Запрещенное желание

ОДРИ

Я не знала, чего именно ждала от того ужина. Наверное, чего-то холодного. Чего-то стерильно-вежливого. Такого, где я с первой же минуты почувствую себя лишней. Меня всю жизнь готовили к этому — к тому, что я могу быть в чьём-то доме, но никогда не буду "дома". Что могу сидеть за чьим-то столом, но не быть частью «своих». Я думала, так и будет. Надену то самое платье, заплету мелкие косички, глубоко вздохну, сделаю вид, что мне всё равно — и пройду сквозь это всё с той же самой внутренней пустотой, как всегда. Но они… Они были добры. Не все одинаково, не все понятно, не все привычно, но по-своему — добры. И я не знала, что с этим делать. Даже холодный сарказм Марселлы странно грел. Или то, как Мэддокс, её муж, переглядывался с Валерио и усмехался каждый раз, когда тот дотрагивался до моей руки. Молчаливая Грета, что сидела тихо, будто тень — спокойная, инертная, осторожная. Но даже её спокойные слова и наблюдения казались правильными. А Ария… Ария была светом. Тёплым, настоящим. Если бы я могла выбрать себе маму — я бы хотела, чтобы ею была Ария. И, конечно, Валерио. Он просто был рядом. Его рука под столом, находившая мои пальцы и державшая их даже тогда, когда я об этом не просила. Его голос, всегда находящий нужные слова, чтобы снять напряжение. Его присутствие — как якорь. И всё же… Это меня пугало. Потому что когда что-то кажется слишком хорошим — всегда есть ощущение, что оно либо закончится, либо окажется ложью. Меня напугало то, насколько сильно я захотела, чтобы они были моими. Чтобы это была не просто «его семья». А чтобы это была «наша». Я уже спустилась по лестнице, поправила лямку рюкзака. Солнце било в глаза. Хотелось снова спрятаться у себя в квартире — в ту самую привычную зону, где никто ничего от тебя не ждёт. Но экран телефона мигнул сообщением. Валерио: «Дела. Сегодня не смогу заехать. Тебя заберёт Флавио.» Я застыла. Несколько секунд просто смотрела в экран, не зная, как реагировать. Он редко так пишет. Почти всегда — сам. я: «“Дела” — это эвфемизм?» Валерио: «Да. Но не те, которых ты боишься. Всё нормально. Иза с Флавио. Думаю, это тебе понравится.сс Он запомнил, что я хотела, чтобы она была на ужине. Помнил, как я тогда растерялась, когда поняла, что не будет никого “своего”. Я вздохнула. Через несколько минут — сообщение от Флавио. Флавио: «Привет. Буду через десять минут. Если хочешь — можем заскочить ко мне. Иза со мной. Алеа тоже. Не знаю, плюс ли это.» Я не знала, как относиться к Флавио. Он всегда немного слишком фамильярен. Он не из тех, кто чувствует границы. Но при этом — никогда по-настоящему их не пересекает. Просто тестирует. Щипает. Иногда улыбается так, будто знает о тебе что-то, что ты ещё сама не поняла. Я ждала его на тротуаре, стоя возле стойки с кофе. Солнце било в глаза. Волосы на свету теряли холодную синеву — они теплели. Мне даже показалось, что я выгляжу нормально. Почти. Машина притормозила с характерным визгом шин. Окно опустилось, и я увидела его. — Леди, прошу, — сказал он с тем самым выражением, будто у него в багажнике три трупа и коробка пиццы. Я кивнула. Коротко. Без улыбки. Просто села на переднее сиденье. В салоне пахло чем-то сладким. Я не могла понять, чем именно — будто клубника, какао и немного цитруса. Аромат был тёплый, почти домашний, хоть и сбивал дыхание. Так пахнут те, у кого есть что-то стабильное. Своё. Те, у кого пледы пахнут порошком, а не сыростью. У кого дома есть что-то большее, чем матрас и чашка для зубной щётки. Флавио был в серой футболке с надписью: «Может, я и ошибаюсь, но это