Запрещенное желание

ВАЛЕРИО

Я смотрел на тёмную дорогу перед собой, пальцы невольно сжимали руль крепче, чем нужно. Мотор глухо урчал, будто повторяя все мои мысли, что кружились вокруг одного — он узнал. Отец знает. А если знает он — скоро могут узнать и другие. Солдаты. Может, даже капитаны. Чёртовы традиционалисты, которые держатся за свои грёбаные привычки и правила крепче, чем за собственный член. Я мог с этим бороться, я привык. Но Одри — нет. Она ещё не умеет жить в этом мире, и не должна. Именно поэтому она под моей защитой. Она — моя, чтобы защищать, любить… умереть за неё, если придётся. Она моя, и я бы сделал для неё всё. Я вздохнул и нажал на кнопку голосового вызова. — Флавио, — сказал я, когда его голос раздался в динамике. Он был немного хриплым — видимо, тоже не спал. — Что-то случилось? — Отец узнал. Про Одри. Я не знаю, насколько глубоко, но если информация уже дошла до него, она может просочиться дальше. А я не хочу рисковать. Она… — я замолчал. Не знал, как закончить эту фразу. — Это хреново. Что надо делать? — Может, заедешь к ней утром? Возьми Изу. Ты — чтобы проконтролировать, если что-то пойдёт не так. А она… просто как маленький отвлекающий манёвр. Одри нужна рядом девушка. Кто-то не из нашего мира. Ну, не совсем не из нашего, но ты понял. На том конце короткая пауза. — Хорошо. Утром будем. — Спасибо. Мне ещё нужно поговорить с отцом. Я нажал «отбой», но ещё пару секунд держал палец на экране. Мысли не отпускали. Я знал, что Флавио — единственный, кому могу это доверить. Даже Амо я бы не позвонил. Не потому что не доверял, а потому что первая мысль была — Флавио. Мы с ним выросли вместе, учились прикрывать друг другу спину ещё тогда, когда вокруг стреляли из пейнтбольных ружей, а не из "Беретт". Палец снова на экране — новый звонок. — Что? — голос Изабеллы был хриплым, сонным и раздражённым. — Валерио, у тебя проблемы с часами? — У меня проблемы с реальностью, — пробормотал я, а потом уже чётко: — Завтра Флавио заедет за тобой с утра. Поедете в мой пентхаус. Я хочу, чтобы ты познакомилась с моей девушкой — Одри. Тишина. — Подожди… Ты серьёзно? Ты встречаешься с посторонней? — в голосе проскользнула нотка удивления. — Да. — Валерио… — она рассмеялась, но искренне. — Хорошо. Если ты так решил — я приеду. Посижу с ней, поговорю, всё, что нужно. Я же на твоей стороне. Всегда. — Спасибо. — И не смей больше звонить мне среди ночи. Она повесила трубку, и я снова остался в темноте, наедине со своими мыслями. Но стало немного легче. Потому что я знал: утром она не будет одна.

***

Когда я захожу в кабинет отца, он уже там. Сидит в тишине, в своём большом кресле за столом, как всегда. Руки скрещены. Лицо — каменное. Его глаза — не глаза моего отца. Это глаза капо. Холодные, точные, решительные. Я знаю, что у него уже есть решение. И знаю, что мне оно не понравится. — Садись, — говорит он. Голос — низкий, сухой. Ни капли эмоций. Я сажусь напротив. Сердце гремит в рёбрах, как барабан. — Скажи мне правду, Валерио… — Я люблю её. Я даже не стал ждать, пока он договорит. Потому что нет смысла лгать. Его челюсть напряглась. Глаза сузились. Но он молчит. Потом медленно встаёт, кладёт руки на стол и наклоняется вперёд. — Ты понимаешь, что ты натворил? — Да. — Что это — предательство? — Нет. — Предательство. — Он резко ударяет ладонью по столу. Громко. Стол вздрагивает. — Ты знаешь, как устроен наш мир. Мы — Витьелло. Мы — Фамилья. Здесь всё держится на верности. На преданности. На принципах. И то, что ты сделал — это трещина. Если каждый решит, что может привести кого-то с улицы — всё рухнет. Ты подрываешь то, что строилось годами! Всё, за что мы боролись! — Ты боролся за Фамилью не для себя. А для нас. Для меня. И если мне жить по этим правилам — я хочу знать, что не теряю себя. Что имею право на… — я замолкаю. Голос срывается. — На любовь. — Это не любовь. Это — юношеский порыв. Вожделение. Назови как хочешь. — Ты сам учил нас, что любовь — не слабость. Ты бы сражался за маму. И не говори мне, что не предал бы Фамилью ради неё. Потому что мы оба знаем — это была бы ложь. — Я был другим, — тихо говорит он. — Я был готов на это ради неё. А быть готовым — не то же самое, что действительно пойти против всего. — А я готов, — говорю я. Смотрю ему прямо в глаза. — Я не прошу твоего благословения. Я прошу понять: я — не твой враг. Я не предал тебя. Я не предал наше дело. Но и её — я не предам. — Тогда оставь её. — Не могу. — Я сжал кулаки. — Она не виновата. Она просто… — Она? — перебил он. — Она просто девчонка, с которой ты играешь во взрослого. И даже не задумываешься, кого подставишь, когда игра закончится. Его голос стал жестче. Стальным. Я впервые услышал в нём холодного капо, которого боялись все. — Ради неё ты солгал. Спрятал. Нарушил