняла бровь. — Ты только сейчас это понял? Я улыбнулся, сделал ещё шаг в ванную, разглядывая её со всей своей бессовестностью. Она надула губы — для эффекта, не больше — и в глазах мелькнула искра. — Что ты тут забыл? — Себя. Тебя. И… — я повёл взглядом по комнате, потом изобразил внезапное озарение. — Мои часы. — Конечно. Нельзя оставлять тебя одного без них. Вдруг мир рухнет. Я уже почти дотянулся до раковины, когда услышал характерное плюх. Капли воды брызнули мне на рубашку. Я застыл. — Ты только что… — Это было… совершенно случайно, — сказала она, пряча улыбку за пальцами. — Ах вот как, — я повернулся медленно, как суперзлодей в кино. — Ну всё. Это война. Я успел увидеть, как она едва отпрянула назад, предчувствуя, что будет дальше — но я уже стоял у края ванны, наклонившись и плеснул рукой так, чтобы вода окатила ей плечо. — Валерио! — захихикала она. — Я ведь серьёзно! — О, я тоже. Очень серьёзно. Мститель Валерио требует сатисфакции! Она рассмеялась с тихим писком, подняла руку — и ударила по воде, брызги полетели мне в лицо. В ответ я не успел ничего сделать, только поднял руки и… замер. Она сидела там — улыбающаяся, раскрасневшаяся, с каплями на щеках и губами, чуть дрожащими от смеха. И в этот момент я чётко понял: я хочу быть здесь. Всегда. Даже в этой глупой, почти детской водной битве. Даже если моя футболка уже промокла насквозь. Я выдохнул и просто опустился на колени рядом с ванной, облокотился локтем на край, впритык к ней. — Ну вот, — сказал я, — теперь я тоже мокрый. — Кто ж тебе виноват. — Можешь искупить вину — пригласить меня в ванну. Она прикусила губу. Словно колебалась. Но я знал её — это не страх, это внутренняя борьба между стеснительностью и доверием. И она выбрала доверие. — Иди уже, — пробурчала она и чуть подвинулась вбок. Я не заставил себя ждать. Мокрая рубашка полетела на пол, за ней — штаны. Я осторожно залез в ванну, вода слегка поднялась, и я почувствовал, как её тело напряглось, когда я случайно коснулся её — боком, плечом, коленом. Но уже через пару секунд она расслабилась, прижалась ко мне спиной, и я обнял её, вдыхая аромат влажной мяты с её волос. — Это твоя первая ванна не соло? — спрашиваю. Она кивнула. — Обычно… думаю мне не нравится такое. Но ты… другой. — Я всегда другой, мелкая. Она фыркнула, но улыбка с её лица не исчезла. Её спина прижата к моей груди. Она расслаблена, но в теле — что-то настороженное, натянутое, как тонкая струна. Не от дискомфорта — просто потому что это впервые. Такая близость — новая для неё. Не страстная, не сексуальная — а тихая, спокойная, доверительная. Я кладу подбородок ей на плечо. — У тебя милые ушки. — Что? — она удивлённо косится на меня. — Говорю, ушки милые. Не знаю, почему раньше не замечал. Наверное, потому что ты всегда ворчала на меня, и я смотрел только на твои глаза, которые хотели меня убить. — Иногда всё ещё хотят. Я улыбаюсь, чувствуя, как её плечи чуть дрожат от смеха. — У тебя волосы уже спутались, — говорю я, проводя пальцами по влажным прядям на затылке. — Хочешь, я попробую что-то с этим сделать? — Сомневаюсь, что ты умеешь заплетать косички. — Эй, я не только умею убивать взглядом. Я многофункциональный. Я немного отодвигаюсь, чтобы сесть удобнее. Она подается вперёд, и я опускаю взгляд на её влажную спину — узкую, хрупкую. Мои пальцы собирают пряди, я легко разделяю их, пробую заплести одну, пока она молча наблюдает за моими действиями. — Я когда-то плёл такие своей старшей сестре, когда был мелкий, — говорю, чтобы разрядить тишину. — Она вечно ворчала, что я дёргаю, но потом всегда говорила: «Никто не