маловероятно.», что сразу вызвало желание ударить его. И, кажется, он это знал. Его улыбка была слишком самодовольной, чтобы быть невинной. Изабелла сидела сзади. Закинула ногу на ногу. На коленях у неё лежала книга — конечно же, не художественная. Я увидела обложку: “Молчание и наблюдение. Как выжить среди мужчин, считающих тебя глупой.” — Ты всегда читаешь что-то про выживание? — спросила я через плечо, не оборачиваясь. — Только если собираюсь остаться при своём мнении, — отозвалась она. Голос её был лёгким, ироничным, но не колким. — Напиши ещё книгу о том, как выжить в салоне машины Флавио, — буркнула я, упираясь локтем в дверцу. — Эй, — подал голос Флавио. — Между прочим, я очень удобен в дороге. У меня есть музыка, кондиционер и великолепное чувство юмора. — Последнее под сомнением, — уголки моих губ дёрнулись, но я заставила себя не улыбаться. — А кондиционер дует мне прямо в лицо. Чувствую себя салатом на витрине. — Могу убавить, — сказал он и действительно убавил поток воздуха. — Разве я не идеален? — Не переоценивай себя, Флавио, — отозвалась Изабелла сзади, не отрывая взгляда от книги. И вот так — среди их поддразниваний, шуточных уколов, взаимных фраз — я вдруг почувствовала себя не лишней. Словно я действительно здесь. Не просто как неудобная, случайная попутчица, которую взяли из вежливости. А как часть чего-то. Как будто они между собой уже молча решили — я своя. Даже если я их об этом не просила. — Валерио сказал, что тебя не было на ужине, — я слегка повернулась к Изабелле. — Потому что ты была занята? — Ммм, — она подняла глаза, и в её взгляде на мгновение мелькнула усталость или раздражение. — Если “занята” — это часовой разговор с отцом, в котором я пыталась убедить его не убивать моего парня-мудака, то да, была. Я моргнула. Сказано было спокойно. Без драмы. Без шуток. Просто как факт. — Твой парень… мудак? — осторожно переспросила я. — О, да, — Изабелла усмехнулась. — Но он мой мудак. И я ещё не решила, достоин ли он того, чтобы я вела войну с отцом. Но пока в процессе. Флавио хмыкнул. — Мы все в процессе. Но лучше быть в процессе с тем, у кого хотя бы есть мозги. — Я не с тобой, Флавио, — ответила Изабелла. — И слава Богу, — вздохнул он. — Ты бы меня уничтожила своим интеллектом. Не говоря уж об инцесте. Я молчала. Смотрела в окно. Город за стеклом вдруг перестал казаться таким враждебным. Впервые за долгое время я почувствовала что-то вроде принадлежности. И это было страшно. Дом Флавио был мне знаком. Я уже бывала здесь однажды — с Валерио. Но тогда всё ощущалось немного отстранённым. Потому что он был рядом, потому что его рука держала мою, потому что между мной и миром стоял он. А теперь я входила сама. Ну, не совсем сама — Изабелла была рядом, Флавио шёл впереди, громко шутя, будто нас отправили на важную миссию “вечерних нянек”. Но всё равно — я без Валерио. И это чувствовалось. Словно я босиком вошла в чужое, слишком личное, хоть и тёплое пространство. Флавио открыл дверь, и почти сразу сверху раздались быстрые шаги. С лестницы слетела девочка-подросток — стройная брюнетка с дерзким взглядом. На руках она держала Алею, которая, кажется, уже начинала засыпать, хотя и с интересом оглядела нас. — Всё, теперь ты няня, — бросила девушка Флавио, не удосужившись даже поздороваться. — Добрый вечер и тебе, — сухо ответил он, принимая ребёнка. — Меня уже ждут. Один из охранников отвезёт меня к Саре. У неё там гормоны и наши родители, — сказала она и ушла так быстро, будто боялась, что Флавио передумает и начнёт допрос. — Это была Инесс, — прокомментировал он для меня. — Всё