правила. Подорвал мою власть. Она — не твоя. Она — не наша. И даже если она ничего не знает, она уже угроза. Потому что ты сделал её частью нашей жизни. — Я не просил у тебя разрешения, — сказал я. — Я знаю. — Потому что знал, что ты ответишь. — И правильно думал, — его взгляд прожигал. — Они закрыли рты, когда Марселла появилась с Мэддоксом. Они проглотили, когда Амо привёл в дом Грету. Но ещё раз… — он выдохнул сквозь зубы, — Ещё один раз — и они поднимутся. Если я оставлю тебя с ней — все подумают, что я слаб. Что мной можно манипулировать. Что капо стал мягким. Солдаты, которые еще вчера клялись в верности, пойдут за другим. Начнутся бунты. Они не скажут мне это в лицо. Но я увижу это в их глазах. — Ты их боишься? Он поднял глаза. — Я не боюсь. Я анализирую. Потому что знаю, сколько стоит слабость. Один знак, один раскол — и все, кого ты любишь, будут лежать мертвыми в яме. Потому что кто-то решил, что настало время захватить власть. Я встал. Плечи дрожали. Не от страха. От злости. — Это не юношеский каприз. Я её люблю. Не как мальчик. Как мужчина. И я не отступлю. Он молчит. Медленно отходит к окну. Спиной ко мне. Долгая тишина. — Тогда убей меня, — говорю я. — Если это спасёт Фамилью. Если это такая угроза — сделай это. Он резко оборачивается. — Не играй со мной в эту драму, Валерио! — Это не драма. Это — я. Я не отпущу её. Потому что если отпущу — потеряю всё человеческое, что во мне ещё осталось. Потеряю единственный свет. Он подходит ко мне. Близко. Его взгляд давит. Дышит тяжело. Кулаки сжаты. — Знаешь, почему я тебя не убью? Потому что я тебя люблю. Потому что ты — мой сын. Потому что ты — то, ради чего я вообще стал тем, кем стал. Его голос стихает. Он говорит сквозь зубы: — Но если эта девушка действительно стоит того, чтобы ради неё всё сгорело — ты должен это доказать. Не словами. Кровью. Болью. Выбором. Я киваю. — Я уже сделал его. Он долго смотрит на меня. Потом отступает назад. Садится. Закрывает глаза. И, наконец… больше не выглядит как капо. Просто — как отец, уставший, но всё ещё сильный. — Хорошо. Но с этого момента… — говорит он тихо, — если кто-то из наших пойдёт против тебя — он больше не мой солдат. И не твой. Я разберусь с ним сам. — Ты правда поддержишь меня? — Я поддержу сына. Но Фамилья… — он сжимает пальцы, — Фамилья не забудет. Так что готовься. Я всё ещё стою, когда слышу, как где-то в коридоре скрипят ступеньки, а затем — лёгкие босые шаги. Мягкие, знакомые. — Лука? — её голос тихий, сонный, но встревоженный. — Что за крики? Валерио? Мама стояла в дверях, закутавшись в шелковый халат. Волосы распущены, слегка взъерошены — видно, только проснулась. Глаза сонные, еще не до конца в реальности. Её взгляд метается с меня на отца. И снова на меня. — Что случилось? — она делает шаг вперёд. — Почему вы кричали? — Ничего, мам, — говорю я. Голос хриплый после всего. — Просто… разговаривали. — Просто? — она пристально смотрит на меня. — Ты приезжаешь домой среди ночи — и это «просто»? — Ария, — отец говорит спокойно, но в его голосе уже нет той прежней железной жёсткости. — Мы поговорили. Вот и всё. Она подходит ближе, хмурится, глядя на него снизу вверх. Её пальцы касаются его руки. — Я слышала, как ты кричал. — Потому что было за что, — отвечает он. — Но сейчас… уже нет. Я поворачиваюсь к ней. — Он сказал, что поддержит меня, мам. Её взгляд замирает на мне. — Что? — Я не предал Фамилью. Я просто… нашёл ту, кого люблю. Папа знает. И разрешил мне бороться за неё. Мама смотрит на отца так, будто видит его впервые. С удивлением. С любовью в глазах. Шепчет: — Ты сказал, что поддержишь его? — Да, — тихо отвечает он. — Если он готов принять все последствия. Она на секунду молчит. И даже не спорит. Только вздыхает. Долго. Устало. Но не с разочарованием — а как человек, который знает: некоторые битвы не выигрываются. Их просто переживают. — Когда Амо поступил так же, ты не сидел с ним за столом. Ты… — Я научился, — перебивает Лука. — Наши дети всегда выбирают любовь. Теперь я понимаю: их нельзя защитить от всего. Даже от любви. Мама оборачивается ко мне, кладёт ладонь мне на щёку. Она тёплая — как в детстве. Я чувствую, как горло снова сжимается. — Если она действительно тебя любит… — тихо говорит мама. — Тогда держись за это. Потому что в нашем мире такие вещи — редкость. Я просто киваю. Слов не хватает. Мама поворачивается к отцу и тихо добавляет: — Мы ведь тоже были молоды, когда всё началось. И посмотри, куда мы пришли. Отец смотрит на неё. И хотя он ничего не говорит, я вижу в его глазах — любовь. Я выхожу из кабинета, и ночь кажется тише. Но я знаю — впереди ещё буря. И всё же впервые за долгое время я не один. Я не один против всего мира. Мой отец — мой капо — стоит за мной. И моя мать верит, что я делаю правильный выбор.