делает это лучше тебя, Валерио». — Забавно представить тебя с девчачьими резиночками в руках. — Только не с розовыми. Мне же нужно поддерживать репутацию. Она смеётся, а я в это время завязываю небольшую косичку сбоку её головы, потом касаюсь пальцами её шеи — едва-едва, мягко, почти бессознательно. Она вздрагивает. — Щекотно? — Нет… — она откидывает голову мне на плечо. — Наоборот. Спокойно. Я закрываю глаза на секунду. Вот оно. Она — спокойная. Мои руки скользят вниз — по её плечам, предплечьям, до ладоней, и прячут её руки в моих. Я обнимаю её сзади, прижимаю ближе. Вода чуть поднимается, когда она двигается. И я чувствую каждое её движение. Но уже не так, как раньше — не про желание. Это про связь. Про её доверие. Про то, как она позволяет мне быть рядом. — Кажется, я забыл, зачем вообще сюда зашёл, — тихо говорю я. — Я же говорила — чтобы разрушить мои ритуалы. — А ты взяла — и впустила меня в них. Она поворачивает голову немного вбок, и наши носы почти касаются. Я вижу, как блестят её глаза. Я хочу поцеловать её прямо сейчас, но она говорит: — Знаешь… ты можешь ещё кое-что сделать. — Я слушаю. — На полке стоит баночка. Маска для волос. Можешь… Я уже тянусь. — Конечно. Доверь мне самое важное. Валерио Витиелло — с сегодняшнего дня твой персональный парикмахер. Она подтягивает волосы, я кладу немного маски на ладонь, растираю в пальцах. А потом — наношу. Медленно. Прядь за прядью, вминая у корней, проводя пальцами по длине. Она молчит, иногда закрывает глаза, склоняет голову назад, прижимается ко мне спиной. Я чувствую её дыхание — ровное, глубокое. — Знаешь, — говорю я, — если ты всё-таки пойдёшь в тот универ, я буду каждый день приносить тебе кофе и смотреть, как ты выходишь с пар. — Звучит как сталкинг. — Это — поддержка, нимфа. — А ты не боишься, что я там найду себе кого-то другого? — Нет. — Я сжимаю её талию. — Потому что никто не будет так намыливать тебе голову, как я. Она смеётся. И это тот самый смех, который я хочу слышать каждый день. Без тревоги, без страха, без боли. Просто — она. В воде, в моих руках, доверчивая, настоящая, мягкая. — Валерио? — М-м? — Ты правда сделал мне маленькую косичку на макушке? — Это моя метка. Чтобы все знали — ты моя. Через несколько минут я осторожно начал смывать маску с её волос. Тёплая вода стекала по нашим рукам — и я просто не мог перестать трогать её волосы. Чёрт, я был зависим от них — от цвета, от неё самой. — Ну что, мелкая, — говорю я, когда вода уже начинает остывать, — может, хватит размачиваться? Одри поворачивает голову и смотрит на меня с той самой мимикой, которая кричит: «Я тебя сейчас уничтожу, но нежно.» — Если хочешь остаться без бровей, продолжай называть меня мелкой. — Ну тогда я хотя бы буду знать, чьих это рук дело. — Я поднимаю руки, будто сдаюсь. — Хочешь, вытащу тебя отсюда? — Я сама могу. — Да я же просто забочусь. Смотри, ноги могут подкоситься после горячей ванны — я ведь теперь несу ответственность за твоё здоровье. Она фыркает, но я вижу, как ей тяжело скрыть улыбку. Медленно поднимается, вода стекает по её телу, и я отворачиваюсь на секунду — не потому что не хочу смотреть, а потому что не хочу давить. Потому что мой член явно не горит желанием вытаскивать её из этой ванны. Я протягиваю полотенце. Она смотрит сначала на него, потом на меня. — Ты правда хочешь помочь мне вытереться? — Это часть полного пакета обслуживания, мисс Одри. — Я и сама справлюсь. — Но зачем, если я рядом? Я подхожу ближе, накидываю полотенце ей на плечи и нежно закутываю. Она держит край, но я всё равно провожу пальцами по её руке, медленно втирая