комплектующее переходного возраста в наличии. Я улыбнулась почти автоматически. Эта сцена была слишком нормальной. Живой. Такой, какой редко бывало моё детство. У меня не было братьев или сестёр, не приезжали тётки с детьми. Я никогда не сидела в гостиной с ребёнком на руках и не шутила об этом. — Ну что ж, — сказал Флавио, — официально объявляю вечер выживания открытым. Я делаю чай, Изабелла ищет печенье, а Одри… можешь просто сидеть и наблюдать за нашей несостоятельностью. — Иногда наблюдать интереснее, чем действовать, — откликнулась я, пряча полуулыбку. — Ага, — протянула Изабелла, скользнув по мне взглядом. — Вал как-то сказал, что ты смотришь на людей так, будто уже решила, кто из них первым заслуживает смерти. Я засмеялась. По-настоящему. — Довольно точное наблюдение. — Значит, он не врал, — хмыкнула она, аккуратно укладывая ребёнка на плед рядом с собой. — Хотя, если честно, я рада, что он с тобой. Я была уверена: Валерио либо сойдёт с ума, либо выберет какую-то инстаграмную куклу. А тут ты. — Спасибо? — уточнила я. — Это комплимент, — подмигнул Флавио. — В нашей семье комплименты звучат как обвинительные заключения. Но мне было хорошо. Странно, но я не чувствовала себя лишней. Даже если просто сидела в углу дивана с чашкой чая и слушала их шутки, не участвуя — я всё равно ощущала, что я часть. И это было новым. Не то чтобы безопасным — скорее знакомым. Изабелла засмеялась, когда Алеа сжала её пальцы своими крохотными кулачками. Флавио пробурчал что-то о «будущей тиранше», а я просто сидела. И думала, что, возможно, не все двери нужно держать запертыми. Некоторые люди могут войти тихо, медленно — и ничего внутри не разрушить. Просто быть. Я не сразу заметила, как Алеа перебралась ко мне. Её маленькие ладошки сначала легли мне на колени, а потом её голова — лёгкая, почти невесомая — оказалась у меня на груди. Я села чуть ровнее. Не потому что мне было неудобно — просто это было что-то новое. — Фея, — пробормотала она сквозь полусон. Я перевела взгляд на Изабеллу. Та просто улыбнулась. Тепло. Не с удивлением, не с насмешкой — просто по-доброму. — Она так тебя называет с того раза, как видела с Валерио. — Синие волосы — очевидная причина, — буркнул Флавио из кухни. — Будь я маленькой девочкой, я бы тоже подумал, что ты какое-то магическое существо. — Ты и так ведёшь себя как маленькая девочка, — не поднимая глаз от телефона, бросила Изабелла. Флавио только хмыкнул. Между ними повисла та тишина, что бывает только у людей, которые хорошо знают друг друга. Без напряжения — просто комфортная пауза. А я смотрела на Алею. Её ресницы были едва заметны, а щёки — такие круглые и нежные, что на мгновение я представила, как прикасаюсь к ним губами. Почти сделала это — но остановилась. Просто оставила ладонь у неё на спинке, медленно проводя пальцами по крохотной пижаме с розовыми звёздочками. Мне никогда не пели колыбельных. Не укрывали пледом. Не оставляли ночник включённым в коридоре. И всё же сейчас я сидела тут — с ребёнком, которая прижалась ко мне как к кому-то безопасному. Кем я никогда не была. И не знала, смогу ли стать. Но где-то под рёбрами шевельнулось что-то. Не мысль. Не разум. Что-то едва-едва похожее на мечту. — Она часто так засыпает? — тихо спросила я. — Обычно — на ком-то из нас, — ответил Флавио, ставя перед нами чай. — Но ты — новая модель, фейная, так сказать. Любопытно. — Просто она добрая, — сказала Изабелла. И добавила, уже мне: — Ты не замечаешь, но она чувствует. И тянется. Я промолчала. Мне нечего было ответить. В голове пульсировало одно слово — фея. Не потому, что это