Внутри фильмов Ужасов

Прошло пять месяцев. Катя стала тише воды и ниже травы — словно сама старалась исчезнуть. Гипс сняли, она снова могла ходить, но походка осталась осторожной, будто мир под ногами мог в любой момент проломиться. Крис навещала её регулярно. Рик тоже. Вместе они помогли Кате добраться на похороны друзей. Крис плакала, не скрываясь. Катя плакала молча. Рик стоял рядом, с каменным лицом — мрачный, стиснув челюсти, будто злость была единственным, что удерживало его от окончательного развала. После похорон Крис и Рик предложили уехать. Нью-Йорк — «развеяться», «сменить обстановку», «попробовать жить дальше». Они все трое знали — это ложь. Ничто не сотрётся. Никогда. Катя кричала по ночам. Просыпалась с мокрыми волосами, с пересохшим ртом и ощущением, будто кто-то только что стоял у её кровати. Она стала параноиком — постоянно оглядывалась, отслеживала мужчин в толпе, напрягалась, если кто-то садился слишком близко или шёл следом дольше пары секунд. Новости о резне в Хрустальном озере разлетелись быстро. Газеты, телевидение, радио. Тело убийцы так и не нашли. В морге — лишь трупы медсестёр и санитаров. Катя знала правду.Джейсон вернулся в озеро. Он продолжит. Он всегда продолжает. Его имя станет легендой, шёпотом, проклятием Нью-Джерси. Где-то в будущем будет четвёртая часть «Пятницы, 13-е». Томми. Новая кровь. Но сейчас Кате было всё равно. Эти знания больше не давали контроля — только усталость. На восьмом месяце она впервые позволила себе что-то, похожее на радость. Концерт Майкла Джексона. Мечта, о которой она раньше говорила как о чём-то невозможном, вдруг стала реальностью. Молодой, живой Майкл. Музыка, свет, крики толпы. Катя даже получила автограф — её руки дрожали так, будто это был не маркер, а пульсирующая жила самой жизни. Потом были концерты Journey и AC/DC — вместе с Риком и Крис. Громкие гитары, крики, колонки, вибрирующий воздух. На несколько часов кошмары отступили. Это был временный покой. Хрупкий. Но настоящий. Они сидели в пиццерии. Колa в пластиковых стаканах. Жирная пицца. Смех — редкий, неловкий, но живой. Рик развернул газету. — Всё ещё в поисках нормальной работы? — спросила Катя. — Я не виноват, что слишком хорош для старой, — ухмыльнулся он. — А есть там вакансии для молодых и красивых девушек? — Катя улыбнулась игриво, впервые за долгое время. — Конечно! — Рик ткнул пальцем в объявление. — Уборщица мужских туалетов. Катя вскочила, вырвала газету из его рук, свернула в трубочку и с размаху треснула его по голове. Рик захихикал. — Дурак. — Зато честный дурак. Она села обратно. — Так… какие у вас планы? — Мы с Риком поедем к родным, в Калифорнию, — ответила Крис. — А ты? Вернёшься к родителям? В Иллинойс… Хэддонфилд? Катю словно ударило током. Перед глазами вспыхнул образ: белая, безэмоциональная маска. Каштановые волосы. Чёрные, пустые глазницы. — Катя? — Крис наклонилась ближе. — Всё хорошо? — Да… — Катя моргнула. — Просто задумалась. Она сглотнула. — Я вернусь к родителям… но сначала побуду тут, в Нью-Йорке. — Хорошо… После пиццерии Рик отвёз её в отель. Попрощались у входа. Он дождался, пока она зайдёт внутрь. Катя оглядывалась. Никого… кроме бомжа, который ссыт в углу… С отвращением она ускорила шаг и скрылась в здании. Нью-Йорк был красив — огни, небоскрёбы, движение. Но бомжи, наркоманы и вонючее метро портили иллюзию города мечты. Она знала, что так будет. Просто надеялась, что реальность окажется мягче. Не оказалась. Войдя в номер, Катя первым делом достала складной нож. Она купила его через месяц после резни. Проверила ванную. Шкаф. Пространство под кроватью. Каждый угол, где мог спрятаться взрослый мужчина. Только потом позволила себе выдохнуть. Катя легла на кровать и долго смотрела в потолок. Мысли метались, как загнанные звери. Хэддонфилд. После слов Крис это название не выходило из головы. Что это значит? Все события — в одном мире? В одной временной линии? Это же бред… Или миру просто лень, и он смешал всё в одну реальность? Она крутила эти мысли снова и снова, пока не почувствовала бумагу в руках. Газета. Катя нахмурилась. Я же отдала её Рику…Наверное, не заметила… Она развернула лист и прочитала заголовок. Листы зашуршали, распространяя в комнате запах дешёвой типографской краски и чужих трагедий. Всё как обычно — очередной бизнесмен застукан в сауне с любовницей, банальное ограбление магазина канцтоваров, на седьмой странице — ещё один рейд вонючего наркопритона. Её пальцы чуть дрогнули от скуки, уже хотела перевернуть страницу, но взгляд зацепился за жирный заголовок: «Таинственный убийца в штате Огайо… В городе Спрингвуд подростки умирают во