влагу. — Ты, похоже, вообще не можешь не трогать меня, да? — бормочет она, когда я наклоняюсь, чтобы вытереть капли с её ключиц. — Не могу. — Я снова становлюсь за ней, мои руки на её талии поверх полотенца. — Ты, знаешь… какая-то очень тактильная. — Что? — Меня к тебе тянет. Постоянно. Это как зависимость. Она выдыхает, и я слышу, как сбивается её дыхание. Не от смущения. Оттого, что ей это нравится. И ещё — оттого, что она всё ещё не привыкла к этому. Я беру второе полотенце и опускаю его к её голове. — Серьёзно? Теперь ты и сушить меня собрался? — Да, нимфа. Я шикарный массажист кожи головы. После меня твои волосы будут идеальными. — Твоя уверенность в себе пугает. — А тебя — притягивает. Не ври. Я аккуратно оборачиваю полотенцем её волосы, мягко сжимаю пряди. Её голова чуть наклоняется вперёд — она позволяет мне это. — Знаешь, — тихо говорю я, — ты у меня самая лучшая. — В чём? — она смотрит подозрительно, из-под бровей. — Во всём. Даже когда ворчишь. Особенно — когда ворчишь. Я кладу ладонь ей на спину, поверх полотенца, и чувствую, как она делает вдох. Тёплый, спокойный. Её тело чуть прижимается к моему. — И всё же… — продолжаю я, — тебе стоит серьёзно подумать об этом универе. — Валерио… — Я видел, как ты смотрела эту программу. Видел, как ты листала сайт на телефоне. Ты можешь учиться там. Ты должна. Она молчит. Я наклоняюсь к её уху: — Я знаю, ты боишься. Но я рядом. И ты — не одна. Одри поворачивается ко мне — полностью, лицом. Полотенце всё ещё держится на её теле, но край чуть сполз. Она смотрит прямо в глаза. — А если я не поступлю? — Я построю для тебя чёртову собственную академию искусств и сделаю тебя главным преподавателем. — Звучит как мафиозная схема. — Так и есть. Мы стоим так близко, что я чувствую её тепло даже через полотенце. Я касаюсь её щеки, большими пальцами слегка провожу по скулам. — Я на твоей стороне, Одри. Даже когда ты сама в этом сомневаешься. Она молчит, но её пальцы находят мои. Сжимают. И этого достаточно. Её кожа всё ещё пахла ванилью из той пенки для ванны, которую я накупил просто потому, что Одри однажды мимоходом сказала, как ей нравился этот запах у приёмной мамы. Она стояла передо мной, вся ещё тёплая и влажная, в моём полотенце, которое обнимало её плечи, как одеяло. И пока она ворчала что-то вроде «я сама могу вытереться», я просто молча проводил ладонью по её руке, собирая капли воды, будто это было чем-то важным. Будто так я мог стереть ту боль, которую она прятала даже сейчас, когда уже была со мной. — Если ещё раз скажешь «я сама», я вытру тебя, как тот извращенец из рекламы полотенец, — пробормотал я, пряча улыбку, когда она фыркнула. — Это угроза? — Это обещание. Она села на край кровати, пряча ноги в полотенце, как в кокон. Волосы были мокрыми, спутанными. Я взял расчёску и, не спрашивая разрешения, опустился перед ней. Она смотрела на меня с той мягкой, чуть растерянной нежностью, которую я видел только в тишине — когда она не защищалась, не пряталась, не отводила взгляд. — Ты мне доверяешь? — прошептал я, отводя прядь с её лица. — Всегда. Я распутывал её волосы медленно, почти благоговейно. Потом взял в ладони влажную прядь и начал заплетать. Она тихо засмеялась — будто в подушку: — У тебя это лучше получается, чем у Триши. Хотя она, кажется, была пьяна, когда пробовала. — Я же говорил, что многофункционален. Умею бить людей, готовить пасту и заплетать косы своей девушке. — Медаль хочешь? — У меня уже есть награда, — кивнул подбородком на неё. — И она смешно шмыгает носом, когда хочет сделать вид, что не растрогана. Она схватила подушку и швырнула