было смешно. Напротив. Впервые в жизни кто-то сказал мне что-то настолько светлое. И пока Алеа дышала, уткнувшись щекой в мою кофту, пока Изабелла листала что-то в телефоне, а Флавио рассказывал, как его сестра Сера решила рожать исключительно в ванне под Вивальди, я думала. О том, что будущее больше не кажется мёртвым и плоским. Что, может быть, оно может быть другим. Когда-нибудь. Не сейчас. Но однажды. Фея, которая вырастет и станет кем-то, кто не ломает. Кто может держать в руках что-то маленькое, тёплое и хрупкое — и не бояться. И это не было страшно. Впервые — не страшно. — Кстати, — сказала Изабелла, отпивая чай. — Я ведь не спросила. Флавио, ты вообще кормишь этого ребёнка? Потому что если она ужинает булочками и чаем, как мы, то у тебя будут проблемы с органами опеки. — Я кормлю её любовью, — без тени смущения ответил он. — А ты — сарказмом. Каждому своё. — Если бы сарказм мог кормить, у неё бы был лишний килограмм. — И серебро в олимпиаде по пассивной агрессии, — добавила я. Они засмеялись. И я вместе с ними. Как будто всегда так делала. — Она и правда зовёт тебя феей, — сказал Флавио, опершись плечом о стену. — Не знаю, что в тебе её убедило — волосы или глаза, — он посмотрел на меня. — Но, похоже, у неё всё сложилось. — Дети наивны, — тихо сказала я. — Думают, что кто-то из нас может быть сказкой. — А может, для кого-то ты и есть сказка, — усмехнулся он. — Просто с чуть грубоватым сарказмом. — Моя версия Динь-Динь, только вместо пыльцы — проклятия, — уточнила Изабелла. Я фыркнула. — Спасибо. Очень трогательно. Флавио улыбнулся, слегка наклонив голову: — Она, правда, к тебе тянется. Не знаю, ты для неё просто... спокойная. — Это потому что я не привыкла к шуму, — пожала плечами я. — Я привыкла сидеть тихо. Не мешать. Быть незаметной. Для меня это было правилом выживания. В комнате на мгновение стало тише. Не гнетуще — просто внимательнее. — А теперь? — спросила Изабелла, не глядя на меня, просто покручивая чашку в руках. Я задумалась. Алеа дышала ровно и доверчиво. Изабелла не смотрела с оценкой. А Флавио напротив — не вторгался, не давил. Просто был. — А теперь я пытаюсь учиться по-другому. — Это сложно? — мягко уточнила Изабелла. Я едва заметно улыбнулась: — Это как учиться ходить. Падаешь, разбиваешь колено, потом встаёшь. И снова боишься. Флавио кивнул: — Зато теперь, если упадёшь, найдётся кому заклеить пластырем. — Даже с Hello Kitty, — подмигнула Изабелла. — Мой любимый дизайн, — согласилась я. Мы снова засмеялись. Легко. Без защиты. Как дома. И я вдруг поняла: я сижу в комнате с людьми, которых знаю не так давно, но рядом с которыми мне не нужно доказывать, что я имею право здесь быть. Может, это и есть «свои»? Не те, кто вырос рядом. А те, рядом с кем ты наконец-то можешь быть собой. Даже если ты — фея с налётом тёмного сарказма вместо блёсток. Алеа пошевелилась у меня на руках — тепло, будто во сне напомнила себе, что жива. Маленькое тело тесно прижималось к моему животу, щёчка — к плечу. Один пальчик цеплялся за край рукава. Я задержала дыхание, боясь пошевелиться хоть на миллиметр. — Что, сдалась? — Флавио тихо наклонился ближе. — Нервы сдали? — Ты смотришь на неё так, будто она граната, — буркнула я, не поворачивая головы. — Она и есть граната. В розовом. С задержанным взрывом, не сомневайся. Сначала устроит истерику, а потом заставит тебя почувствовать себя чудовищем за то, что не дала ей ещё один зефир. — Ну, типичная женщина, — вставила Изабелла со стороны, сдерживая смешок. — Как я. И как Одри. Верно? — Я вообще не ем зефир, — пробормотала я. Но это ничего не