ОДРИ

Я проснулась резко — как будто что-то подтолкнуло меня изнутри. Очнулась — и сразу потеряла ориентацию. Окна были занавешены тяжёлыми шторами, воздух пах кофе, парфюмом Валерио, чистым бельём и… пустотой. Я медленно перевернулась на другой бок — его не было. Простыня рядом была холодной, только что кем-то смятой. Сердце пропустило удар. — Валерио?.. — позвала я тихо, хотя сама же услышала: в квартире — тишина. Слишком тишина. Я села, обняв себя за плечи. Я была в его футболке — она будто обнимала меня вместо него. И всё равно внутри было пусто. Подошла к двери спальни, выглянула в коридор. Тишина. Ни музыки, ни шагов, ни голосов. Ничего. На кухне — ни кофе, ни еды, даже кружки. Всё как-то слишком аккуратно. Слишком тихо. Может, он просто вышел? Но почему ничего не сказал? На тумбочке в коридоре — мой телефон, оставленный ещё вчера. Я схватила его, пальцы дрожали, когда я набирала его номер. «Абонент не может ответить…» Я снова попыталась. И снова. — Валерио, — прошептала я, прикусывая губу. — Куда ты пропал? Может, что-то случилось? А может, ему просто всё равно? Это были два совершенно разных варианта, но оба ранили одинаково. Я села за стол, скрестила руки на груди, почувствовала, как в груди сжалось что-то горячее, болезненное. Вчера я засыпала, и он был рядом. Его голос, его тепло — всё казалось таким настоящим. А теперь… как будто и не было ничего. Я сварила себе кофе — руки дрожали, но я заставила себя сосредоточиться. Запах немного приободрил. Я оперлась на стол, медленно сделала глоток и вцепилась в кружку, будто она могла меня успокоить. Валерио не мог просто так уйти. Он бы… сказал. Правда же? Сказал бы? Я прокручивала в голове каждую минуту вчерашнего вечера. Объятия. Прикосновения. То, как он смотрел на меня. Это не могла быть игра. Не с его стороны. Не с той любовью в его глазах. Но тогда… почему его нет? Стук. Внезапный, чёткий. В дверь. Я вздрогнула, пролила немного кофе на стол, поспешно вытерла его рукавом футболки. Подошла к двери, сглатывая тревогу, и осторожно заглянула в глазок. Флавио. И… девушка. Я медленно открыла дверь, не понимая, что происходит. — Привет, — мягко сказал Флавио, засунув руки в карманы. — Не пугайся. Валерио уехал… по делам. На несколько дней. Я заставила себя не паниковать. — Он… ничего не сказал, — голос у меня чуть дрогнул. — Он знал, что ты будешь волноваться, — сказал Флавио. — Поэтому попросил меня зайти. А ещё… — он кивнул в сторону девушки, — познакомься. Это Изабелла. Девушка, стоявшая рядом, была как светлая противоположность всему, что я сейчас чувствовала. Она улыбалась тепло, искренне, чуть неуверенно, но с такой природной добротой, что я… не знала, как реагировать. — Привет, — сказала она, протягивая руку. — Я кузина Валерио. Он позвонил мне ночью и… сказал, что мне обязательно нужно с тобой познакомиться. Я моргнула. — Ночью? — Ага. Разбудил меня. Сказал, если я не приеду к тебе с утра, он на меня обидится. Она сделала забавную гримасу, изображая Валерио, и я неожиданно… улыбнулась. Совсем чуть-чуть, но всё же. — Можно? — спросила она. — Я принесла круассаны. И… я очень хорошо умею слушать. Я сделала шаг назад, впуская их в квартиру. Флавио коротко коснулся моей руки — жест поддержки, с которым я даже не знала, что делать. Когда за ними закрылась дверь, я снова посмотрела в сторону пустой спальни. Он уехал. И не сказал. Но вместо себя прислал людей. Тех, кому доверяет. Тех, кто… сейчас рядом. И, может быть, этого достаточно. Пока что. В руках у Изабеллы был бумажный пакет из пекарни, от которого всё ещё шёл тёплый запах ванили и масла. Она остановилась в коридоре, сняла кеды — я сразу заметила, что у неё на носках были какие-то смешные динозавры — и снова улыбнулась мне. — Здесь очень уютно, — тихо сказала она. В её голосе не было ни фальши, ни высокомерия. Напротив — что-то очень искреннее, доброе. И я вдруг почувствовала… стыд. За беспорядок, за то, что до сих пор в его футболке, с растрёпанными волосами и тревожной болью в груди. Флавио устроился на подлокотнике дивана, как у себя дома. И, наверное, это и был его второй дом — до того как я здесь поселилась. Изабелла тем временем поставила пакет на стол и с любопытством огляделась, взглядом легко касаясь каждой детали — но без навязчивости, скорее как наблюдатель, а не судья. — Ты любишь свечи? — вдруг спросила она, глядя на полку у окна, где стояли две ароматические баночки. — Я тоже. Но всё время забываю их тушить. Однажды мама подумала, что у меня что-то загорелось. Тогда я и узнала, что у родителей есть запасной ключ от моей комнаты. Её манера говорить была неторопливой, чуть мечтательной, но при этом в ней было что-то… заземлённое. Уверенное. Она