в меня. Я поймал её и, с самым серьёзным лицом, положил на кровать, пока она закатывала глаза. Потом я лёг рядом и притянул её к себе, не спрашивая. Её мокрые волосы касались моего плеча. Её пальцы сами нашли дорогу к моему животу, просто касались, рисуя что-то на коже. — Ты правда серьёзно насчёт SVA? — Я видел твои эскизы, Одри. Если ты не попробуешь — я сожгу им приёмную комиссию к чёртовой матери. Она рассмеялась, прижимаясь лбом к моей ключице. А потом тихо прошептала: — И это твоя мотивационная речь? — Если нужно — я устрою тебе портфолио с твоим именем на фасаде здания в центре Манхэттена. Она вздохнула и закрыла глаза. Мы лежали, прижавшись друг до друга, и воздух пах ванилью и водой. И в тот момент мне казалось, что если это — всё, что будет, всё, что есть, — то мне больше ничего и не нужно.

***

Машина медленно катилась по улицам Нью-Йорка, и, хотя мы были вместе уже давно, я всё ещё ловил себя на том, что порой просто смотрю на неё вместо дороги. Она сидела рядом, слегка поджав ноги на сиденье и сжимая стакан с кофе, который мы взяли по дороге. Её волосы были ещё чуть влажными после утреннего душа и пахли чем-то травяным — её шампунем, который я вчера сам выбирал, пока она делала вид, что не замечает, как я обнюхиваю каждую банку в магазине. — Перестань так смотреть, — сказала она, не отводя взгляда от окна, но в уголке её губ уже пряталась улыбка. — Как? — прикинулся я невинным, немного съехав со своей полосы. — Как парень, который гордится тем, что украденное им чудо сейчас сидит в его машине? — Во-первых, я сама села в эту машину. Во-вторых, я опаздываю из-за тебя. — В-третьих, я невероятно красив, так что будь благодарна судьбе за шанс смотреть на меня с этого ракурса. — Валерио… Я улыбнулся, не сводя глаз с дороги. — Спокойно, ты придёшь вовремя. Я всегда довожу тебя куда нужно. И, кстати, потом заберу тоже. Но чуть позже, хорошо? Она повернулась ко мне, подозрительно прищурившись: — Почему? — У Лилианы сегодня день рождения. Знаешь, моя любимая тётя, с лучшим чувством юмора, которая всегда рассказывает, как в детстве я пел "Volare" на столе. Ну вот. У нас сегодня мини-семейное празднование. Ромеро, её муж, будет готовить что-то из трёх видов мяса и четырёх бутылок вина. Я заглушил двигатель у её кофейни, но не спешил прощаться. Она медленно потянулась к ремню безопасности, снова натянув мой свитер до самых пальцев, и перевела взгляд на меня. В этом взгляде было так много знакомого — нежность, немного усталости и что-то ещё… что-то, что хотело остаться рядом чуть дольше. — И всё это — без меня? — бросила она вроде бы в шутку, но я заметил, как её пальцы крепче сжали край юбки. — Я обижена. Я улыбнулся, но не так легко, как обычно. Не сразу ответил. Потому что вот он — тот тонкий рубеж между тем, кем я был — и тем, кем я был с ней на самом деле. — Одри… — я потер затылок и, кажется, впервые не знал, как подобрать нужные слова. — Если бы всё было проще, я бы без колебаний привёл тебя с собой. И с радостью объявил бы всему миру, что ты — моя. Но… это не просто вечер с семьёй, как тогда с Флавио. Это… другое. — Что именно? — её голос тихий, но без обиды. Она не злилась, не упрекала — просто спрашивала. И я не хотел ей лгать. Я вдохнул. — В моем мире… есть правила. Некоторые из них — не мной установлены. И я не могу взять тебя туда. Не сейчас. Не потому что не хочу — я чертовски хочу, — а потому что не хочу тебя подставить. — Подставить? Я посмотрел на её лицо — такое открытое, с чуть приподнятой бровью и почти детским изумлением. И на миг мне снова захотелось рассказать ей всё. — Просто