Запрещенное желание

ОДРИ

Разбудило меня не пиканье будильника и не солнечный свет, который обычно пробивается сквозь шторы, — а его дыхание. Тихое, ровное, глубокое. Валерио спал совсем рядом, полуукрыв меня своим телом, как всегда. Его рука лежала на моей талии — тёплая, тяжёлая, будто обещание. Обещание того, что он рядом. Что я — не одна. Что сегодня — начало чего-то важного. Его день рождения. Я не хотела шевелиться, даже дышать боялась слишком громко, чтобы не нарушить эту тишину, укутанную в одеяло. Но где-то глубоко внутри уже дрожала тонкая ниточка тревоги. Нет, не тревоги — ожидания. Потому что я готовилась к этому дню. Долго. Молча. И не просто как к подарку — как к поступку. Шагу из своей привычной тени. Я осторожно повернулась к нему боком, стараясь не спугнуть момент. Его брови были расслаблены, а ресницы отбрасывали мягкую тень на щёки. Я провела пальцем по линии его челюсти — медленно, с замиранием, будто изучала его заново. Если бы кто-то когда-то сказал мне, что я смогу знать человека так близко — его запах, его морщинки в уголках глаз, даже ритм его сердца, когда я кладу голову ему на грудь… я бы не поверила. Я бы не поверила, что кто-то сможет выбрать меня. Но он выбрал. И я… я решила подарить ему нечто по-настоящему важное. Я прижалась к Валерио, прислушиваясь к его глубокому, ровному дыханию. Его ладонь время от времени немного сдвигалась, как будто он видел во сне нас двоих. И я хотела растаять прямо здесь, на его груди, стать воздухом, одеялом, шёпотом. Он что-то пробормотал сквозь сон — неразборчиво, но я узнала своё имя. Чёрт. Я его люблю. Сегодня его день рождения. Первый его праздник, который я встречаю рядом с ним. И от одной этой мысли моё сердце на миг теряло ритм. Это же… важно, да? Когда кто-то становится твоим первым во всём. Первым утром, которое ты хочешь украсить. И в то же время — что я могла ему подарить? Парню, у которого было всё. Не в переносном, а в самом буквальном смысле. Деньги, власть, уверенность в завтрашнем дне. Его гардероб мог бы уместить мою квартиру. Его «маленькие просьбы» стоили, как годовая аренда моего детства. Я больше не работала. И хоть Валерио и говорил, что это наши деньги, что нет ничего плохого в том, что он хочет заботиться — сначала мне было трудно даже просто выпить кофе за его счёт. Хотя он буквально платит за мою учёбу, за нашу еду, за всё. Потому что я привыкла выживать. Привыкла, что за всё нужно платить: за помощь, за внимание, за крошку нежности. А он ломал эти правила своими лёгкими прикосновениями, тем, как спокойно мог сказать: — Ты не берёшь что-то у меня, Одри. Мы же вместе, слышишь? Это и твоё тоже. Всё моё — твоё. А если хочешь «отдать» — поцелуй меня. Лучше валюты пока не придумали. Я тогда засмеялась сквозь слёзы. Так вот, билеты. На его любимую группу. Живое выступление в Нью-Йорке. VIP-зона, всё, как он любит. Я заказала их ещё несколько недель назад. Перепроверила места сто раз, выбирая лучшие. Но мой настоящий подарок — был не в этом. Не в деньгах, не в доступе, не в именах артистов. Я хотела подарить ему себя. Себя такую, какой он ещё не видел. Я достала коробку из-под кровати ещё до того, как он проснулся. Сквозь шторы пробивался тёплый золотистый свет, в комнате было тихо и уютно, а я стояла босиком, держа в руках