сне» Воздух в комнате словно сгустился, потолок будто навис ниже, а с улицы перестали доноситься даже лай и ворчание соседского пса. Тишина захлопнулась, как гробовая крышка. Катя почувствовала, как по груди прокатилось что-то холодное и колючее, будто чьи-то когти провели по ребрам изнутри. За газетой, словно из другого измерения, донёсся сдавленный, надломленный голос: — Нет! Прошу! Не надо!.. Трещина в реальности пошла от потолка до пола. Она истерично швырнула газету в сторону — та ударилась о стену, сползла на пол, раскрытая, как труп с распоротой грудью. Катя не хотела верить. Не могла. Но реальность не спрашивала разрешения, она вгрызалась в виски, давила изнутри, скрипела, как ржавые зубы. Следующая остановка — «Кошмар на улице Вязов». Место, где сон — приговор. Где закрытые глаза становятся дверью, а за дверью уже ждут. Её трясло. Не красиво, не кинематографично — мелко, жалко, до стука зубов. Она знала. Чёрт возьми, она знала, что это значит. Ад, пройденный однажды, не остаётся в прошлом. Он возвращается. Снова. Снова. Снова. Как заезженная плёнка, которую невозможно вытащить из видеомагнитофона. Казалось, весь мир сговорился против неё. Будто кто-то сверху — или снизу — решил: А давай-ка она пройдёт все фильмы ужасов. По порядку. Без финальных титров. Катя боролась. Яростно, отчаянно, до тошноты. Одна банка энергетика — вторая — третья. Сердце колотилось, как пойманная птица. Глаза жгло. Она включила фильм, потом ещё один, лишь бы голоса, лишь бы свет, лишь бы не тишина. Экран мелькал, лица актёров расплывались, слова превращались в кашу. Но тело предало её первым. Ноги сами подкосились. Кровать притянула, как могила с магнитным дном. Она ещё пыталась сопротивляться — цеплялась пальцами за край матраса, царапала простыню, шептала сквозь сжатые губы: — Только не сейчас… пожалуйста… Веки стали тяжёлыми, будто их залили свинцом. Мысли распались, потекли, провалились. Последнее, что она почувствовала, — как темнота ласково, почти нежно, накрывает разум. И где‑то далеко, но слишком близко, раздался знакомый, скребущий голос. Голос, от которого не просыпаются. Тьма распахнулась.И кошмар снова начался

***

Жар давил со всех сторон — не просто тепло, а удушающий, липкий, будто сам воздух был сварен из ржавчины и крови. Трубы пыхтели, плевались паром, шипели, как живые, стены вокруг пульсировали красноватым светом, словно котельная дышала, жила, смотрела. Пол под ногами был цвета багровой крови — не свежей, а застоявшейся, тёмной, въевшейся навсегда. Катя стояла на месте, будто прибитая гвоздями. Голова кружилась, в висках стучало, каждый вдох давался с трудом, будто лёгкие наполнялись не воздухом, а горячим песком. Глаза метались — вправо, влево, вверх, в тени между труб, в чёрные проёмы, где могла скрываться он. — Катя… — протянул мужской голос.Он был сладковатый, тягучий, насквозь пропитанный издёвкой. В нём не было спешки. В нём было удовольствие. — Катя… — повторил он ближе.Она резко обернулась, сердце подпрыгнуло к горлу. Пусто. Только трубы, пар, красный свет. Она сделала шаг назад, потом ещё, почти бегом двинулась вперёд, прячась за огромные металлические цилиндры, прижимаясь к ним спиной. Кожа тут же обожглась — металл был раскалён. Бесполезно, — мелькнуло в голове. Здесь нет укрытий. Здесь нет «вне поля зрения». — Иди к Фредди… Слова словно царапнули изнутри черепа. В тот же миг раздался звук — протяжный, мучительный скррррреееех. Железо по железу. Когти, проведённые по трубе. Медленно. Смакуя. Катя вздрогнула всем телом. Ноги сами понесли её, она рванула, не разбирая дороги, дыхание сорвалось на хрип. Пар бил в лицо, глаза слезились. И вдруг — Она врезалась носом во что‑то мягкое… и обугленное. Перед ней было лицо. Слишком близко. Обгоревшая кожа, трещины, пузырящаяся плоть, растянутая ухмылка. Глаза — живые, блестящие, голодные. Запах гари и гнили ударил в нос. Фредди. Катя вскрикнула — звук сорвался в истеричный визг — и рванулась в сторону. Она бежала, спотыкаясь, скользя по полу, а за ней по всей котельной разносился лязг когтей. Кланг-кланг-кланг — будто кто-то отбивал ритм её паники. Сердце колотилось так, что казалось — разорвёт грудь. За поворотом — надежда, иллюзия спасения… но там он уже ждал. Фредди вышел из пара, как хозяин этого места. Медленно поднял руку в перчатке. Клинки блеснули красным. Он махнул. Катя инстинктивно вскинула руки, пытаясь защититься — и в следующую секунду мир взорвался болью. Острая, рвущая, ослепляющая. Она закричала, глядя на свои руки, ощущая, как по ним течёт что‑то горячее, липкое.Фредди рассмеялся. Глухо. С хрипом. Смех эхом разошёлся по котельной.