поверь, — мягко сказал я. — Это не то место, где тебе будет комфортно. Не думаю, что ужин за одним столом с людьми, которые… скажем так, не из книг узнают нужную им информацию, — это не то, чего ты хочешь. Это не кино с бокалами и смокингами. Это — настоящее. И это иногда опасно. Она молчала. Только сглотнула, чуть нахмурившись. Не потому что не поверила — а потому что поверила. — Тебе не стоит бояться моей семьи, — добавил я тише. — Но я боюсь за тебя. А это… совсем другое. Она опустила глаза, провела пальцем по краю стаканчика с кофе. А потом, будто ничего не было, подняла взгляд и снова улыбнулась. — Ладно. Но тогда знай: за каждую вечеринку без меня ты мне должен пиццу. Я выдохнул, легко рассмеявшись, чувствуя, как напряжение внутри понемногу отступает. Вот она — моя Одри. Всегда умеет не делать драму там, где её и так хватает. — Договорились. Но не простую пиццу. С трюфелями. И доставкой в постель. — Просто не хочешь платить за доставку. — И ищу повод затащить тебя в кровать. — Подождёшь? — спросил я , когда она уже открывала дверь. — Если с пиццей — то да. — А если с шоколадной панна-коттой? — Зависит от того, насколько ты опоздаешь. — Маленькая шантажистка. Она только пожала плечами и, не оборачиваясь, пошла к кофейне. А я остался в машине, вцепившись в руль, пока челюсть не заныло. Потому что как бы сильно я ни хотел отдать ей всё — даже свою фамилию, — я не мог дать ей одного: защиты от того, кем я являюсь.

ОДРИ

На обеденный перерыв я вышла не потому, что была голодна, а потому что мне нужно было подышать. Кафе задыхалось шумом, заказами и паром, запахами карамели и эспрессо, разговорами, в которых я растворялась каждый день. Они касались моего уха, но не моего сердца. Мне нужно было на минуту вырваться. Не чтобы сбежать — я больше не убегала. А чтобы вспомнить, что я существую. Металлическая калитка на кухне заскрипела знакомо, словно вздохнула. Лестница под ногами ответила тем же — заскрипела, как кости старого дома, который не хочет, чтобы его покинули. Внизу ждала тишина. Та, которую я когда-то считала пустотой. А теперь — место, где наконец исчезаешь из чужих глаз. И появляешься перед собой. Небольшой внутренний дворик, обшарпанный, с бетоном, потрескавшимся от дождя и времени. Кто-то посадил цветы в старую покрышку, и они упрямо тянулись к солнцу, будто никогда не слышали слова «невозможно». Я села на скамейку. Она холодная, но не неприятно. Ощущение реальности — сквозь ткань одежды, сквозь тело, которое всегда куда-то бегало, что-то делало, служило, жило для кого-то. А теперь — просто есть. Достала блокнот. Карандаш скользнул между пальцами. Мне не нужно было думать. Не нужно было вглядываться, гадать, что хочу изобразить. Рука сама выстраивала линии. Почти нежно. Почти влюблённо. Слегка наклоненная шея. Плечо, чуть сдвинутое вперёд, будто он снова хотел что-то сказать, но передумал. Глаза, в которых и буря, и берег. И тишина, когда он смотрит на меня. Не как мужчина из того мира, что пахнет дымом, деньгами и кровью. А как тот, кто однажды вечером коснулся моего колена так тихо, что сердце сначала не поняло, почему начало биться громче. Валерио. Меня до сих пор пугает, как легко он стал частью моего пространства. Как уверенно он входит в него — молча, без разрешения. И в то же время — словно именно я его позвала. Он говорит вещи, которых я боюсь. Обо мне. О будущем. О местах, о которых я даже не осмеливалась подумать. SVA. Три буквы, которые жили во мне, как кость в горле. Мечта, которая со временем превратилась в горечь. А он — с какой-то спокойной жестокостью — говорит, что я