miannach

Не то чтобы Соуп никогда не слышал об этом раньше; неодушевленные предметы меняются, когда заряжены намерением, желанием или любой другой сильной эмоцией. Это редкость, и он не испытывал этого на собственном опыте, только истории, рассказанные бабушками, или сослуживцем, поведавший о том, как его оружие превратилось в платье жены, когда он чистил его, страстно желая прикоснуться к ее плечам. Он никогда особо не задумывался об этом. Истории есть истории. Он живет в материальном мире, где вещи не всегда могут быть такими, какими кажутся, но при детальном рассмотрении всегда обнаруживается истина. Соуп до сих пор не уверен, почему все произошло именно так. Он не думал усердно, он просто был усерден, скучал по собственной руке и пальцам, жаждал чего-то большего. Кусок мыла был совсем рядом. Проделать в нем дырку было легко, оно прогибалось под его ножом, пока не стало достаточно широким, если намочит его, член мог бы влезть. Только c одной стороны слишком туго. Но было уже поздно, а Соуп не хотел разбираться с беспорядком, который ему пришлось бы убирать, если бы он достал бутылку с водой, чтобы облегчить скольжение — или пойти в душ, — поэтому он отложил мыло в сторону, подрочил и пошел спать. Он забыл об этом до следующей ночи, когда схватил свою сумку для душа, полотенце, чистую одежду и заметил это на прикроватном столике. Покачал головой. Взял его. В ванной никого нет, и он не планировал этого, но можно воспользоваться возможностью. Соуп заходит в кабинку в дальнем углу, на случай, если кто-нибудь войдёт, и включает горячую воду, пока вокруг него не поднимается пар. Он встаёт под струю и смачивает брусок, притворяясь, что не собирается ничего делать, кроме как использовать его по назначению. Он моет им волосы и тело, и к тому времени, как он заканчивает, его член наполовину затвердевает. Он несколько раз проводит рукой по члену, держа мыло в другой руке. Рассматривает. Чудо, что Соуп не поскользнулся и не разбил голову о плитку, когда подпрыгнул, засунув большой палец в дырочку, и почувствовав это. Прямо между ягодицами, как будто он дразнит свою задницу, а не кусок мыла в руке. Он чувствует это вокруг своего большого пальца, гораздо более узкую, чем дырочка, и сморщенную, а не гладкую, как мыло. Он чуть не роняет мыло, держась обеими руками за стену. Он не мог по-настоящему это почувствовать. Должно быть, это его воображение. Просто потому, что ему хочется, чтобы кто-то другой прикоснулся к нему, он так ярко это представляет, что кажется реальным. Должно быть, так и есть. Когда он делает это снова, сомнений не остаётся: ощущения безошибочно узнаваемы и на его большом пальце, и в его дырочке. Он на мгновение вводит палец в себя через дырку в мыле, другой рукой поглаживая свой член, а затем моргает, когда до него доходит. Соуп хотел, чтобы кто-нибудь его трахнул. Он изнывал от этого, не было ни отпуска, ни кого-то на базе, кого он мог бы об этом попросить. Он думал об этом каждый раз, когда кончал сам, представляя, как кто-то входит в него, наваливается на него, заставляет его чувствовать себя использованным и принадлежащим кому-то. Он прикусывает губу. Это было бы слишком странно. Более странно, чем вырезать дырку в мыле, чтобы испытать новые ощущения на своём члене. Но он должен попробовать, и ему кажется, что дырка словно манит его. Его дырка, которая умоляет о прикосновениях, как и Соуп. Соуп берёт его в правую руку, чувствуя, как