меняло. Я держала ребёнка на руках. И не просто держала — Алеа сама потянулась ко мне. Просто, естественно, будто я уже была частью её мира. Её доверия. Её пространства. И это… это было так непривычно. И одновременно — болезненно. Нежно болезненно. Как что-то, чего никогда не было в моей жизни. Как дом. Маленький. Тёплый. Надёжно-простой. — Ей спокойно с тобой, — вдруг сказала Изабелла. — Это видно. — Кстати, — оживился Флавио, явно стараясь перевести разговор, — вы же понимаете, что Валерио будет отцом категории «хаос в человеческом обличии». Этот идиот сам больше ребёнок, чем ребёнок. — Он даст младенцу шоколад на завтрак, — добавила Изабелла с улыбкой. — А потом будет обвинять его, что тот не спит. — Будет будить в три ночи, потому что сам не спит и захочет посмотреть с ним кино. А ещё купит крошечный байк для двухлетнего. Я сидела на диване с Алеей, которая уже во второй раз засыпала у меня на руках, и вдруг... вдруг я не смогла вымолвить ни слова. Просто — ничего. Если бы это касалось только его. Валерио. Его дурацких привычек, флирта, колких комментариев — я бы отшутилась, закатила глаза, отпустила колкость. Но сейчас... сейчас речь шла не просто о нём. Это было о нас. О каком-то «возможно». О чём-то, что всегда казалось недосяжным, как сон, как реклама счастливой жизни, которой ты никогда не касаешься на самом деле. «Валерио — отец». Эта мысль будто прострелила меня насквозь. А за ней — новая: Валерио — отец моего ребёнка. Мою кожу слегка обожгло напряжение. Дыхание стало глубже. Я сделала вид, что глажу Алею по спинке, хотя на самом деле просто не знала, куда деть руки. — Что, притихла? — Изабелла наклонилась чуть ближе. — Не ожидала такого поворота? — Да нет, — слишком быстро ответила я. — Просто… представляю, как он устраивает себе бейби-шоу. И выигрывает его. — Валерио с лёгкостью победил бы в конкурсе «отец хаоса», — вставил Флавио. — Даже если других участников нет. Я засмеялась — глухо, чуть-чуть, как будто внутри что-то шевельнулось. Не больно. Но странно. Это было что-то, чего у меня никогда не было. Даже представить себе не позволяла. А теперь — я сижу с ребёнком на руках. В тёплом доме. Среди людей, которые ведут себя так, будто я — часть этого. И Валерио… он где-то там, но в то же время так близко во мне, что это пугает. Почти до боли. Как приторная сладость, от которой щемит нёбо. Я опустила взгляд. Алеа дышала ровно, её щёчка была тёплой, волосы пахли детским мылом. А что, если я… на самом деле хочу этого? Несколько месяцев назад я бы рассмеялась в лицо любому, кто сказал бы мне подобное. Я? Семья? Ребёнок? Это не мои слова. Не мой язык. Не моё будущее. А теперь... Флавио что-то говорил, Изабелла смеялась — но я слышала только один шёпот в своей голове: А что, если это возможно? И это было одновременно самым пугающим и самым нежным ощущением, которое я когда-либо испытывала. Я тихо открыла дверь и вышла на улицу. Холодный вечерний воздух коснулся лица, как глоток свежести после напряжённой тишины дома. Сердце билось чуть быстрее — эта минута тишины казалась почти неестественной. Я не привыкла просто стоять и ничего не делать. Всегда пряталась за словами, действиями, планами. А сейчас — просто стоять. Просто быть. Позади раздались лёгкие шаги, и я не удивилась, когда услышала голос Изабеллы: — Здесь лучше, чем внутри, да? — тихо сказала она, подходя. Её голос был мягким, как шелест листьев, и в нём не было ни осуждения, ни лишних слов. Я обернулась. В её взгляде не было ни капли фальши — только тепло и понимание. — Да, — прошептала я. — Кажется, я забыла, как это — просто