свёрток, перевязанный тканевой лентой. Сердце стучало — не как барабан, а как крохотная чайная ложечка, стучащая по стенкам стакана с чаем. Тр-ррр. Нервно. Его дыхание за моей спиной изменилось. Я даже не оборачивалась — просто почувствовала, как он смотрит на меня. Так, как умеет смотреть только Валерио, когда только-только проснулся: немного помятый, с растрёпанными волосами, полуприкрытыми глазами и той самой хищной полуулыбкой, которая мгновенно выдавала все его планы на меня. Большинство из которых — неприличные. — Ты либо святая, либо очень опасная, когда такая, — его голос был ещё хриплым от сна, и я уже знала, что сейчас он потянется, как кот. — И у меня к тебе много вопросов. Но сначала подойди сюда. Я повернулась. Его взгляд сразу упал на свёрток в моих руках, а потом — на моё лицо. На мне уже была белая рубашка. Его рубашка. Она спадала до колен, открывая бёдра и ключицы. И я никогда не чувствовала себя сексуальнее, чем в этом клочке ткани, пахнущем им. — Подарок? — его улыбка потемнела, а взгляд стал тяжелее. — Или ты мой подарок, нимфа? — Это… — я сглотнула и нервно улыбнулась. — Это тебе. Не издевайся. — Не издеваюсь, — он уже сидел, положив руки на колени. — Просто не верится, что моя девочка может быть с утра ещё сногсшибательнее, чем вечером. Я подошла, чувствуя, как ткань рубашки ласкает ноги, и протянула ему свёрток. Он принял его серьёзно — даже почти торжественно. Молча развязывал ленту пальцами, как будто раздевал меня. И, похоже, думал именно об этом, потому что пробормотал: — Если там бельё, я потеряю самоконтроль. Уже в третий раз за ночь. Ты меня добьёшь. Но внутри не было ничего провокационного. — Одри… — его голос замедлился, когда он увидел маленький твёрдый конверт с билетами. Он открыл его, прочитал — и замер. Потом снова посмотрел на меня. Я ждала. Вся сжавшись в комочек, готовая ко всему — к благодарности, к шутке, даже к равнодушию. Но он молчал. — Вал? — прошептала я. — Ты хочешь сказать… — он посмотрел на меня совсем иначе, чем минуту назад, — что моя девочка, которая полжизни боялась купить себе лишний чай, вбухала столько денег на это дерьмо?.. — Я использовала твою карту. — Что? — он рассмеялся. — Ты использовала мои деньги, чтобы сделать мне сюрприз? Чёрт, Одри, я влюбляюсь в тебя с каждой секундой всё больше. Сколько тебе надо денег, чтобы ты делала так почаще? — Это не смешно, — я отвела взгляд. — Просто… я знала, что для тебя это важно. Что ты это любишь. Это мой способ сказать, что я тебя люблю. Он уже стоял. Голый, тёплый, чуть растрёпанный — и мой. Его пальцы коснулись моего лица. — Нимфа, — прошептал он. — Ты только что сделала самую прекрасную глупость в мире. И клянусь, я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе снова стыдиться того, что ты тратишь мои деньги на наше счастье. — Наше? — Я не делюсь. Никогда не делился. Ты — моя. И всё, что у меня есть, — твоё. А теперь… Его губы коснулись моих так, будто он хотел пить меня, как вино. — …позволь мне сделать тебе подарок за подарок. — Какой? — Секрет. Но, возможно, он включает утренний секс, кофе в постель и ещё одну рубашку для тебя. Потому что эту я сейчас с тебя сниму. И я рассмеялась. Громко. Искренне. И именно в этот момент поняла — подарок, который я ему сделала, был не про билеты. Он был про нас.