***

— А! — крик вырвался сам, рваный, сорванный, будто его вытащили из груди крюком. Катя резко села, судорожно втянула воздух — и подавилась им. Горячий пар исчез. Шипение труб оборвалось. Красный свет схлопнулся, как воспалённый глаз. Она была не там. Комната. Маленькая. Уютная. Живая. Обои — бежевые, с мелким геометрическим узором, выцветшие, словно их слишком часто трогало солнце. В одном углу они отходили от стены, чуть-чуть, неловко, как приподнятая кожа. Пол деревянный, тёплый на вид, поверх — ковёр с орнаментом; Катя знала, знала, что он колется, если сидеть на нём слишком долго, впивается в кожу мелкими упрямыми иглами. Кровать узкая, скрипучая — стоит только пошевелиться, и она обязательно пожалуется. Полосатое покрывало смято, подушка — с наволочкой «не как у всех», выбранной специально, упрямо, назло одинаковости. На спинке кровати висела джинсовая куртка, усыпанная значками и нашивками — маленькие флаги её вкусов, её попыток быть собой. У стены — стол. Хаос, но честный. Тетради вперемешку, дневник с крошечным замочком, ручки с погрызенными колпачками, выцветшие наклейки, лак для ногтей, давно засохший, но всё ещё «нужный». Рядом — кассетный магнитофон. Главный. Сердце комнаты. Плёнки лежали веером — не аккуратно, но с заботой: поп, рок, что-то переписанное у подруги с десятой копии, где звук плавает, а голоса тонут в шипении. Иногда плёнку зажёвывало, и Катя перематывала её карандашом, тихо ругаясь, почти нежно. Стены смотрели плакатами: певцы, актёры, модели с невозможными причёсками. Одни держались на кнопках, другие — на честном слове. Между ними — вырезки из журналов, чужие красивые жизни, приклеенные криво, но с надеждой, будто если смотреть достаточно долго, можно однажды туда попасть. Шкаф — старый, массивный, скрипучий, с тёмным нутром, которое всегда казалось глубже, чем должно быть. Катя медленно повернула голову к тумбочке. Будильник. Механический. Два колокольчика сверху. Циферблат чуть пожелтел. 6:48. Она сделала вдох. Потом выдох. Ещё раз. И ещё. Сердце постепенно сбавляло бешеный ритм, но внутри всё ещё что‑то дрожало, не желая успокаиваться. Катя осторожно легла обратно. Она не спала. Даже не пыталась. Просто смотрела на потолок. Белый. Обычный. С трещинкой у угла. Мысли в голове метались, сталкивались, рвались на куски. Котельная. Когти. Боль. Смех. Всё это не уходило — оно просто пряталось, затаив дыхание. И вдруг ей показалось… Потолок смотрит. Линии трещин складывались во что‑то знакомое. Тень от утреннего света вытягивалась не так, как должна. В белизне проступали черты — ухмылка, впадины глаз, обгоревший контур. Катя замерла, не моргая.Ей казалось, что лицо Фредди медленно, почти лениво, проступало из белого потолка, будто он всегда был там — просто ждал, когда она посмотрит достаточно долго. Катя устала просто лежать — не телом, а чем‑то глубже, будто сама реальность давила на грудь. Она поднялась, босыми ногами прошла по холодному полу и закрылась в ванной. Зеркало встретило её без сюрпризов. Почти та же Катя. Те же черты. Только под глазами — тёмные мешки, будто кто‑то подвесил туда ночь и забыл снять. Взгляд усталый, мутный, как после долгой болезни. Она наклонилась ближе… и поморщилась. Ладонь. Сначала она почувствовала боль — тянущую, живую, настоящую. А потом увидела. Четыре разреза. Аккуратные, параллельные. Неглубокие — выглядели почти смешно, как если бы она неудачно погладила кота. Но ладонь ныла, пульсировала, словно кожа помнила, чем её резали. Катя сглотнула.К счастью, в ванной нашлись медикаменты. Она обработала раны, зашипев от антисептика, перебинтовала ладонь кое‑как, лишь бы не смотреть слишком долго. Умылась холодной водой, позволив ей стекать по лицу, смывая остатки кошмара… или делая вид. На кухне было тихо. Утро пахло обычностью. Катя пожарила яйцо с сосисками — масло шипело, звук был почти успокаивающим. Нарезала помидоры и огурцы, щедро посолила, порезала лук, перемешала всё с майонезом. Простая еда. Настоящая. Реальная. Она села за стол и начала есть, чувствуя, как тепло разливается по желудку, возвращая её в тело. В кухню вошёл мужчина лет сорока с лишним. В домашней футболке, с заспанными глазами. Он зевнул, почесал шею, уловил запах еды и посмотрел на Катю. — Доброе утро, Катя. Его голос был обыденным. Слишком нормальным. Он окинул взглядом её завтрак. — Мне оставила? — Конечно. — Катя встала, будто по сценарию. Три сосиски, два омлета, рядом тарелка с салатом. Она поставила завтрак перед ним. Мужчина буркнул благодарность и начал есть с