увижу там свои картины на стенах. Говорит, что у меня больше, чем я думаю. И когда я смеюсь — нервно, растерянно, потому что не верю, что кто-то может так смотреть на меня, — он не смеётся в ответ. Просто молчит. Но так, что хочется верить. Теперь, сидя здесь — между цветами в покрышке и каштановым листом, который медленно падает на бетон, — я уже знаю. Я подам документы. Я. Со своими страхами, с руками, которые всё ещё дрожат, когда рисуют что-то важное. Я подам. Потому что если он — тот, кто видел во мне силу ещё до того, как я её почувствовала. Если он держит моё сердце, не сжимая, Если его прикосновение не владеет, а поддерживает — то это не предательство себя. Это — дом. Я вспомнила, как ночью мы лежали рядом. Не касаясь. Но полностью обнажённые — не телом, а тишиной между словами. Он молчал, и я молчала. И что-то в этом молчании кричало громче любого «люблю». Мир не поймёт. Люди скажут — он часть той опасности, которую я должна была избегать. Что я слабая, что продалась, что потеряла себя ради мужчины. Но настоящая я — это та, что сейчас сидит на скамейке и позволяет себе быть. Не служить, не доказывать, не оправдываться. А просто — быть. Я посмотрела на рисунок — волосы получились слишком мягкими, он бы посмеялся, мол, «это же не я». Но я знала — это он. Таким, каким я его вижу. Как чувствую. Как ношу в себе. Провела пальцем по линии. Улыбнулась. Себе. Ему. Тому будущему, которое теперь уже не кажется страшным. Потому что иногда — счастье не громкое. Оно шепчет. В моменты, когда ты позволяешь себе вдохнуть. Я закрыла двери кафе в восемь. Отдала ключи менеджеру, проверила, выключен ли свет, и вышла на вечернюю улицу. Воздух был свежий, а я — немного нервная. Он просил меня подождать. И я послушно осталась. Я оперлась о стену и посмотрела на телефон. Восемь двадцать. Не слишком поздно. Странно, но я действительно не волновалась. Просто ждала. Как-то... по-домашнему. Фары знакомой машины осветили тротуар, и я машинально улыбнулась. Валерио вышел из салона, не спеша, руки в карманах пальто. Выглядел усталым, но спокойным. Таким, каким он бывает, когда не нужно притворяться кем-то другим. — Видишь? Я послушная, — говорю с улыбкой, скрестив руки. — Иногда я тебя слушаюсь. — Это меня немного пугает, если честно. — А меня — радует. Потому что теперь ты должен мне вкусняшки. Он рассмеялся и достал из машины пакет. Положил мне в руки. — Что это? — Это не еда. Но лучше. Я заглянула внутрь — небольшая деревянная коробка с набором дорогих акварелей. Рядом — тонкие кисти в защитном тубусе. Я невольно затаила дыхание. — Валерио... — Я подумал, что ты сможешь с ними делать всё, что хочешь. Хочешь — рисуй дома, хочешь — себя в спасательном круге посреди моря. — Это... — я проглотила эмоции, которые предательски подступили к горлу, — ...невероятно. — Я знаю. Мы сели в машину, и на несколько минут между нами повисла тишина — из тех, когда ничего не нужно говорить. — Как прошло? — тихо спрашиваю, когда мы уже сворачиваем на знакомый поворот. — Громко. Весело. Дядя Маттео напился и шутил. Алеа бегала за сыном Марселлы, и в какой-то момент остановилась рядом со мной и спросила: «А где твоя фея?» — Ох... — Я завис. Не знал, что сказать. Но Флавио вмешался. Сказал, что феи появляются только ночью, когда все послушные. — Значит, я теперь официально фея? — Нет. Ты — нечто гораздо более опасное. Я тихо рассмеялась, положив пакет с красками на колени. И подумала, что он, наверное, действительно не знает, насколько важна для меня эта его поддержка. Эти вещи. Эти слова.Этот мир, в котором, кажется, я начинаю жить впервые.