не давила, не устраивала шоу — просто была собой. Я не знала, чего ожидала от «мафиозной кузины» — может, шпилек, холодного взгляда, алой помады? Но эта девушка с рыжеватыми волосами, круглыми очками, футболкой Nirvana и клешами выглядела так, будто вышла из сериала девяностых. Я вдруг совсем растерялась. — Ты… писательница? — спросила я, всё ещё не сев. Голос был немного хриплым, но она будто не заметила. Я пыталась вспомнить всё, что Валерио мельком упоминал о ней. Изабелла рассмеялась. Тихо, не в голос — как человек, который не привыкла привлекать к себе внимание. — Да. Ну… стараюсь быть. Если посчитать все черновики — получится уже где-то три романа. Ни один пока не издала. Но Валерио верит в меня больше, чем я сама. Он иногда цитирует мои тексты, как будто я какой-то классик. Это так мило — и так стыдно. Валерио. Моё сердце снова сжалось. Его имя на её губах. Их связь. То, что она здесь — потому что он захотел. Потому что он… доверяет ей. Больше, чем мне? Или просто по-другому? Или я сама навязываю себе эти мысли? Я заставила себя сесть. Сделала глоток уже холодного кофе и сказала первое, что пришло в голову: — Ты… совсем не такая, какой я представляла себе девушек из мафиозных семей. Изабелла приподняла брови — не обиженно, скорее с интересом. — О, а какой представляла? Я растерялась. Но в то же время захотелось говорить дальше. Потому что она не смеялась надо мной. Не презирала. Просто слушала. — Ну… холодной. Сдержанной. Опасной, возможно. С таким взглядом, что насквозь пронзает. На шпильках и с сигаретой. Флавио рассмеялся — громко, искренне. — Это скорее про Марселлу. Изабелла тоже засмеялась, но еле заметно. Потом наклонилась ко мне чуть ближе, и её голос стал заговорщицким: — Я боюсь крови. Плачу, когда в фильмах убивают собак. И всегда ношу с собой книгу, даже если выхожу просто в магазин. Думаю, я бы не вписалась ни в один из тех сериалов, что показывают про мафию. Я смотрела на неё — и впервые за утро почувствовала что-то похожее на тепло. На уют. Может быть, даже на благодарность. Она не пыталась ничего доказывать. Не лезла в душу, не давила. Просто была рядом. Может, именно поэтому Валерио и попросил её прийти. Потому что знал: мне нужна не правда. Мне нужна поддержка. Я посмотрела на Изабеллу ещё раз. В её глазах было что-то знакомое. Тишина, в которой я не чувствовала себя одинокой. — А Валерио… сказал тебе, надолго он уехал? — спросила я вдруг. Голос снова прозвучал тихо, но в этот раз увереннее. — Сказал, что всё будет хорошо, — ответила она после паузы. — И что мне нужно быть здесь с тобой. Он просил — «сделай так, чтобы она не чувствовала себя одинокой». Моё горло снова сжалось. Я кивнула. И почувствовала, что, может быть… я не так уж и одна. Мы разложили круассаны на тарелке — я тщательно, будто это был какой-то праздничный ритуал, потому что утра без Валерио казались такими пустыми. Тёплый запах масла и ванили наполнил комнату. Изабелла села напротив меня, немного наклонившись, и с любопытством смотрела, как я аккуратно откусываю. — Вот это настоящий завтрак после такого утра, — сказала она, и её голос был тихим и добрым, без лишнего пафоса. Флавио, не задумываясь, поднял чашку кофе и сделал вид, что произносит тост: — За неожиданные визиты и хорошую компанию, — добавил он с улыбкой, глядя на нас. Я ответила улыбкой, чувствуя, как от этих простых жестов сердце немного успокаивается. — Вы оба, кажется, знаете, как поддержать, — пробормотала я, глотая холодный кофе. Изабелла тихо засмеялась, чуть помешивая ложечкой в чашке: — У меня есть простой рецепт, — сказала она. — Кофе, круассан, книга и разговор о чём-то совершенно несерьёзном. Это помогает хотя бы на минутку забыть обо всём. — А что ты любишь слушать, когда хочешь отвлечься? — поинтересовалась я. — По-разному, — ответила Изабелла. — От Nirvana до чего-то спокойного, если нужно сосредоточиться. А ты? — Джаз, — ответила я. — Особенно вечером. Он как будто забирает весь шум и оставляет только тишину. Флавио поднял брови и с насмешкой сказал: — Джаз? Звучишь как очень серьёзный человек. Я улыбнулась в ответ — Просто люблю свои тихие моменты. Изабелла кивнула, внимательно глядя на меня — Важно иметь такие ритуалы. Это то, что держит нас на плаву. Мы постепенно переключились на лёгкие темы: обсуждали погоду, вспоминали фильмы, которые смотрели недавно, смеялись над мелкими бытовыми курьёзами. Ощущение обычного, повседневного разговора делало этот уголок почти волшебным — здесь можно было не думать о сложном. Флавио рассказал, как однажды случайно забылся и пришёл в спортзал в шлёпанцах, потому что спешил, и это стало поводом для целой серии шуток от Валерио и других людей, имена которых