аппетитом. Катя смотрела на него краем глаза. Она не знала этого человека. Ни имени. Ни лица. Ни того, кем он должен быть. Но в этом сне — или не сне — она вела себя так, будто всё в порядке. — Тётя Роуз спит, как всегда… — пробормотал он с набитым ртом. — Когда ты приехала, она стала ленивой. — Пусть отдыхает, — спокойно сказала Катя, удивляясь собственному голосу. Он звучал уверенно. Слишком. — Нет, иначе привыкнет, — проворчал он и посмотрел на настенные часы. Стрелки тикали громче, чем нужно. — Отвести тебя в школу? Слово школа кольнуло где‑то под рёбрами. — Да, спасибо. Он кивнул, доедая, а Катя опустила взгляд на перебинтованную ладонь. Бинт был чистым. Белым. Но ей показалось, что сквозь ткань проступает тень — четыре тонкие линии, словно память не хотела исчезать. Где‑то далеко, почти неслышно, что‑то скребнуло. Катя замерла. Но на кухне всё было спокойно. Только тиканье часов. Только жевание. Только утро. Закончив завтрак, Катя привычно — машинально — убрала посуду. Мыла быстро, ловко, как будто делала это здесь не в первый раз. Хотя в памяти зияла дыра. Всё происходило, как будто в спектакле, где она — главная актриса, а сценарий кто‑то подсовывает ей под столом. Мужчина, доев, встал и начал одеваться. Катя мельком заметила — форма. Полицейская. Чёрная рубашка, значок, кобура. Тяжесть на поясе. Сердце вздрогнуло, как от слабого тока. Полицейский… Хорошо ли это? Или хуже? Помощь… или лишний контроль? Она отвернулась, не показывая волнения, и пошла переодеваться. Джинсовая куртка, та самая, тяжёлая от значков и воспоминаний. Белая футболка — простая, мягкая, как будто действительно её любимая. Бежевые брюки. Всё слишком точно. Слишком подобрано, как будто кто‑то собирал её образ по фотографии. Накинув рюкзак, она спустилась вниз. Мужчина уже ждал её снаружи, прислонившись к машине. Машина — старая, с отполированным до блеска кузовом, будто хозяин компенсировал возраст заботой. Катя скользнула взглядом по нему. Дядя? Настоящий? Или киносуррогат? Может, это и есть тот, кого называют родным, а может, лживая копия, встроенная в сон, чтобы отвлечь. Или тётя, та самая "лучшая спящая", просто скинула тело и теперь носит его? Она решила пока не копать. Они ехали молча. Катя смотрела в окно, прижимаясь лбом к стеклу. За ним — вылизанная реальность. Двухэтажные дома, одинаково милые, с садами, как с открытки. Газоны выстрижены под линейку, цветы подобраны по цвету фасада, почтовые ящики свежепокрашены. Никакой души, только декорация. Пластмассовая иллюзия. Американская мечта. А за ней — долги, кредиты, ипотеки на 30 лет. Катя смотрела и думала: Я бы купила одноэтажную. Подешевле. Кредиты быстрее гасить. Мечты должны быть компактными. Чтобы из них было легче убегать. Там, где заканчивались дома и симметричные газоны, начиналась территория школы. Спрингвудская старшая школа. Обычная. До дошноты обычная. Два этажа красного кирпича, ровные ряды окон, фасад, будто склеенный из учебников по американской архитектуре. Перед зданием — чистая, вылизанная дорожка, выложенная серыми плитами, по которой хотелось идти, но некуда возвращаться. Машина остановилась в пяти метрах от ворот. Катя на автомате кивнула, поблагодарила мужчину — дядю? — и вышла, захлопнув дверь. Мужчина крикнул ей вслед: — Хорошего дня! Она не обернулась. Лишь поправила рюкзак на плече, втянула в себя утренний воздух. В нём было что‑то настоящее — легкая сырость, свежая трава, запах бензина и пудры. Ветерок нес голоса. Ученики тянулись к школе — как стадо, как поток. Смешанный гул голосов, звонкий смех, шорох рюкзаков, скрип кроссовок по бетону. Катя влилась в толпу, стараясь выглядеть уверенно. Плечи прямо. Взгляд вперёд. Не спотыкайся. Не выдайся. Катя решила: Консультант. Скажу, что забыла расписание. Они дадут мне новое. Тогда узнаю, где должна быть, кто я здесь, и, может… пойму, что дальше.... — Раз, два… Фредди заберёт тебя… Сердце Кати остановилось. Голос — не один, детский, звонкий, как стеклянный колокольчик, но с подтекстом, от которого скребло под кожей. Она обернулась, резко, резко, будто по команде. — Три, четыре… запирайте дверь в квартире… На холме, у дерева, стояли четыре девочки. Все в белых кружевных платьях, как с открытки. На волосах — пышные банты, такие старомодные, что казались фальшивыми. У двух в руках была скакалка. Третья — прыгала, равномерно, точно, будто метроном. А четвёртая… Самая младшая, держала мяч — слишком большой для неё, ярко-красный, блестящий, словно вымазанный кровью. — Пять, шесть… Фредди хочет всех вас съесть… Скакалка