ВАЛЕРИО

После того как она протянула мне те два билета, я ещё несколько минут сидел молча. Нет, не потому что не знал, что сказать — у меня всегда найдутся слова. Просто… что-то внутри меня будто треснуло. В хорошем смысле. В самом лучшем. Как стеклянный шар, полный света, который разбился у меня в груди. Это был не просто подарок. Это был её способ сказать: я тебя вижу. Она, которая обычно прячет всё внутри, которая оборачивает каждое чувство слоями защиты… И это было больше, чем просто забота. Это была любовь. Её молчаливая, неловкая, но до кончиков пальцев настоящая любовь. Потом мне позвонила мама. Она смеялась в трубку, вспоминая, как я в детстве бегал по гостиной в плаще Бэтмена и кричал, что спасу всех девочек от монстров. Честно говоря, звучало это тогда не так героично, как я себе представлял. Но она всегда умела добавить тепла во всё, что касалось семьи. Даже сейчас, когда я сказал ей, что хочу провести день рождения только с Одри — без вечеринок, без семьи, без шума — она только пробурчала что-то о том, что если я её обижу, она лишит меня титула любимого сына. Не из любви ко мне, а из любви к Одри. Моя мама стала фанаткой моей девушки быстрее, чем я успел понять, что у меня вообще есть девушка. И это было странно — вдруг начать ревновать к матери. Не потому, что она отняла внимание, а потому, что Одри так естественно влилась в семью, будто всегда там была. А я ведь привык быть центром. Голосом. Взрывом. Огнём в комнате. А теперь — огонь смотрел на кого-то другого. И мне это нравилось. Даже больше, чем я хотел себе признаться. После звонка я спустился вниз. Всё было спокойно, даже уютно. Мы с Одри стояли на кухне — не то чтобы мы были суперкомандой в кулинарии, но нам было весело.Она что-то резала, я старался не испортить пасту, мы обменивались короткими взглядами, в которых было больше, чем в словах. Это был не просто совместный процесс — это было ощущение: мы — вместе. А потом в квартиру ворвались Флавио и Иза. Как ураган. В руках — пакеты с самыми нелепыми вещами, которые они только смогли найти. Иза вручила мне пижаму с какими-то мультяшными кошками и наклейкой “Confetti boy”, а Флавио — коробку со свистком, светящимся в темноте. Они громко смеялись, фотографировали нас, что-то выкрикивали, а Одри только смеялась, прикрывая лицо рукой. Её смех — вот что осталось со мной потом. Это был самый шумный и самый тёплый день рождения без вечеринки. Без роскошного ресторана, без переполненного зала. Только то, что действительно имело значение. Её руки рядом на кухонной столешнице. Её глаза, следящие за каждым моим движением. Её голос — тихий, но вырывающий меня из всех моих привычных схем. Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя так, будто весь мир за спиной замирает, умолкает, сжимается до узкой полоски света, что тянется от сцены до нас. Может, когда был мальчишкой и впервые оказался на драке между старшим братом и Максом — тогда я отчётливо ощутил, как меня тянет в самую гущу событий, в огонь, в эпицентр. Только теперь я не один. И этот огонь — в ней. Одри стоит рядом, немного растерянная, такая правильная в своей попытке выглядеть уверенно. Её пальцы сжимают мой рукав, будто она пытается удержаться в этой шумной, безумной реальности. Её глаза блестят от света прожекторов, а щёки вспыхнули — то ли от волнения, то ли от грохота. Но я вижу в ней нечто… исключительное. — Ты точно не жалеешь, что выбрала именно такой подарок? Я бы с радостью провёл весь день в тишине с тобой, — наклоняюсь к её уху, почти касаясь носом щеки. — Нет, — шепчет она. — Но... я немного оглохла. Улыбаюсь. Одри. Моя девочка, которая прячется за длинными юбками, как за бронёй, сейчас стоит посреди толпы, позволяет мне держать её за талию, а музыке — проходить через неё насквозь. Я знаю, как ей это непросто. Я видел, как она терялась, когда вручала мне конверт. Знаю, сколько раз она, наверное, хотела сбежать от этой идеи. Но не сбежала. Осталась. И теперь стоит рядом. Моя рука невольно сжимает её бедро, пальцы цепляются за джинсовую