***

Квартира была уютно полуосвещённой — мягкий свет с кухни лился на пол, а окна уже растворялись в вечерней серости. Я сидела на прямо на паркете, раскладывая новый набор акриловых красок, который Валерио мне подарил. Он принёс мне деревянную палитру ручной работы, несколько дорогих кистей в тканевом чехле и набор холстов. А ещё — краски из тех, что я видела только в дорогих художественных магазинах. Даже не знаю, стоит ли к ним прикасаться или поклониться. — Это означает, что шантаж сработал? — поддразнила я его, выкладывая краски на палитру. — Я тебе пригрозила голодом — и вот, ты приносишь мне целую магию. — Я всегда капитулирую перед твоими угрозами, — фыркнул он с дивана, где развалился, закинув руки за голову. — И, кстати, это не шантаж. Это инвестиция в твой талант. — Ага, инвестиция, — пробурчала я, — чтобы потом сказать, что всё, что я нарисую, принадлежит тебе. — Как и ты, — бросил он беззаботно, и я ударила его кисточкой по ноге. — Послушная девочка, между прочим, ждала тебя возле кафе, как ты и просил, — сказала я с пафосом. — Я знаю, видел. Стояла, как подарок судьбы. Я немного пожалел, что попросил тебя ждать, а не остался с тобой сам. — Ты мой сентиментальный. Хочешь, я нарисую тебе сердце с твоим именем? — усмехнулась я. — Нарисуй что-нибудь получше, — его взгляд изменился: стал теплее, глубже. Я погрузилась в рисование, наконец смешивая оттенки, чувствуя, как рука оживает от привычных движений. Валерио что-то бормотал на фоне — иронизировал, дразнил, рассказывал, как одна из его кузин грозилась написать о нём в своём извращённом, по его словам, романе. Это было мило. Почти нехарактерно для мафиози, которого все боятся. — Если ещё раз так на меня посмотришь, я начну рисовать на тебе, — предупредила я, не поднимая глаз. — Правда? — его голос понизился. — Звучит как вызов. Я подняла глаза — он уже снимал футболку. — Боже, ты настолько не боишься испачкаться? — Я не боюсь ничего, что касается тебя, — ответил он спокойно. Я подошла к нему с кисточкой, и на мгновение мир остановился. Я видела его тело — знакомое, немного загорелое, покрытое чернилами. И вдруг между татуировками нашлось одно место. Чистое, нетронутое. Как будто ждало меня. — Вот тут, — прошептала я. — Здесь будет твоё проклятие. Я начала водить кистью медленно, аккуратно. Рисовала тонкую линию, переходящую в стилизованный цветок. Не знаю, что это было — сердце, разбитое и собранное заново? Огонь, который не жжёт, но греет? Всё вместе. Он сидел неподвижно, дышал медленно. Мои пальцы скользили по его коже, немного краски осталось на кончиках. — Если будешь продолжать так нежно меня трогать, — пробормотал он, — я снова не отпущу тебя до утра. — Я и не прошу, — ответила я тихо. Я подняла глаза — его зрачки были расширены, безмолвная страсть наполняла воздух. Валерио коснулся моего запястья, легко сжал его, притянул меня ближе. — Знаешь, — прошептал он у моего уха, — иногда я думаю, что краска — это просто повод, чтобы ты могла трогать меня безнаказанно. — Нет, Валерио, это просто повод, чтобы окончательно не потерять разум от тебя, — выдохнула я, скользя пальцем по его ключице. Его губы коснулись моих медленно — не как те, кто спешит что-то взять, а как те, кто уже держит. Как те, кто бережно разворачивает письмо, написанное только для них. Я ответила сразу, не думая. Потому что мое тело всегда знает его первым. Ладони Валерио скользнули вниз по моей спине, под ткань топа, словно пробираясь сквозь слои привычных защит. Его пальцы были теплыми, даже горячими, и каждый прикосновение — как обещание, произнесённое молчком. Не