бьёт по земле. Шлёп-шлёп-шлёп… С каждым ударом воздух становился густее, плотнее, как кисель из ужаса. Всё вокруг — школа, подростки, неоновый день — начали отходить назад, как декорации на театральной сцене. — Семь, восемь… кто-то к вам придёт без спросу… Катя сделала шаг вперёд, медленно. Голос у неё в горле пропал. Рот сухой. Она не чувствовала пальцев ног. Лица девочек начали таять. Контуры расплывались. Носы исчезали. Рты раздвигались в неестественные улыбки. Как будто их лица были написаны мелками — и кто-то провёл по ним мокрой ладонью. — Девять, десять… никогда не спите, дети… Последний стих. И тишина. Катя стояла, как вкопанная. Девочки перестали двигаться. Мячик выскользнул из рук младшей — и отскочил в сторону, словно призыв. Скакалка повисла, затихла. А одна из фигур — та, что прыгала — повернула к ней голову. Медленно. Без шеи. Просто лицо, повёрнутое назад. Катя не закричала. Потому что в спину ей врезались. — Чего ты тут стоишь, как статуя?! — крикнул голос, живой, реальный, громкий. Катя обернулась, вырванная из паранойи. Перед ней стоял парень — брюнет, немного смуглый, с наглой ухмылкой и кожаной курткой,Род. — Чё молчишь-то? — буркнул он, с нахрапом, с уверенностью, будто весь мир — его площадка. — Род, заткнись! — донёсся ещё один голос, женский. Устало-яростный. Это была Тина — худая, острая, дерзкая. Она подошла ближе, тронула Катю за плечо. — Прости его, — тихо сказала. — Иногда он ведёт себя как мудак. — Да пошли вы, — огрызнулся Род и ушёл, махнув рукой. Катя чуть дышала и тут она увидела его.Глен. Молодой Джонни Депп. Настоящий. Живой. А рядом… Нэнси. Финальная девушка. Та, кто выживает. Та, кто борется. Она встретилась с Катей взглядом — коротко. — Всё хорошо… — сказала Катя слишком быстро, будто запечатывая трещину. — Я заметила детей… на холме. — Каких детей? — Глен нахмурился, приподнял брови, огляделся. Катя обернулась. Холм был пуст. Ни белых платьев. Ни бантиков. Ни скакалки. Трава ровная, зелёная, примятая, как будто по ней никогда никто не прыгал. Даже мячика не было. Ничего. — Да, там… — начала она и осеклась. Тишина встала неловкая, липкая. Катя сглотнула. — Не бери в голову… Слова повисли в воздухе, как плохая шутка. Нэнси смотрела на неё пристально, слишком внимательно, как смотрят не на странную девочку, а на симптом. — Ты Катя Строуд? — спросила она наконец. Имя прозвучало не как вопрос, а как диагноз. — …Да, — ответила Катя с натяжкой, будто примеряя его на язык. Оно было её… и одновременно чужим. — Ребята, где я могу найти школьного консультанта? Тина тут же выпрямилась. — Пойдём. Я покажу. Коридоры школы встретили их шумом: хлопки локеров, смех, крики, скрип кед по линолеуму. Всё нормальное. Слишком нормальное. Катя шла рядом с Тиной, но ощущала себя будто под стеклом — звуки глохли, лица расплывались. Кабинет консультанта был в конце коридора. Табличка — пластиковая, с выцветшими буквами. Внутри пахло кофе, бумагой и чем‑то лекарственным. За столом сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Усталые глаза. Аккуратная причёска. Рубашка с коротким рукавом. Он посмотрел на Катю так, будто уже знал, зачем она пришла. Она объяснила — спокойно, почти заученно — что забыла своё расписание. Он кивнул. Слишком легко. Поднялся и подошёл к стеллажу с папками. Пальцы уверенно скользили по корешкам, будто он делал это не первый раз именно для неё. Он вытащил папку. — Меня предупреждали об этом, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. Катя напряглась. — Простите… что? Он повернулся, держа папку в руках. — О ваших лекарствах, мисс Строуд. Ваша тётя сказала директору о провалах памяти из‑за медикаментов. Слово провалы отозвалось внутри глухим эхом. Как шаг по пустой лестнице. — Какие… лекарства? — спросила Катя, чувствуя, как холод поднимается от живота к горлу. Консультант посмотрел на неё внимательно. Долго. Слишком долго для школьного кабинета. — На вашем месте я бы не забывал их принимать. Он протянул ей листок с расписанием. Бумага была тёплой, будто её только что держали в ладони. — Можете идти. Скоро звонок. Катя взяла расписание. Пальцы дрожали. Она кивнула и вышла в коридор.Шум школы накрыл её волной.Она посмотрела на лист. Имя — её. Классы — реальные. Всё выглядело правильно. Но в голове билась одна мысль, липкая и страшная: Если я не пью лекарства… …то что я сейчас вижу — реальность? Или наоборот? Где‑то очень далеко, почти неслышно, будто из вентиляции, снова зазвучал детский напев. Тихо. Почти ласково. Катя сжала расписание до хруста бумаги.