я иногда слышала от него. Изабелла добавила, что иногда берёт с собой книгу даже в магазин, потому что боится, что без неё может стать скучно. — Я тоже иногда так делаю, со скетчбуком, — призналась я, глядя на них и чувствуя, как на душе становится теплее. Но мысли о Валерио не отпускали. Я несколько раз ловила себя на том, что смотрю на телефон — ни одного звонка или сообщения. Я сжимала чашку с кофе в руках, ощущая холодную керамику и в то же время тепло, которое шло от их присутствия. — Вы часто так внезапно заходите в гости? — спросила я, пытаясь отвлечься от мыслей. — Нет, — улыбнулся Флавио. — Это особый случай. Валерио сказал, «пожалуйста». Такое бывает редко, поэтому мы здесь. И мне нравится идея, что ты можешь рассказать мне какие-нибудь грязные секреты про него, чтобы я мог дразнить его вечно. Изабелла перебила его — Валерио очень заботится о тебе. Даже когда отсутствует. — А ты… часто его видишь? — мой вопрос прозвучал немного неловко. — Да, — ответила она. — Мы с ним выросли вместе — и я знаю, что иногда он просто не умеет хорошо говорить о своих чувствах. Поэтому просит меня быть рядом, когда ему сложно. Её слова были простыми, но я почувствовала, что в них было больше, чем просто забота. Я глубоко вздохнула, снова подняла чашку и сделала маленький глоток. Тепло кружилось между нами, словно тихий, осторожный огонёк, который будто обещал: в этой комнате я не одна.

***

Дни без него тянулись, словно густой, тяжёлый туман, который с каждым часом всё плотнее окутывал меня. Валерио не отвечал — ни на звонки, ни на сообщения. Сначала я пыталась убедить себя, что он просто занят, что у него дела, что это ненадолго. Но с каждым часом пустота в груди становилась всё болезненнее. Каждое утро я просыпалась, и первым делом тянулась к телефону. Сердце билось так громко, будто кричало мне — «Одри, он снова не отвечает». Экран телефона был пуст. Множество пропущенных звонков и сообщений, которых не было. Я сжимала подушку, прижимала её к лицу, будто пытаясь заглушить бешеный стук собственного сердца, вырывающийся из груди. День за днём я ходила по квартире, словно тень, без цели и без покоя. Надевала ту же футболку Валерио, чувствуя на ней его запах — тёплый, знакомый, но в то же время такой далёкий от меня. Часто сидела у окна, вытягивая руки к солнцу, которое не могло осветить мою внутреннюю тьму. Каждый вечер я брала телефон в руки, пальцы зависали над кнопкой «звонок», но я не набирала его номер. «Нет», — шептала себе, — «не буду навязчивой. Может, он не ушёл по делам. Может, он просто ушёл от меня. Если он забыл меня — это моя вина». Страх быть брошенной, который годами рос во мне, превратился в безграничный ужас, который душил меня изнутри. Я боялась снова оказаться одинокой, брошенным ребёнком, которого никто не защитит. Даже понимая, что если бы Валерио меня не любил, он бы не просил Флавио и Изабеллу прийти к мне в то утро. Но всё же моё сердце брало верх над разумом, или скорее моя неуверенность в себе. Отчаяние мучило меня так, что я часто забывала поесть, забывала про сон, забывала, как правильно дышать. Часто садилась на пол, прижимаясь к стене, будто она могла поддержать меня лучше чем живые люди. Я боялась позвонить Флавио — ему я могла бы написать, он мог бы что-то знать или снова прийти ко мне, но не сделала этого. Навязчивость была последним, чего я хотела. Лучше быть в темноте, чем казаться слабой. С каждым днём сомнения и страхи разрушали меня всё больше. Моё сердце рвалось на части, а я молчала, потому что не знала, как сказать кому-то, что меня пугает не только его отсутствие, но и то, что я снова одна — без поддержки, без защиты, без любви. Я сидела на диване в гостиной, когда открылась дверь, и я застыла, нервно сжимая кулаки. Валерио стоял в проходной комнате, в свежей одежде, с усталой молью на лице. Его взгляд упал на меня, но в глазах не было привычного тепла. Я почувствовала, как по коже пробежал холод — не от ветра, а от того, что он исчез. Просто исчез. Ни одного звонка, ни одного сообщения. Неужели даже будучи занятым, нельзя найти время на простое сообщение, хотя бы одно слово? — Ты вернулся, — произнесла я голосом, который пытался казаться равнодушным. Но едва сдерживала дрожь в нём. Валерио молча кивнул, и я не отводила взгляда. — Я могла бы подумать, что это не «исчезновение по делам», а что у тебя есть кто-то важнее меня, — холодно добавила я, пытаясь удержать маску, но в груди пекло так, будто рвали на куски. — Возможно, я сейчас звучаю как сумасшедшая ревнивая девушка. Но несколько дней — и ни слова. Как так можно? Он впервые за долгое время смотрел на меня с неприкрытой тяжестью, словно неся весь мир на плечах. — Я… — начал, потом