его большой палец выскальзывает из него, и да. Да, он хочет этого. Он прижимает кончик своего члена к отверстию, скользит по нему, пробуя, и чувствует, как его член скользит по отверстию. Легко представить, как кто-то стоит позади него, как жар от душа согревает его кожу, как другое тело — большое и сильное, выше его, может быть, немного грубое — Соуп скользит членом по мылу. Он задыхается, растягивается легче, чем если бы это было по-настоящему, без боли, просто наполненный, и в то же время его член чувствует, что он внутри кого-то, дырочка сжимается, становится скользкой и влажной, потому что это Соуп. Это почти слишком: трахаться и быть оттраханным одновременно, вонзаться в мыло, отражающее его внутри, как будто он зажат между двумя телами, а не один, и ему хочется, чтобы это было не так. Соуп прислоняется к плитке с открытым ртом, пока вода стекает по его коже, и он трахает себя. Он продолжает, боясь, что волшебство исчезнет, если он кончит, но он балансирует на грани оргазма, бёдра дёргаются, вот-вот, прямо сейчас, он выдыхает и кончает. Чувствует, как член — его член — изливается внутри него, даже когда сперма попадает на стену перед ним, покрывает его пальцы и мыло, стекает в канализацию. Соуп медленно вытаскивает член, смывая с него мыло, и засовывает палец внутрь, просто чтобы проверить. Он сжимается, и мыльная дырка сжимается. Это не разовое явление. Определённо не иллюзия, вызванная тем, что он слишком возбуждён. Он откладывает это в сторону, думая о другом вопросе, и снова запускает руку между ягодиц. Осторожно вводит палец внутрь, ощупывая себя, но, как он и подозревал, спермы в нём нет. Это было лишь ощущение, слишком реальное, но в итоге не более чем хорошая фантазия. Это почти разочаровывает. Не то чтобы Соуп хотел кончить в собственную задницу, но ему нравится это чувство, когда это делает кто-то другой. Нравится, когда это вытекает обратно, как бы неудобно это ни было. Нравится чувствовать себя нужным, даже если это кто-то, кто ему безразличен. Он выключает душ как раз в тот момент, когда кто-то входит, и его щёки краснеют, как будто этот парень может догадаться, что он только что сделал. Он вытирается, одевается, убеждается, что мыло лежит в его сумке, когда уходит, и избегает зрительных контактов по пути в свою комнату. Это не так уж важно. Он просто трахнул себя через волшебную мыльную дыру, любой на его месте сделал бы то же самое. На следующую ночь Соуп делает это снова, стараясь принять душ попозже, когда большинство будут либо в постели, либо в своих комнатах, либо в общей комнате, и кончает так сильно, что почти теряет сознание. Он представляет, что он там не один, и больше сосредотачивается на том, чтобы трахнуть себя, чем на ощущении проникновения в дырку, но и то, и другое заставляет его стонать слишком громко, и его стоны эхом отдаются от стен, пока он кончает. И снова на следующий день, и на следующую ночь после этого. Пока однажды утром он не замечает на полу в своей комнате мыло, которое каким-то образом выпало из его сумки, и не может удержаться, чтобы не засунуть в него палец, хотя оно уже высохло. Он не чувствует сухости. Ни на пальце, ни в заднице. Он хотел просто потрогать; времени, чтобы кончить до начала рабочего дня, не было; он поздно лёг спать, вымотался и едва мог держать глаза открытыми на обратном пути из душа. Это не так хорошо, как когда он влажный и пенистый, но от этого его член всё