***

На уроке математики было подозрительно спокойно. Катя сидела у окна, глядя на цифры, которые скользили по доске, не задерживаясь в памяти. Мел скрипел. Учитель что-то объяснял, его голос звучал как гул под водой — неясный, неважный. Вокруг все вели себя почти как нормальные подростки. Записывали, шептались, передавали записки. И вдруг — плюх! — что-то ударилось о её голову. Катя вздрогнула. Подняла с пола смятый ком бумаги. Медленно развернула. СУМАСШЕДШАЯ. Черными жирными буквами. Ровно посередине. Почерк будто нарочно старательный, чтобы уколоть поглубже. Она прищурилась, медленно перевела взгляд на тех, откуда летел снаряд. Задние парты. Группа «тех самых». Парни в спортивных куртках. Девчонки с густым макияжем и волосами, похожими на сахарную вату. Все в стиле «мы крутые и дерзкие». Они хихикали, переглядывались, кто-то подмигнул. Катя… показала им средний палец. Спокойно. С грацией. И продолжила писать. После уроков всё повторилось, как в плохом сериале. Те же парни. Те же девчонки. Толпа. Они ждали её у шкафчиков, как стервятники. Первым вышел вперёд он — типичный спортсмен. Широкоплечий, с лицом, словно вырезанным из каталогов с бейсбольной экипировкой. Ухмылка наглая. — Ужасно выглядишь. Давно сбежала из дурдома? Катя, не моргая, уставилась на него. — А ты давно был у парикмахера? — холодно бросила. — Выглядишь как говно. Толпа рассмеялась. Настоящее. Громко. Даже девушка рядом с ним — блондинка с укладкой, как у Барби, — дернулась, будто собиралась зарыдать. Но собралась и вскинулась. — То же самое можно сказать о тебе, психичка. Катя посмотрела прямо в глаза. — Тебя это не касается, шалава. И тут — вспышка ярости. Парень взревел, толкнул её в шкафчики, схватил за волосы. — Проси у неё прощения, сука! И получил. Кулаком в челюсть. Звук удара был вкусный — хрустящий, смачный. Он упал, зажав рот, глаза вылезли от неожиданности. Толпа зашумела, но Катя не остановилась — вмазала ему ещё раз, в глаз, прямо и точно. Его голова откинулась к стене, как у куклы. Блондинка кинулась на неё — визжа, ногтями вперёд. Хлоп! — кулак Кати в её губы. Смачно. Чётко. Губная помада размазалась по щеке, как клоунский грим. — Ты, сука! — завизжала другая. Ещё пара парней уже двинулись в её сторону, явно собирались вмешаться... Как вдруг — резкий голос с конца коридора. — Что тут происходит?! Звук шагов, уверенных, быстрых. Мужчина в очках, лет пятидесяти, в пиджаке, с папкой под мышкой. Глаза сверкают гневом. — Директор Баурен! — вскинулась одна из девчонок. Та, что стояла рядом с пострадавшей блонди. — Это всё сделала Строуд! Она ударила Майкла и Дженнифер! Баурен перевёл взгляд на Катю. — Мисс Строуд, скажите, это правда? Катя спокойно выпрямилась, не пряча рук. — На уроке они кидались в меня бумагой. Она показала мятую бумажку. — Там было написано «сумасшедшая». А потом, в холле, они окружили меня и начали издеваться. Я защищалась. — Она врёт! — заорала блондинка, приложив руку к распухшей губе. — Она ударила первой! Катя закатила глаза так, что стало видно только белки. Баурен оглядел всех, поднял руку, пресёк шум. — Мне всё равно. Все. В. Мой. Кабинет. Живо. И в этот момент коридор, полный шёпота, как будто на миг затаил дыхание. Катя вытерла костяшки пальцев о джинсы. В кабинете директора было тесно от злости. Хулиганы сидели кучкой, плечом к плечу, как стая, загнанная в угол. Взгляды — колючие, обещающие «потом». Катя сидела отдельно, спина прямая, руки на коленях. Снаружи она выглядела спокойной. Внутри — пустота, будто всё лишнее уже выжгло. Дверь открывалась ещё и ещё. Пришли родители — громкие, возмущённые, пахнущие парфюмом и уверенностью в собственной правоте. Чей‑то отец сразу начал говорить слишком громко, чья‑то мать всплескивала руками, как на рынке. И потом вошла тётя Роуз. Катя сразу узнала её — худощавая, чуть сутулая, в больших очках с тонкой оправой. Волосы убраны небрежно, пальто застёгнуто не до конца. Лицо доброе, тревожное, как у человека, который всё время боится кого‑то подвести. Она посмотрела на Катю — и в этом взгляде было облегчение, будто Катя нашлась. Роуз села рядом. Лёгкое прикосновение к плечу. Тёплое. Настоящее. Решение приняли быстро. Слишком быстро, как будто всем хотелось закрыть эту сцену и перейти к следующей. Катя и хулиганы — наказание. После уроков помощь уборщикам. Мытьё полов, мусор, пыль. Спортсменов — отстранить от футбола. Тренер побагровел, будто ему ампутировали ногу, но промолчал. Все были недовольны. Кроме Кати. Дом встретил их молчанием. Не уютным — напряжённым, натянутым, как струна. Гарольд где‑то ходил, хлопали двери, но никто не говорил. Катя поднялась в свою комнату, закрылась. Тишина давила. На столе лежал дневник. Тот самый — с замочком. Катя смотрела на него долго. Потом взяла. Пальцы будто знали, что делать. Замочек щёлкнул — легко. Слишком легко. Почерк был её. Она узнала его сразу. Мама и папа решили отправить меня к тёте Роуз и её мужу Гарольду, в штат Огайо, в город Спрингвуд. Они еле как смирились со смертью Лори… Катя замерла. Мне снятся кошмары. Майкл приходит. Следит за мной. Когда он успокоится?! Имя резануло, как ножом по стеклу. Почему? Почему я? Строки дрожали, будто писались в спешке. Я принимаю лекарства от депрессии… Лекарства не помогают. Я постоянно что‑то забываю. Мне кажется, что я забыла пол своей жизни… Катя сглотнула. Я помню, что в летние каникулы была в Техасе. Но мама сказала, что я была дома всё лето. На Рождество я была в Канаде… но папа сказал, что мы не ездили в Канаду. Мы были дома. Буквы начинали плыть. Мне сказали, что это всё из‑за лекарств. Побочный эффект. Страница была испачкана — будто на неё капнула вода. Или слёзы. Спрингвуд выглядит спокойным… но я чувствую, что тут что‑то не так. Он снова за мной… только теперь во сне, а не наяву… Последняя строка была выведена криво, нажим сильный, бумага почти порвана. Я схожу с ума! Катя закрыла дневник.Катя медленно закрыла дневник. Щелчок замочка прозвучал слишком громко, будто выстрел в тишине комнаты. Она не сразу отпустила обложку — пальцы задержались, побелевшие от напряжения. В голове роился один‑единственный вопрос, разрастаясь, как опухоль: Что это было? Мир… связал всё в одно? Техасская резня бензопилой. Чёрное Рождество. То, через что она прошла. Не смотрела. Не слышала от кого‑то. Прошла ногами, кожей, дыханием.И теперь это — «глюки»? Побочный эффект таблеток? Удобное объяснение для врачей, родителей, директоров? А Пятница 13‑е? Тоже галлюцинация? Нет. Нет‑нет‑нет. Катя резко встала, прошлась по комнате, будто пытаясь вытрясти мысли из головы. Пол скрипнул. Кровать жалобно отозвалась. Всё было слишком реальным, чтобы быть просто бредом. Мир не стирал. Мир переписывал. Он пытался засунуть её в одну временную линию, как сломанную деталь в чужой механизм. Но годы не сходились. В «Чёрном Рождестве» она была студенткой — взрослой, уставшей, живущей в общежитии, где стены слышат больше, чем люди.А здесь — снова школьница. Локеры. Уроки. Звонки. Откат. Сброс. Но память осталась. Катя помнила всё. Как она бежала, спотыкаясь, от Кожаного Лица, слыша, как бензопила захлёбывается и снова орёт, как зверь. Как Билли держал её — слишком близко, слишком долго, дыхание у самого уха, голос сладкий и гнилой. Как Джейсон смотрел на неё — молча. Без эмоций. Как на вещь, которую ещё не решил, когда сломать. Это не были образы из фильмов.Это были воспоминания выживания. И тогда мысль оформилась окончательно, холодная и липкая: Мир экспериментирует. Выбрасывает её из одного кошмара в другой. Меняет декорации. Переписывает биографию. Возраст. Статус. То студентка. То школьница. То беглянка. То «проблемный подросток на лекарствах». Сценарий за сценарием. Убийца за убийцей. Катя усмехнулась — криво, зло. — Ублюдский мир… — прошептала она. — Со своим ебаным сценарием. За окном было тихо. Слишком тихо для вечера.И где‑то глубоко внутри она почувствовала: следующий акт уже готов.