замолчал. — Не знаю, что сказать, чтобы ты поверила. Я почувствовала, как в горле сжался комок. Едва сдерживала слёзы — никогда не была такой слабой перед ним. — Наверное, ты уже не любишь меня, — прошептала еле слышно. — Если любил, не оставил бы меня так. В пустоте неизвестности, прислав вместо себя кузенов. Слова прозвучали как укор, острый, как стекло. Валерио сделал шаг ко мне, и я почувствовала тепло его тела, запах, который был и есть для меня домом. — Одри, я здесь, — сказал он нежно, почти шепотом. — Я люблю тебя. Больше, чем могу объяснить. И я бы не оставил тебя. Он протянул руку, провёл пальцами по моим волосам, а затем нежно схватил за подбородок, поднимая мой взгляд. — Прости, — добавил тихо. — Прости мне эту тишину… Я боялся, что ты не поймёшь. Я почувствовала, как лёд в моём сердце начинает таять. Но одновременно в груди бурлило чувство: страх, сомнение и надежда. — Ты знаешь, как это было трудно для меня, — шептала я, голос казался чужим даже мне. — Ты ушёл, и меня начали грызть сомнения, что всё… Что ты оставишь меня. Валерио крепко обнял меня, плотно прижав к себе. Я почувствовала его сердцебиение, и оно билось в унисон с моим. — Я никогда не оставлю тебя, — сказал он, и в его словах не было ни грамма сомнения. Я закрыла глаза, отдаваясь этому моменту — моменту, когда могла быть слабой и не скрывать своих страхов. И хотя в моей душе ещё царили сомнения, страх и травма, что брали верх, я знала одно: он здесь. И это было важно. Валерио был рядом. Совсем рядом. Его руки обнимали меня — мягко, словно я могла сломаться от одного движения. Он держал меня так, будто боялся, что я растворюсь в воздухе, как сон. Я слышала его дыхание. Рваное. Напряжённое. Его челюсть сжималась с силой, которую я почувствовала щекой. Но он молчал. И я… я позволила себе на секунду расслабиться. Позволила телу забыть о страхе. Вспомнить, что значит чувствовать себя в безопасности. Вспомнить его запах. Его тепло. Его кожу. Я хотела быть здесь. Только здесь. А потом увидела. На его запястье — тусклая полоска. Густая. Красновато-бурая. Она затекала в линии ладони, оставляя тень в каждом сгибе. Не свежая. Но настоящая. Моё сердце ударилось о рёбра. Я моргнула, стараясь не видеть. Но уже видела. Кровь. Под ногтями. В коже. В текстуре пальцев. Её не стереть. Не смыть. Я замерла. Даже не сразу поняла. Мозг сопротивлялся. Тело — замерло в тёплом ужасе. — Валерио… — прошептала я. И только через секунду осознала, что это был мой голос. Мой. Он не отступил. Не убрал рук. Лишь посмотрел. В его глазах не было ни раскаяния, ни защиты. Лишь тишина. Правда. — Я хотел смыть, — сказал он просто. — Но… я спешил к тебе. Я резко вышла из его объятий. Почти рвано. Мои ноги были, как ватные. Все тело — словно стало чужим. Онемело. Я не могла дышать. Руки — затекли, как в феврале. Только дрожали. Неконтролируемо. — Это… кровь? — спросила я. Но уже знала. Он молчал. Как будто внутри что-то рвалось. Сжималось. Я схватилась за живот — болело физически. — Ты… кого-то убил? — Да, — ответил он. Просто. Без пауз. Без попыток отвернуться. — Сколько? — Четверых. Я села на край кровати. Ноги больше не держали. Тело закачалось, словно лодка в шторме. В ушах шумело. Становилось холодно. Я обняла себя руками — чтобы не рассыпаться. — Почему? — прошептала я. Он сделал шаг вперед. Остановился. Я не смотрела на него. Смотрела на свои ладони. Они были чистыми. Но словно что-то уже въелось. С грязью, которую не смоешь. — Мой отец узнал о нас, — наконец заговорил Валерио. Его голос был тихим, хриплым. Как обожжённое дерево. — В ту ночь… когда мы были в лунапарке. Когда ты уснула. Он позвонил. Моё сердце провалилось. В грудь. В желудок. В землю. — В нашем мире… — продолжил он. — Если связываешься с постороним — это измена. Которая карается смертью. Для обоих. Я закрыла рот ладонью. Мне стало плохо. Всё тело отвергло это, как яд. — Но ты же… живой. — Потому что я заставил его послушать. Мы ругались. Громко. Я кричал на него. А он — на меня. Но… в итоге он встал на мою сторону. Согласился. Но… Его голос чуть дрогнул. — …но ценой. Мне пришлось доказать, что я не стал слабым. Что я не стал угрозой для Фамильи. А наоборот — что я всё ещё Витиелло. И я должен был сделать это публично. Чтобы не было сомнений. Меня начало трясти сильнее. Я почувствовала, как холод пробирается под кожу. По позвоночнику. В пальцы. — Четверо традиционалистов выступили против. Открыто. Один сказал, что я приношу позор. Что ты — угроза. Что тебя надо убрать. И я сделал то, что должен был сделать. Убил их. На глазах у всех. Чтобы никто больше не смел… Я подняла на него глаза. Все слова исчезли. Всё, что осталось — это звук сердца, что