поспешное, не грубое. А уверенное. Оно знало, куда идёт. И знало, что его там ждут. — Ты пахнешь красками, — прошептал он мне прямо у уха. Его голос был чуть хриплым, ниже обычного — таким, каким он становился, когда руки уже знали, чего хотят. — А ты — моим терпением, которое закончилось, — прошептала я. Голос дрожал от возбуждения. Я уже была влажной. Один поцелуй — и всё, я уже горела. Я рассмеялась, но коротко — потому что в тот же миг его пальцы нашли мои бёдра, и смех застыл в горле. Тишина вокруг не давила — наоборот, она обнимала нас, словно заговор. Мы дышали в эту тишину, ломали её вздохами, телами, напряжением, что заряжало воздух. Он опустил меня на пол — прямо возле палитры. Холодное дерево касалось моей кожи сквозь ткань, и этот контраст — между ним и ним, горячим, живым — казался слишком настоящим. Он склонился ко мне — не с потребностью, а с намерением. Его глаза — тёмные, глубокие, внимательные — не просили. Они уже знали. — Ты знаешь... — прошептал он, касаясь моего лица, моих скул, словно они были тонким фарфором, — что я никогда не планировал кого-то любить? — А теперь? — дыхание перехватило меня. — Теперь я планирую не испортить это. Я не успела ответить — он поцеловал меня снова. Дольше. Глубже. Со вкусом вечности. Его руки скользнули под мою одежду, медленно поднимали ткань, словно разворачивали подарок, который не хотели сломать. Краска с его пальцев оставляла следы на моём теле — синие, зелёные, красные. Я смеялась, он шептал «ты прекрасна», и каждое слово касалось меня так же сильно, как его губы. Когда он опустился ниже, целовал линию живота, я прогнулась к нему, и в моей груди забилась тихая, глубокая волна. Не волна страсти — волна доверия. Я позволяла ему видеть меня полностью. Без прикрас, без страха. Мою кожу, мои рёбра, мои внутренние шрамы. Всё, что я прятала от всех — было его. — Я всё равно нарисую на тебе что-то ещё, — прошептала я, проводя пальцем по его волосам. — Хорошо. Но знай: я оставлю это навсегда, — ответил он, и его голос уже не дрожал. Он горел. Его язык оставил влажный след у бедра. Его руки снимали с меня бельё, словно срывали тишину. Он не спрашивал разрешения — потому что мы давно знали: границ между нами больше не существует. Я была в его руках. Вся. Когда он вошёл в меня, я задрожала. Не как девушка, которую берут. А как женщина, которая принимает. Его ритм был глубоким, медленным, словно волны, разбивающиеся о берег, зная, что вернутся снова. Его руки держали мои бёдра, мои плечи, моё сердце. Мы двигались как одно тело — не в поисках кульминации, а в подтверждении, что мы есть. Я шептала его имя — не кричала, а словно молилась. Целовала его ключицы, его губы, линию челюсти. Его шёпот дрожал на моей коже, смешиваясь с моим дыханием, и в этот момент — этот единственный, вечный — я знала: я дома. — Ты — худший выбор, который я когда-либо могла сделать, — прошептала я, уже на пределе, — но я не хочу быть правильной. Потому что любовь к тебе стоит всех моих разрушенных принципов и моей совести. И тогда что-то в нём вздрогнуло. Он сжал меня так, словно это мог быть последний раз. Как будто мир — даже со своей жестокостью, страхами и правдой — мог забрать меня, если он ослабит объятия. Мы растворились друг в друге. Когда всё утихло, мы лежали на полу. На теле — следы краски, на коже — следы поцелуев, на сердце — следы присутствия. Валерио молча провёл пальцем по моей спине — от шеи до поясницы — и его прикосновение говорило больше, чем любое признание. В этой тишине, в этот простой момент после, я поняла: он не просто касался меня. Он запоминал меня.