***

На ужин Катя приготовила жаркое из мяса с картошкой и луком. Простой рецепт, но запах — тёплый, домашний, почти как броня. Лук подрумянился, мясо шипело на сковородке, картошка вобрала в себя соки и запахи. Тарелки расставлены, чайник на плите. Всё по порядку. Всё, как должно быть. Внешне. Гарольд вернулся домой, как будто с войны — молча, с тяжёлым взглядом, как будто разговаривать с кем‑то было личной болью. Он сел, ел быстро, механически, без благодарности, но и без грубости. Просто — не здесь. Катя и тётя Роуз поняли. Молча ели. Ложки скребли тарелки. Часы тикали громче обычного.Когда Гарольд встал и ушёл в спальню, напряжение слегка рассеялось. Роуз наливала чай, уже с вареньем и безмолвным согласием: давай просто посидим. — Катя, дорогая, — начала она тихо, — ты выпила таблетки?- Катя не подняла глаз. — Да, — коротко сказала она. Почти отрезала.Тишина затянулась.Роуз смотрела. Внимательно.Она поняла. Конечно, поняла. — После чая — иди выпей, — сказала она уже тоном, который не спорит. Не с упрёком. С заботой, но как с ребёнком, которому верить уже поздно. Катя кивнула. Неохотно. После чая она убирала посуду, вытирала тарелки. Руки двигались автоматически. Она пыталась сосредоточиться на звуке капель, на скрипе губки, на крошках.Когда обернулась — тётя Роуз уже стояла в проёме, как тень.В руках — пузырёк с таблетками. Стеклянная баночка, знакомый звук капсул внутри. В другой руке — стакан воды.Катя посмотрела.Поняла.Бессмысленно врать. Бессмысленно сопротивляться. Роуз не глупая, не слабая. Она могла быть мягкой, но в этом мягком был бетон. — Вот, держи, милая, — ласково, но твёрдо.Рука протянула таблетку.Вторая — стакан.Катя глубоко вдохнула.Пальцы дрогнули.Проглотила. Роуз кивнула, спокойно, как будто отметила галочку. — Умница. — И ушла, как будто теперь всё стало на место. Катя стояла на кухне, глядя в стену. Не помнила, как поднялась в комнату.Там — домашка. Тетрадки. Уравнения. Правила. Занять голову. Заполнить пустоты. Забить мысли. Не думать о Фредди О когтях. О котельной. О песенке. Просто писать. 2х + 3 = 9 x = … Строчки превращались в каракули, но Катя заставляла себя. Пока Фредди был во сне, пока таблетки глушили — она должна быть собой, хотя бы в этих цифрах.Но в глубине… Где‑то в темноте желудка, куда только что опустилась таблетка… что‑то шевелилось.Нечто, что не поддаётся химии. Домашнее задание Катя закончила быстро. Слишком быстро, чтобы сказать, что старалась. Американская школа — как детский сад после советской военной кафедры.Примитивная математика. Сочинения уровня «как я провёл лето». Биология, как в пятом классе. Она сидела, отмечая ответы машинально, заполняя строки, как будто рисовала обои — пустое повторение. Катя не была отличницей, и никогда не стремилась ею быть.В своей школе — да, была хорошисткой.Три, четыре — идеальный баланс. Не вызываешь подозрений. Не тянешь на золотую медаль. Но всё же… для бабушки и дедушки старалась держаться. Чтобы не расстраивать. Чтобы не объяснять. Чтобы просто — быть нормальной. Мысль о них — покойных — пришла внезапно, как пощёчина. Резко. Неуместно. Но с такой силой, что сердце сжалось. Бабушка… как она пекла пироги с капустой. Дед… как тихо курил на балконе, пряча сигарету от бабки, думая, что она не знает. Губы дрогнули. Слеза скатилась сама, тёплая, предательская. Одна. Потом вторая. Катя молча вытерла лицо рукавом джинсовки. Шмыгнула носом. Села ровно. Соберись, блядь. На столе лежал дневник. Она потянулась к нему, открыла почти наугад. Перелистывала страницы, словно перебирала чужую жизнь, которую теперь ей придётся носить, как одежду не по размеру. Строчка за строчкой проступала новая информация: …у тёти Роуз и дяди Гарольда есть сын. Единственный. Учится в Нью-Йорке, в каком-то престижном университете. Комната, в которой сейчас спит Катя — его. Он приезжает редко. Очень редко. Говорят, из-за учёбы. Но он старается… Катя долго сидела на кровати, держа дневник на коленях, будто это был не блокнот, а улика. Бумага шуршала тихо, почти виновато. Строки складывались в цельную картину, и от этого становилось только тяжелее. Родители солгали. Не из злобы — из страха. Они не рассказали Гарольду и Роуз про маньяка. Про то, что Катя была жертвой. Про то, что Лори убил он. Вместо этого — удобная, гладкая версия: Хэллоуин, друзья, машина, пьяный водитель, авария. Смерть Лори — быстрая. Случайная. «Несчастный случай». Депрессия — следствие ДТП. Провалы памяти — от травмы. Таблетки — «помочь пережить». Катя закрыла глаза. Почему вы не сказали правду?.. Ответ пришёл сам, без мистики, без демонов. Потому что правда была невыносимой. Потому что признать, что их дочь умирала медленно, в страхе, — значило переживать это каждый день заново. Проще было представить аварию. Вспышку. Конец. — Я не могу вас судить… — прошептала Катя в пустоту. Но тело помнило. Мысли снова, как всегда, скатились к нему. Майкл. По спине прошла волна дрожи — не резкая, а холодная, липкая, будто кто-то провёл ладонью по позвоночнику. Она видела его лицо, когда сняла маску. И дело было не в том, что оно оказалось… обычным. Нормальным. Человеческим. Её пугали глаза. Пустые. Не злые. Не безумные. Отсутствующие. Как будто за ними никого не было. Как будто он смотрел сквозь неё — и всё равно шёл. Катя сжала виски, будто могла выдавить воспоминание наружу. — Забудь… пожалуйста… — тихо, почти по‑детски. Но забыть не получалось. Она посмотрела на часы. Ночь давно перевалила за середину. Тело тянуло ко сну — тяжело, настойчиво. Но Катя знала: если уснёт — придёт Фредди. Не обязательно сразу. Не обязательно громко. Он умеет ждать. И тогда в голове всплыла сцена. Слишком чётко. Нэнси. Кровать. Крест над головой. Свет. Тишина. Фредди не смог. Он злился, шипел, уходил — к Тине. Туда, где не было защиты. Катя медленно поднялась. Прошла по комнате. Остановилась у стены. Там висели разные вещи — значки, старые вырезки, нитки, обрывки её чужой и своей жизни. Она сняла один предмет. Потом второй. Сложила их на тумбочке. И задумалась. Катя спустилась по лестнице, тишина дома разбавлялась только мерцанием телевизора — как старый костёр, на котором никто не греется. На экране — новости, говорящие о чём-то далёком, чужом. Пожар, политика, пропажа подростка… всё сливалось в фон, бессмысленный, как шум из темноты. На диване сидела тётя Роуз — худощавая, в халате, с очками на носу, в которых она будто видела только важное. Она обернулась, когда Катя вошла, взгляд — слегка сонный, слегка заботливый. — Тётя Роуз… у тебя есть крест? — голос Кати был тихим, но не неуверенным. Тётя удивилась. В уголке губ дрогнула легкая улыбка — не насмешливая, скорее тёплая, настороженная. — Зачем? — Я думала, молодёжь уже не любит молиться перед сном… Катя сжала ладони. — Просто… мне приснился сон. — Кошмар. Очень… настоящий. Слово давалось с трудом. Тётя не стала спрашивать. Просто встала. Тихо, как призрак, прошла в спальню. Вернулась через минуту, держа в руках небольшой крестик на цепочке — простой, деревянный, тёмный от времени. Она протянула его Кате с уважением. Катя взяла его, словно брала оружие. — Спасибо. В комнате было темно. Только свет от лампы на тумбочке создавал остров безопасности среди теней. Катя села на кровать. Положила крест на ладонь. Вспомнила бабушку. Старые руки. Мягкий голос. Запах ванили и аптечки. Слова — знакомые. Теплые. Сильные. Она начала: — Отче наш, Иже еси на небесах… Голос дрожал. Но не от страха — от напряжения. Как будто каждая строчка — гвоздь, вбиваемый в стены, чтобы держать кошмары снаружи. Катя закончила.Вдохнула.Выдохнула. Положила крест на грудь, прижав его руками, как якорь. Легла на спину. Глаза закрывались сами. Медленно. Молитва — последняя мысль. Последний щит. Последняя линия обороны. Она не знала, будет ли Фредди ждать. Будет ли уважать молитву. Будет ли крест иметь силу в его царстве. Но это было не важно. Она засыпала — не в панике, а в вере. В память. В свет, который был старше любого ужаса. В бабушкин голос, что шептал ей сны, когда ещё никто не хотел её убить. И, засыпая, Катя чувствовала только тёплую тяжесть дерева у сердца. А во тьме — ничего не шевелилось.