стоять и ни о чём не думать. В этих словах была не просто правда — целая буря, которую я носила внутри. Всё это время я убегала. От себя. От прошлого. От страха. А теперь, в этот вечер, когда темнота окутывала нас, я впервые позволила себе остановиться. — У нас так мало времени на это, — почти шёпотом добавила я. — Всегда нужно что-то делать. Кому-то нужно помочь, что-то спасти, что-то удержать. А тут — просто тишина. Изабелла опустилась рядом на скамью, словно говоря: я знаю это чувство. — В нашем мире уязвимость — это роскошь, — сказала она негромко. — Большинство боится показать слабость. Думают, ею воспользуются. Я глубоко вдохнула и посмотрела в небо, где уже зажглись первые звёзды. Ощущение одиночества, которое годами шло за мной как тень, вдруг стало чуть легче. Потому что рядом была та, кто понимала. Без осуждения. — Ты никогда не боишься, что твоя слабость сломает тебя? — спросила я, глядя прямо в её глаза. Она замолчала на миг. Словно подбирая честный ответ. — Боюсь, — наконец сказала она. — Но рядом есть те, кто не дают сломаться. Её слова легли в душу, как оберег. Те, кто не дают сломаться. Те, кому можно довериться. Я так давно этого хотела, что даже болело. — Я… иногда боюсь, — призналась я, — что не смогу быть для кого-то чем-то большим, чем тенью. Что я не стою того, чтобы кто-то положил на меня свою жизнь. Изабелла смотрела внимательно. — Валерио не боится, — мягко сказала она. — Он знает, что ты — это больше, чем ты сама думаешь. Он не из тех, кто отпускает. Это прозвучало просто. Но для меня — как обещание. — Он будет держать тебя, даже когда ты сама себя удержать не сможешь, — добавила она. И в её глазах что-то вспыхнуло. Настоящее. Я почувствовала, как сердце стукнуло сильнее. Пальцы непомітно сжались в кулаки. Я прикусила губу, не позволяя себе показать, как сильно меня это задело. — Мне страшно от самой мысли, что могу быть кому-то настолько нужна, как он хочет, — прошептала я. — Я привыкла терять. Привыкла, что меня отпускают. Изабелла слегка улыбнулась. Эта улыбка была как солнечный луч. — Это одновременно самое страшное и самое лучшее, — сказала она. — Но ты этого достойна. И в тот момент я впервые почувствовала, что кто-то смотрит на меня не сквозь прошлое, не сквозь страхи. А просто — на меня. Я глубоко вдохнула и тихо ответила: — Возможно, я боюсь… но страх — значит, я живая. Изабелла кивнула. И мы ещё минут пять стояли в тишине — не пустой, а полной невидимых, но ощутимых обещаний. Я развернулась к двери, знаючи, что внутри меня уже что-то изменилось. Я молчала дольше, чем обычно позволяю себе молчать рядом с кем-то. Но рядом с Изабеллой это ощущалось по-другому. Словно её тишина не давит, не заставляет, не пугает. Она устроилась поудобнее, прислонившись плечами к спинке скамьи, и немного помолчала. А потом сказала: — Знаешь, когда-то я тоже была похожа на тебя. Может, даже мягче. Ещё более… наивно сломанной. Я повернула голову, но промолчала. Ей не нужны были мои слова. Она продолжила сама. — Я думала, что добро — это щит. Что если я буду достаточно сильно любить кого-то, он не сможет причинить мне боль. Что если я буду достаточно светлой — тьма не дотронется до меня. Её голос был спокойным. Без пафоса, без слёз. Только с правдой. Только с глубиной. — И что случилось? — тихо спросила я, почти не желая слышать ответ. Изабелла вздохнула. Смотрела куда-то в темноту сада, как будто видела там того, о ком говорила. — Знаешь, когда предательство больнее всего? — тихо сказала она, всё ещё глядя вперёд. — Когда ты не просто веришь человеку. А когда живёшь в нём. Я