равно дёргается и быстро набухает. Может быть, он сможет сделать это быстро. Он трогает себя пальцами, пока не начинает течь, удивляясь тому, что для этого ему даже не нужно снимать штаны. Его зеркало не очень большое, но он стоит перед ним и смотрит, как покрывается пятнами. Никаких других доказательств, кроме того, что он задирает штаны. Он опускает их и убирает в сторону, прежде чем опереться свободной рукой о комод. Он не самовлюблен, не совсем, ладно, может, немного, но он выглядит хорошо, даже в таком виде: вспотевший до колен, с возбуждённым и влажным членом, выгнувшийся назад ни для кого, кроме призрака собственных пальцев, погружающихся в мыло. Соуп почти уверен, что мог бы кончить прямо так, даже не прикасаясь к своему члену, если бы у него было чуть больше времени, но он трётся дырочкой мыла о свой кончик, а своим кончиком — о свою дырочку, и толкается внутрь. Это так хорошо, что у него отвисает челюсть, и он вздрагивает от того, как легко это делать. Он всё ещё хочет, чтобы кто-нибудь стоял позади него и трахал его перед зеркалом, но это так хорошо, что он не может долго думать об этом, толкаясь в мыло, чувствуя, как глубоко проникает в него, наблюдая за собой, пока делает это. Прикусывает губу, чтобы не застонать. Ему нужно поторопиться. Было бы лучше, если бы он запустил руку в его волосы, но он и так получает гораздо больше, чем мог бы попросить, поэтому Соуп продолжает трахать себя, представляя... Ничего конкретного, руки на его бёдрах или на горле, поцелуи на шее, переходящие в укусы. Он стонет, уже не стесняясь, и кончает на свой комод, член сильно дёргается внутри него, он чувствует, как его наполняет собственная сперма. Его, но не в фантазии. Он откладывает кусок мыла в сторону, ищет салфетку, чтобы вытереть руки, и задирает треники. То, что ничего не вытекает, означает, что всё легко убирается, что удобно сейчас, когда он опаздывает на утреннюю тренировку с Гоустом, но всё же. Соуп хочет большего, несмотря на то, что получил это каким-то образом. Жадный, хотя ему следовало бы довольствоваться тем, что у него есть. Проходя мимо душевых, он приходит к одной мысли. И, может быть, это плохая мысль, но в то же время Соуп не может сказать, что у него нет соблазна воплотить её в жизнь. Это значит отказаться от двойного удовольствия, но так будет проще представить — даже не представить, а ощущать, что кто-то другой будет его трахать. Никто не узнает, что это он, ему не придётся рисковать и выходить за рамки дозволенного на рабочем месте. Отказаться от контроля — это хорошо. Сначала, еще раз. Потом.

***

Он просыпается от того, что что-то тычет его в дырочку. Палец теребит его крайнюю плоть, проскальзывает внутрь, хотя на Соупе всё ещё надеты трусы, и он лежит на спине в постели, спрятавшись под одеялом. Здесь никого нет, кроме него, но кто-то играет с его дырочкой. Его план сработал, но Соуп не ожидал, что это произойдёт так быстро, и что он будет чувствовать себя по-другому, когда не будет всё контролировать. Это хорошо. Это больше, чем хорошо, и он вытягивается, обхватив свой член. Он был возбуждён, когда проснулся, не зная, было ли это из-за сна или из-за мужчины в душе, который пальцами проверял, насколько податливо его отверстие, пытаясь проникнуть глубже. Затем — член, и Соуп переворачивается в постели, чтобы потереться о матрас, когда тот входит в него. Незнакомец немного ниже его ростом, но он задаёт бешеный темп, и