***

— Катя… Катя! Проснись! Голос был отчаянный, дрожащий, как разбитая чашка, и совсем не тот, с каким тётя Роуз обычно будила к завтраку. Катя вскочила, как выстрел. Сердце — тук-тук-тук, глаза раскрыты до боли, пот липкий от неведомого сна, или его отсутствия. Она посмотрела на тётю — и на часы. 3:00. Та самая метка, когда всё зло уже в пути, а добро — ещё спит. — Тётя Роуз?.. — К нам пришли офицеры. Они хотят поговорить с тобой! В голосе не было ни «всё хорошо», ни «не паникуй». Только одно — паника уже есть. Катя соскочила с кровати, волосы — спутанные, крест всё ещё в ладони, пальцы стиснуты крепко. Она накинула на себя худи и босиком, вместе с Роуз, спустилась по лестнице. — Что случилось? — шепнула она, не от страха, а от ощущения, что уже всё пошло по пизде. — Я… не знаю… — Роуз выглядела маленькой и хрупкой, как если бы рядом не было Гарольда, как если бы ей снова было шестнадцать, и перед домом стоял шериф. Внизу: дядя Гарольд в майке и тренировочных, со стальным взглядом, как будто был разбужен не впервые, и уже ненавидит всё живое. И трое полицейских. Один в форме. Один в кожаной куртке. И один, которого Катя узнала мгновенно. Лейтенант Дональд Томпсон. В этом мире — отец Нэнси.В другом — Фуллер."Чёрное Рождество".Тот же актёр. Те же глаза. Джон Сэксон. Катя чуть не оступилась, на миг думая, что мозг снова рвёт реальность в клочья. Четверо мужчин обернулись к лестнице. Гарольд — сердито. Офицер в форме — с дежурным напряжением. А Томпсон — с тяжестью. Как доктор, что уже знает диагноз. Катя почувствовала, как вся тишина в доме стала липкой. — Мисс Строуд. — голос Томпсона был чёткий, усталый, без признаков доброжелательности, но и без агрессии. — Подойдите, пожалуйста. Нам нужно поговорить.- Катя стояла, будто вкопанная. – Здравствуйте? Что-то случилось? – голос был ровный, но только снаружи. Внутри всё холодело. Лейтенант Томпсон сделал шаг ближе, не суетясь, но будто уже примеряя на неё дело. – Да, мисс Строуд. Вы знакомы с Тиной Грей? – спросил он, и голос звучал… странно вежливо. Как будто она уже ответила не так. Катя моргнула. – Да… Мы вместе на истории и математике...Что случилось?.. Лейтенант кивнул медленно, смотря в глаза — так, как смотрят, когда уже не хотят, а должны сказать. – Сегодня, около полуночи, её нашли мёртвой.- Катя вжалась в пол. Тело не двинулось, но внутри — как будто упала через чердак прямо в подвал. Она вспомнила. Фильм. Тина должна была умереть. Это должно было произойти. Но знание не помогло. Её взгляд упал в пол, дыхание стало рваным.Томпсон продолжил, уже чуть тише: – Её друзья были с ней. Ночевали у неё дома. Она боялась. Катя знала, как это — бояться.Бояться сна.Бояться молчания за стенкой.Томпсон наблюдал. Не расспрашивал. Он оценивал Каждую мимику. Каждый вдох. – Мы подозреваем её парня, Роя Лейна. Сегодня вы с ним сталкивались, верно? – Свидетель Глен Ланц говорит, был… инцидент. Катя прищурилась, склонила голову вбок, пытаясь не звучать как загнанная: – Да. Он врезался в меня. Разозлился. – За что? – Потому что я встала на дороге и не заметила его. – Тина встала на мою защиту.- Томпсон кивнул. Секунда. Вдох.Взгляд стал тяжелее. – Мисс Строуд… Вы сегодня выходили из дома между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи? Катя вскинула голову: – Нет! Я спала! Моя тётя Роуз может подтвердить! Роуз — испуганная, с мятой кожей, в халате и тапочках — кивнула, словно подписывала смертный приговор. – Да. Она была дома. Всё время. Катя перевела взгляд с тёти на Томпсона. – Почему вы меня спрашиваете?.. Томпсон посмотрел на коллег, потом вернулся к ней. Без прикрас. Холодно. Честно. – На теле Тины… было множество порезов. - Томпсон продолжил: – И… На её теле была вырезана надпись - "Катя"