Гроссланд: Трилон-Б

Глава 1

Реклама висела на каждом углу, словно зловонный труп, облепленный мухами. На потрёпанных баннерах мэр города, ухмыляющийся так, будто он выиграл в карты у самого дьявола, обещал новую эру процветания. Его лицо казалось вездесущим: оно смотрело с фасадов зданий, со стен остановок и с экранов, что вспыхивали красным в густом городском тумане. На всех билбордах одно и то же: «Голосуй за стабильность!» Ложь всегда хорошо смотрелась в неоне. Город был болен. Полицейский знал это не понаслышке. Эта боль пронзала его грязные переулки, заглядывала в глаза уставших людей и оседала удушливым дымом над покосившимися жилыми домами. Сырой воздух вонял разложением, преступлениями и страхом. Город дышал так, будто каждое мгновение могло стать для него последним. На блокпосте стояла очередь из грузовиков, машин и автобусов. Под фарами бликовали мокрые бетонные плиты. Полицейский молча стоял у шлагбаума, глядя на всё это, но не видя абсолютно ничего. Его глаза давно обессилили от наблюдений. Усталость в последние 20 лет стала перманентной. Автобус прибыл. Он подъехал тихо, почти незаметно, и остановился перед шлагбаумом. Лобовое стекло отражало только свет прожекторов, скрывая всё, что находилось внутри. Массивная металлическая коробка выглядела почти мёртвой — ни звука, ни движения. Документы передали через узкую щель, но полицейский не стал их смотреть. Он уже знал, что там. Его сердце билось медленно, размеренно, превозмогая густую кровь с острой болью в каждом ударе. Как только автобус тронулся, он на мгновение почувствовал, как вокруг всё будто застыло: воздух, шлагбаум, тусклый свет, мутная линия горизонта. Проезжающая тень автобуса отрезала ему путь к спасению.

***

В оглушительном шуме ливня существовала тесная холостяцкая квартира с включенным пузатым телевизором. Вибрация катастрофы проникала даже сквозь безмолвные кадры новостей. Полицейский смотрел в экран, но всё, что он видел, было грязным шёпотом собственной совести. Захваченная Споровыми Сектантами школа стояла чернеющим пятном на фоне ещё одного разбитого района. Репортёр, изображая чужую боль, описывал ужас с лицом пустого кукольного манекена. На земле лежали мешки из чёрного пластика. Их форма была абстрактной, а размеры... Размеры заставляли полицейского жадно глотать воздух, как агонизирующего утопленника, но кислород всё равно не доходил до лёгких. Взрослых мешков было немного. Количество детских — непростительно. Картинка исчезла в рекламе скорых выборов, но всё ещё стояла перед закрытыми глазами блюстителя правопорядка. В его голове застыла та же сцена: трупы, крики, грязные пальцы власти, которые давят спусковой крючок, держа при этом идеально начищенные костыли «стабильности». Его пальцы медленно поднялись к погонам парадного мундира. Он смотрел на них, будто видит впервые. Две полоски, символ того, что когда-то значило гордость, теперь были лишними украшениями, которые нельзя было оставить. Они резали его грудь, будто выжигали клеймо. Металл ножа блеснул в полумраке комнаты, рассекая нити. Медленно. Вверх, вниз. Два десятилетия карьеры рухнули на пол с тяжёлым звуком, будто упал не кусок мёртвой материи, а часть его души. Внезапно он понял, что больше ничего не стоит между ним и городом. Теперь он был один.