Соупу не удаётся стянуть с себя боксеры, прежде чем он кончает, задыхаясь, сжимая пальцами простыни, пока мужчина ускоряется, а затем изливается в него. Это происходит снова, когда он одевается, другой член, другой темп, но Соуп прикусывает губу и трахает себя рукой в такт толчкам, забыв о джинсах, которые болтаются на лодыжках, пока он чуть не спотыкается и не падает на кровать. Он насаживается на член незнакомца, чувствует, как тот пульсирует, и кончает на свою чистую рубашку, когда мужчина, использующий его мыло, наполняет его. Соуп лежит некоторое время, заполняя всё вокруг своим дыханием. Он не может снова встать, и, возможно, оставлять брусок в душе было плохой идеей, но когда он приходит в себя настолько, чтобы покинуть свою комнату, он не забирает его. Он находится на собрании, когда скользкий палец трётся о его дырочку, и Соуп не может сдержать шокированный возглас, вырывающийся из его горла. — Сержант, вы хотели что-то сказать?— Прайс приподнимает бровь, на его лице ясно читается раздражение от того, что его прервали. — Ах...нет...мне нужно выйти, прощу прощения. — Соуп выпрямляется, как только палец скользит по его краю, и если бы все взгляды уже не были прикованы к нему, они бы устремились на не-совсем-стон, сорвавшийся с его губ. Он краснеет, указывает на дверь, как будто не очевидно, что он собирается выйти, и почти бежит в туалет, запирается в кабинке, чтобы выпустить свой член. Этот новый парень немного стесняется, как будто не знает, что с этим делать, и проверяет его дольше, чем остальные, а дырочка Соупа трепещет от нежных прикосновений. Ему нужно больше, и быстро, если он хочет вернуться на собрание до того, как оно закончится и кто-нибудь придёт проверить его. Наконец, палец убирается, и его место занимает член, медленно проникающий внутрь. Соуп сжимает кулаки, прикусывая руку, чтобы не издавать звуков на случай, если кто-нибудь войдёт, и напрягается, чтобы побудить двигаться сильнее. Парень запинается, делает ещё один толчок, а затем выходит, когда первая струя попадает скорее на его дырочку, чем внутрь, прежде чем ощущение полностью исчезает. Соуп дрочит быстрее, гоняясь за ощущением, желая, чтобы он хотя бы засунул палец обратно, но у него осталась только рука, и этого недостаточно. Не после того, что он только что сделал, и не после того, как он уже дважды кончил. Он засовывает себя — всё ещё твёрдый, но смягчающийся из-за отсутствия разрядки — обратно в джинсы и выходит из кабинки как раз в тот момент, когда открывается дверь. — Эй, ты в порядке? Ты выглядел хуёво на собрании, — Газ держится на расстоянии, как будто он заразный, и Соуп смеётся. — Да, как раз возвращаюсь на обед ко второму раунду. Не стоит снова покупать эти яйца. — Газ неуверенно смотрит на него, и Соуп вытирает рот, чтобы его ложь звучала убедительнее. Он даже не уверен, что ел яйца этим утром, он всё ещё не в себе. Это не работает, но Газ не обращает внимания. — Надеюсь, тебе уже лучше. Пойдем вместе? Соуп кивает, Газ делает то же самое, и они оба забывают об инциденте. В ту ночь он чувствует это ещё три раза, один за другим, как будто они делят его между собой, и всё, что может сделать Соуп, — это откинуться на кровать и принять это, полубессознательный и пускающий слюни к тому времени, как в него входит третий. Его жёстко трахают, явно подстрекаемый своими предшественниками, и Соуп пачкает спермой грудь, пока его яйца — и дырка — не пустеют.