колотится в висках. — Ты убил… ради меня? Он кивнул. — Да. Я задрожала. Слезы навернулись, но не от боли. От страха. Не за себя — за него. За то, кем он стал. Или кем он был всегда, а я… не хотела видеть? Понимала, но не видела. — Значит это… на мне? — мой голос срывался. — Они мертвы… потому что ты любишь меня? Он не ответил сразу. Потом сделал шаг ближе. Медленно. Осторожно. И опустился на колени передо мной. Глаза — на уровне с моими. Но не касался. — Нет. Это — моя война. Моя семья. Моё решение. Но… да, я сделал это ради тебя. Потому что знал: если промолчу, если позволю им решать — ты умрёшь. Я хотела что-то сказать. Обидеть. Закричать. Но моё тело выбрало другое — слёзы. Горячие. Солёные. Медленные. Я не ушла. Я не сказала ничего. Я просто протянула руку. Касалась его лица. Его щеки. Его кожа — тоже дрожала. Тоже жила страхом. Но не за себя. — Ты боишься, что я не выдержу… — прошептала я. Он не ответил. Но я знала. И сама не знала — выдержу ли. Потому что теперь я видела не образ. А кровь. И жизнь, которую отнял тот, кого я любила. И я осталась. Потому что мне было страшно. Но ещё страшнее — не знать, что будет дальше. Я не выдержала. Вдохнула — и не смогла выдохнуть. Воздух будто застрял в груди, колол рёбра, стучал в виски. Сердце билось неровно, как будто кто-то сжимал его кулаком. Кровь бросилась в голову, в пальцы, в лицо. Руки снова задрожали, на этот раз сильнее. В груди нарастал дикий, рваный ритм, и я не понимала — это слёзы или уже истерика. — Я… — захлебнулась воздухом. — Валерио… Я отступала назад, вслепую, пока не упёрлась в стену. Сползла по ней вниз, скользя спиной, как тряпичная кукла. Колени подогнулись, ноги не держали. Я обхватила их руками, спряталась между коленями, уткнулась лбом в бёдра. Меня трясло. Физически. Мелкой, изнуряющей дрожью. Слёзы капали на пол — горячие, солёные. Мокрые пятна на паркете. — Одри… — снова произнёс он моё имя. Как молитву. Как будто боролся с собой. Я его не видела, только слышала. Один шаг. А потом — тишина. Он остановился. Я не хотела, чтобы он уходил. И не хотела, чтобы он приближался. Меня разрывало пополам. — Я не буду прикасаться, — проговорил он, очень тихо, — но останусь. Если ты позволишь. Я ничего не ответила. Не смогла. Горло сдавило так, что ни один звук не проходил. Но, не знаю как, тело само медленно подалось вперёд. Будто тянулось. К нему. И он понял. Мягко, медленно, будто боялся разбудить, он опустился рядом на пол. Сел чуть сбоку, чтобы я могла видеть его краем глаза. И не двигался. Не давил. Не лез с объяснениями. Я закрыла глаза. И сквозь горячую темноту под ресницами просто молча плакала. Долго. И что-то в его молчании дало мне возможность дышать. Его спокойствие — единственное, что в этой комнате не дрожало. Мои пальцы судорожно сжались, потом разжались. Я потянулась вперёд, дотронулась до чего-то — его колена. Потом чуть выше — ткань джинсов, тёплая. Он вздрогнул. Но не отодвинулся. Я не поднимала головы. Просто потянулась дальше. Искала его руку. Каснулась пальцами его запястья — того самого, на котором была кровь. Кожа горячая. Сердцебиение громкое. Мои пальцы будто сами легонько скользнули вдоль его руки. Не как прикосновение. Как проверка: ты тут? Ты не исчезнешь? Валерио медленно раскрыл ладонь навстречу. Молча. Без слов. Я посмотрела на него. Впервые с той самой секунды, как увидела кровь. Его глаза были покрасневшими, с уставшими тенями вокруг. Губы сжаты — будто он сдерживал себя каждую секунду. — Обними меня, — прошептала я. — Если ты всё ещё мой. Он словно сломался в этот момент. Подвинулся ближе. Медленно. Как хищник, боящийся спугнуть добычу. И обнял. Не так, как раньше — уверенно, по-хозяйски. Это были объятия человека, боящегося сломать что-то хрупкое. Я рухнула в него. Голова на его груди, руки на спине, пальцы цеплялись за рубашку, впивались в ткань. — Я не знала, — прошептала я. — Я… знала, кто ты. Но не видела этого. Не чувствовала. Не так. Это… стало реальным. Теперь это навсегда. Он молчал. Только сильнее прижал меня к себе. — И мне страшно. Страшно быть частью этого. Страшно за тебя. Страшно за себя. Но я всё равно тянусь к тебе. Что со мной не так? — Ничего, — выдохнул он мне в волосы. — Ничего, Одри. Это со мной что-то не так. Потому что я не уберёг тебя от своей тьмы. Его губы коснулись моей головы. Едва. Как извинение. Как боль. Я прижалась к нему ещё ближе. Свернулась в его руках, как в коконе. Он был тёплый. Сильный. И весь этот страх, тревога, ужас — стали далёкими, как буря за окном. Я не смирилась. Я просто выживала. Рядом с ним. И единственным, что держало меня в целости, была его рука на моей спине. Его объятия стали плотнее. Не силой, а теплом — таким, что