полюбила человека, который меня предал. Не случайно. Не по глупости. А осознанно. Он знал, что я доверяю. Знал, что я не буду задавать лишних вопросов. Он воспользовался этим. Я молчала. Внутри всё замерло. — Он появился случайно. Где-то в сети, — она грустно улыбнулась. — Написал какую-то ерунду. А я ответила. Просто так. Бездумно. И потом… всё закрутилось. Мы говорили каждый день. По ночам. Он был таким нежным, таким внимательным. — И ты встретилась с ним? — прошептала я. Она кивнула. — Да. Тайно. Я думала, что делаю что-то безумное и прекрасное. Что это — любовь. Что это впервые что-то настоящее. Мне стало физически больно от её голоса. — А потом… Я увидела, как его улыбка — та самая, что в сообщениях — превратилась в нечто холодное, незнакомое. Когда его нежная рука держала меня, а в другой — был кинжал. В её глазах блестело что-то горькое и сжатое. Я не перебивала. — Меня и маму похитили. Он даже не разговаривал со мной. Не пытался объяснить. И только когда мы приехали — туда, на эту чёртову свадьбу, — я поняла, кто он на самом деле. Кем он был всегда. И кем я была для него. Дочерью врага. Шансом. Звеньем в семье. Она глубоко вздохнула. — Я думала, что умру там. Но знаешь, это было бы легче. Хуже — то, что я всё равно ждала, что он что-то скажет. Что остановится. Вернётся. Что вспомнит меня, ту, с которой говорил ночами. Но нет. Я уже не сдерживала слёз. Её история прорезала мои страхи, словно лезвие. — Ты всё ещё… — начала я, не зная, имею ли право спрашивать. — Да, — отрезала она. — Я всё ещё люблю. Но не к тому, какой он есть. А к тому, каким я его себе создала. И знаешь, Одри… Она наклонилась немного ближе, и её голос стал совсем мягким: — Не позволяй страху убедить тебя, что твои чувства — это слабость. Я прошла через всё это и осталась хорошей не потому, что это легко. А потому, что это выбор. Я хотела что-то сказать. Но в тот момент — просто обняла её. И она позволила. Без какого-либо напряжения. Как будто ждала этого. Я не спрашивала, что было потом. Но Изабелла ответила сама, словно уже не могла держать это в себе: — После всего… я осталась с ним. Она посмотрела на меня. И я увидела, как сильно в ней всё трещит — не в глазах, нет. Там был свет. Но он горел не потому, что легко — а потому, что она не позволила ему погаснуть. — Я думала, что возненавижу его. Что это будет просто. Но знаешь, что было страшнее всего? — Что? — прошептала я. — То, что мне снился он. Но не кошмары, не похищение, не кинжал… а его улыбка. Его голос. Его руки, когда мы ещё не были «врагами». И я просыпалась ночью и плакала не от ужаса, а от того, что мне его не хватало. Её голос сломался. Но она говорила дальше. — И это разрушало меня сильнее самого предательства. Потому что я всё ещё любила. И я поняла, что либо отдам этому чувству всё, либо никогда не выберусь из пустоты. Я не знала, что сказать. Просто смотрела на неё. На её тонкое лицо, которое в этот момент казалось одновременно хрупким и непоколебимым, как стекло, что не разбивается от удара — а закаляется. — Я простила его, — сказала Изабелла. — Не сразу. Не полностью. Но я выбрала остаться. И сейчас я уже не та наивная девочка, какой была… но я всё ещё я. Я тихо ответила: — Ты очень сильная. Она улыбнулась — искренне, нежно, даже как-то по-детски. — Сильна не та, кто не ломается. А та, кто умеет собрать себя из осколков. Мы ещё немного посидели молча. Сад был тёмным, но я чувствовала свет — не внешний, а внутри. Он светился в Изабелле. И, возможно, впервые — чуть-чуть зажёгся и во мне. Я закрыла глаза и прошептала: — Спасибо. И она не ответила — просто сжала мою руку. И этого было достаточно. — А ты всё ещё его любишь? — спросила я. Мой голос звучал тихо, почти робко. Как будто у меня не было права спрашивать о таком. Изабелла не сразу ответила. Она вздохнула и положила ладонь на поручень скамейки, легко скользя пальцами по дереву, словно ища в нём опору. — Любить кого-то после предательства — это как раздеться догола перед человеком, который уже однажды выстрелил в тебя. — Она улыбнулась вслух, грустно и сильно одновременно. — Но ещё страшнее — остаться без этой любви. Я пыталась уйти. Делала вид, что могу. Но всегда возвращалась мыслями. Всегда. Она посмотрела на меня — очень прямо, без защиты, без шуток. — Я не идеальна. И он тоже нет. Но когда мы остаёмся рядом несмотря ни на что, возможно, именно это и есть любовь. Такая, какая она есть. Не киношная. Не блестящая. Я замолчала. Внутри меня всё крутилось. Я словно видела перед собой зеркало. В ней — в этой рыжей девушке с мудрым взглядом — было что-то моё. — Ты боишься, что когда-нибудь Валерио причинит тебе боль? — спросила она, словно прочитав мои мысли. Я посмотрела на свои руки. На то, как пальцы сжаты в кулак. Я не хотела плакать. Но чувствовала клубок под грудью. — Я боюсь, что он меня оставит, — призналась я. — Что случится что-то, и он решит… что я не достойна всего этого. Как уже было. С другими. Я не знаю, выдержу ли ещё раз. — Знаешь, — тихо сказала Изабелла, — я когда-то думала, что когда меня бросают — это худшее, что может случиться. А потом поняла: страшнее всего — потерять веру в то, что ты ещё можешь быть любимой. Я впервые улыбнулась по-настоящему. Она говорила моими словами. Моим языком. Но уверенной версией меня. — Ты не боишься снова довериться? — спросила я. — Боюсь. Но я доверяю себе, что выдержу, даже если доверие не оправдается. Я кивнула. И именно в этот момент я почувствовала, что больше не одна. Что даже если всё пойдёт наперекосяк, есть кто-то, кто меня поймёт. Не просто выслушает — а почувствует. Мы ещё сидели несколько минут молча, в тишине, что стала не пустой, а нашей. А потом она засмеялась — внезапно, мягко, немного лукаво: — Ну, как для первого серьёзного разговора — мы справились, правда? — Даже очень, — улыбнулась я. — Может, в следующий раз попробуем что-то полегче. Например… проклинать наших парней. — О, я уже вижу, каким длинный будет список. Мы рассмеялись. Впервые не через фильтры. Просто — вместе. И я знала: с этого момента Изабелла — мой человек. — Я всегда думала, что все эти разговоры между девчонками — это что-то про парней и косметику, — пошутила я, вытягивая ноги перед собой. — А тут, смотри, травмы, мафия и глубокая экзистенция. — Эй, я могу поговорить и про блеск для губ! — подкинула Изабелла. — Особенно тот, который держится дольше, чем любой мафиози в отношениях. — Ой, это уже больно, — хихикнула я. — Но точно. — Просто факт. И ещё: если ты где-то увидишь блеск с названием «Пережила похищение — выдержит и твои слёзы» — это мой бренд. Ожидай в продаже. — Куплю сразу три. Один для души. Мы смеялись искренне, без напряжения. Всё, что волновало раньше, отходило на задний план, словно теряло свою остроту. Здесь и сейчас было проще — было светлее. — А ты знала, что твои глаза немного меняют цвет, когда ты смеёшься? — сказала Изабелла вдруг. — Больше света появляется. Такой, знаешь, оттенок «живая». — Это лучшее, что мне сказали сегодня, — прошептала я. — Хотя, знаешь, конкуренция была не так уж велика. — Хорошо, тогда ещё одно: ты тот человек, с которым хочется молчать — не потому, что нечего сказать, а потому, что всё уже сказано.