ткань, потом скользят ниже — к сгибу колена. Просто так. Без особой цели. Просто я не могу не прикасаться. Не могу не запоминать этот момент. — Я запомню этот день, — говорю ей на ухо. — Навсегда. Она молчит, но я чувствую, как её пальцы сильнее впиваются мне в бок. Как она будто вдыхает — и не выдыхает. Мы ныряем в следующую песню — агрессивную, рваную, с пробивающим насквозь басом. Я обвиваю её за талию и немного разворачиваю к себе, чтобы видеть её лицо. — Извини, что на мне сегодня нет подарочного банта, — шучу, наклоняясь ближе. — Но если захочешь — я разрешу тебе распаковать меня дома. Она прикусывает губу. И, чёрт, я знаю, что это не «ой, какой ужас», а то самое её напряжённое, молчаливое «я тебя слышу, но не знаю, как ответить». И я обожаю это. Обожаю её такую. — Я и без банта знаю, что распакую тебя дома, — бормочет она едва слышно. — Что? — Ничего, — смущённо отводит взгляд. О, нет. Не «ничего». Эта девочка только что сказала, что распакует меня. Откровенно. Застенчиво. И я едва сдерживаюсь, чтобы не позволить ей сделать это прямо здесь, перед тысячей человек. Я не знаю, что именно меняется в этот момент — то ли свет, то ли звук, то ли просто давление её пальцев, — но что-то щёлкает внутри. Что-то, что заставляет меня захотеть не просто стоять рядом. Я хочу, чтобы она запомнила этот вечер так же, как и я — не как шум, не как размытый фон, не как тревогу. А ясно, ярко, по-своему. — Подожди, — говорю. Она смотрит на меня — настороженно, как всегда, когда я что-то затеваю. Глаза прищурены, брови подняты. Я улыбаюсь. Игриво. По-дурацки. — Валерио… — протягивает она моё имя с тем самым интонационным предупреждением. Но уже поздно. Одним движением я хватаю её за талию — крепко, уверенно — поднимаю и сажаю себе на плечи. Её худи сползает, волосы бьют меня по щекам, а она визжит. Не громко, конечно, это же Одри. Но я слышу. Чувствую. — Валерио, опусти меня! Ты не можешь так, тут же люди! — Именно поэтому могу, нимфа. Это мой день. И ты — мой трофей. Она стучит кулачками по моему плечу, а я только смеюсь. Тем смехом, от которого сводит живот. Включается новая песня — ритмичная, с глубоким качающим битом — и я начинаю танцевать. Стою посреди толпы с девушкой на плечах и двигаюсь в такт, как умею — дерзко, нагло, наслаждаясь каждым взглядом, направленным на нас. — Валерио, ты сумасшедший! — кричит она сверху, но я чувствую, как она вцепляется в мои волосы, чтобы не упасть, и смеётся. Сначала тихо, потом громче. И, чёрт, это лучшая музыка всего концерта — её смех. Я поворачиваю голову вбок, чтобы краем глаза увидеть её — она в свете прожекторов, румяная, волосы растрепаны, губы растянуты в полуулыбке. Она что-то выкрикивает — я не слышу, но вижу блеск в её глазах. — Всё, — говорю. — Я влюбился в тебя ещё раз. — Спусти меня, пока я тебя не убила. — Готов умереть счастливым. Она снова смеётся, но уже наклоняется ниже, прижимается руками к моему лицу. Её пальцы — холодные, осторожные. А потом — поцелуй. Внезапный, быстрый, немного неуклюжий, потому что она выше, я сбит с толку, а кто-то рядом кричит «Оуууу!», будто мы в каком-то глупом романтическом клипе. — Похоже, у меня лучший день рождения в жизни, — говорю вслух. — Похоже, да, — шепчет она в ответ. Я наклоняюсь и медленно опускаю её обратно на землю — мягко, как будто это что-то слишком важное, чтобы торопиться. Она снова рядом. Её рука скользит по моей, наши пальцы переплетаются. И в этом — больше устойчивости, чем в любом фундаменте. — Я когда-нибудь рассказывал, что в шесть лет хотел стать пиратом и пить ром на сцене? — И что? — спрашивает она, заглядывая мне в глаза. — Ты — лучше, чем ром, — говорю я, уткнувшись носом в её волосы. — Это… худшее признание в любви, которое я слышала. — Зато искреннее. Она вздыхает. А потом тянет меня за худи ближе и шепчет на ухо: — Я тоже тебя люблю, идиот. И тут — взрыв сцены, финальный припев, свет разрывает пространство. А я просто прижимаю её к себе, упираюсь лбом в её висок и думаю: если бы этот момент был последним в моей жизни — я бы согласился.