успокаивает, но не отнимает боль. Просто — я здесь. Просто — я не отпущу тебя, пока ты не скажешь, что можно. Я прижалась щекой к его груди и почувствовала, как громко и уверенно бьётся его сердце. Другое сердце, не такое, как моё — которое ещё бьётся с тревогой и болью. — Когда я сказал отцу, что не могу оставить тебя… — тихо начал он, — чувства — это слабость, Одри. Даже любовь в нашем мире — это риск. Я молчала, пытаясь собрать себя по кусочкам. — Он встал на мою сторону, — продолжил он, — но… это не обошлось без того, чего бы мне не хотелось, чтобы ты узнала. Я почувствовала, как его челюсть напружилась. Тишина стала тяжелой. — Я должен был показать, что не стал слабее. Что даже когда люблю — я всё ещё Витьелло. Он прижал лоб к моему, горячее дыхание коснулось кожи. — Те, кто стояли между мной и тобой, теперь знают — с кем имеют дело. Один из них — отец моего товарища с юности. И сейчас я сижу здесь с тобой, со всем этим на себе, — прошептал он, — и это самая тёмная часть меня. И ты её видишь. Я не знала, что сказать. Но знала — я всё ещё здесь. Медленно провела пальцами по его предплечью, по венам, пульсирующим живой кровью. Он живой. Взгляды встретились. Впервые по-настоящему, без масок и страха. В его глазах была усталость, но не злость. — Если я останусь, — прошептала я, — это не значит, что я со всем согласна. Это значит только одно. — Что? — тихо спросил он. — Что я остаюсь ради тебя. Его пальцы нежно коснулись моей щеки. — Ты ничем мне не обязана. — Я знаю, — выдохнула я. — Но я уже здесь. Мы стояли в тишине, слушая друг друга. Он едва слышно сказал. — Мне нужно смыть это с себя. Кровь. Запах. Всё. Он отстранился. — Я не хочу, чтобы ты видела меня таким. Это ударило холодом. Смыть кровь. Простое, но страшное. Я встала, несмотря на тяжесть в ногах и дыхании, и взяла его за руку. — Я пойду с тобой. Он остановился, и в его взгляде промелькнули сомнения. — Не надо, Одри. Это не для тебя. Я подошла ближе и крепко сжала его ладони. — Если я остаюсь, Валерио, я не могу любить только часть тебя. Я хочу видеть тебя всего — со светом и тенью. Он долго смотрел на меня, потом медленно кивнул. Мы молча пошли в ванную. Вода медленно стекала с плеч Валерио, оставляя на коже блестящую свежесть и едва уловимый металлический запах, смешанный с его парфюмом. Я стояла у двери ванной, затаив дыхание. Сердце стучало так громко, что казалось — эхо этих ударов разносится по всей комнате. В голове крутились образы, не дававшие покоя — мужчины, их стоны и боль, что сливались с холодным светом лампы. Я не могла понять, как он мог… Но одновременно видела то, что должно было остаться невидимым. То, что он не хотел показывать мне, даже когда наступает тишина. Он молчаливо стоял, а я ловила каждый его жест — как губы слегка напрягались, а глаза смотрели куда-то глубоко внутрь. Там было что-то, чего я не могла понять — и в то же время боялась принять. Я собралась с духом и прошептала: — Валерио… ты… ты их пытаешь? Прежде чем… сделать то, что ты делаешь? Слова срывались с моих губ, и в них звучало всё: растерянный ужас, недоверие и какая-то больная потребность узнать правду. Он медленно повернулся ко мне, и его взгляд остановился на моём лице. Глаза, которые раньше казались холодными, теперь были наполнены тревожным, тихим светом. Его голос был мягким, спокойным, но в нём чувствовалась непоколебимость. — Не сейчас, — сказал он тихо, но твёрдо, с неожиданной нежностью в голосе. — Ты не готова. Это не то, что можно понять сразу. Не за одну ночь. Я почувствовала, как в груди сжимается комок — желание спросить ещё, узнать всю правду, но вместо этого лишь одними губами, почти беззвучно: — Я хочу знать... Он сделал шаг вперёд и легко коснулся моего плеча — прикосновение, которое согревало и успокаивало. — Я расскажу тебе всё, — сказал он, — но не сегодня. У тебя есть время. Теперь мы вместе, и это — наш мир. Я хочу, чтобы ты была в нём со мной, не снаружи, а внутри. Я глубоко вдохнула, и от этих слов на душе стало чуть легче — словно крошечный луч света прорвался сквозь темноту. Мои пальцы сжали его руку, ища в ней опору — якорь, который не даст упасть. — Я хочу понимать тебя, — прошептала я, — даже если это страшно. Он улыбнулся — тихо и без лишних слов. Эта улыбка была обещанием, что он не оставит меня одну. — Не всё можно понять сразу, — сказал Валерио, — но я буду с тобой. Ты не одна. Тишина наполнила комнату, вода стекала по его телу, и я ощущала, как простое человеческое тепло снова пробивается сквозь холод и тьму. Шаг за шагом я приближалась, наши руки переплелись. Я позволила себе почувствовать эту близость — молчаливое обещание, что даже в своей уродливости он остаётся моим Валерио.