***

— Ты пробовал эту мыльную дырку? Клянусь, это волшебство. То, как она сжимается, я никогда ничего подобного не чувствовал. Гоуст хмурит брови. Они же не имеют ввиду… — Я так сильно кончил. Хотел забрать его себе, но это как-то неправильно. Они никак не могут говорить о том, о чём похоже, что они говорят. Соупу бы это не понравилось. Не так ли? — Это должно быть как-то связано с кем-то, слышал об этом, — говорит третий рядовой. Они стоят небольшой группой у двери и разговаривают после того, как Гоуст закончил за их тренировкой. Тренировка была и вполовину не такой интересной, как разговор, который он сейчас подслушивает. Если речь идёт о Соупе, ему не стоит продолжать слушать, но последняя фраза заставляет его наклонить голову. Может быть, это и не Соуп, в конце концов, но тем не менее интригующе. — О, ты слышал об этом? Ты эксперт по мыльным дырам? Как скажешь, чувак. — Снова первый парень, и Гоуст замечает, что используется несколько дыр. Точно, не отверстие Соупа. Слава Богу. — Клянусь Христом, это — ну, не это, но что-то подобное случилось с другом моего брата. Насколько я слышал, он так сильно хотел киску, что носок, который он надевал на член, превратился в фаллоимитатор. Весь такой тёплый и настоящий. Оказалось, что это была девушка его друга. — Конечно, чувак, друг дяди двоюродного брата твоего брата, мы все слышали что-то подобное. Это не по-настоящему. Даже если бы это было так, это не значит, что это кто-то. Просто реалистично. Это реально. Может, это не то, о чём они говорят, но у Гоуста есть личный опыт, связанный с этой концепцией. По крайней мере, в менее…позитивном ключе. Преобразование желаний, как назвал это его начальник, прежде чем сказать, что если он когда-нибудь раскроет рот и расскажет о том, что они видели, то отправится в такую дыру, откуда не вернётся. — Говорите, что хотите, но это настоящее. Мы все это почувствовали. Остальные одобрительно кивают, с разной степенью энтузиазма, и разговор продолжается, пока они уходят. Если то, о чём они говорят, реально, а не является преувеличением из-за сдерживаемых эмоций, это может стать проблемой. Если это реально, значит, кто-то на базе создал это силой воли. Опасен не предполагаемая секс-игрушка-монстр, а тот, кто его создал. Гоусту необходимо узнать как можно больше. Так просто спускать это на самотёк нельзя. Сначала он обращается к Газу; из всех он, скорее всего, знает, чем занимается остальная часть базы. Кроме Прайса, но Гоуст не хочет обращаться к нему с чем-то, что едва ли можно назвать слухом. И уж тем более не слухи о куске мыла, который двояко можно использовать. Когда он поздно вечером пошёл в душ, то не нашёл ничего подобного, но на обратном пути услышал, как двое новобранцев говорили об этом так, будто недавно им пользовались. Слухи распространяются, но без доказательств мало что можно сделать. Гоуст догоняет его по пути в столовую и отводит в сторону от Соупа, с которым тот идёт. Соуп кидает на них взгляд, но не дождавшись разъяснения от Гоуста, молча уходит в столовую. — Чем могу служить, лейтенант? Лучше всего сразу перейти к делу. — Вы слышали об этой мыльной дырке? — Формулировка такая себе, да. — Мыльное что? — Брови Газа взлетают вверх. — Я не это имел в виду. Я подслушал разговор двух рядовых после тренировки, они упоминали кусок мыла. С дыркой. — О. Это правда важно? Или тебе тоже нужно такое? Гоуст вздыхает, борясь с желанием потереть глаза. — Нет, не нужно. Думаю, это может быть магия. — Магия. Магический кусок мыла? Мне нужно больше информации, — Газ выглядит скорее удивленным, чем раздраженным, думается Гоусту таков его характер. — Вы слышали об артефактах. Я думаю, что один из них находится на базе, и я предполагаю, что это мыло. — Разве это не бабушкины байки? Это нереально, мы бы уже увидели такое, хотя бы раз, — Газ определённо осуждает его, но Гоуст качает головой. — Они вполне реальны и могут быть опасны, — он поднял руку на недоверчивый взгляд Газа, — я не говорю, что этот существует, если он вообще существует, но если он существует, нам нужно выяснить, кто его создал. Для этого создают протоколы. — Протоколы? Откуда ты так много знаешь об этом? Гоуст не может ответить на этот вопрос. И не стал бы, если бы мог; объяснение подвергает Газа риску. Он уже давно не в том отряде, но такое не забывается. — Просто дай мне знать, если что-нибудь услышишь, это всё, о чём я прошу. Газ кивает, наконец понимая, что он говорит об этом серьезно. — Я выясню насчёт волшебного мыла, сэр. — Он ухмыляется. Прикалывается, но Гоуст верит, что если он что-то узнает, то расскажет ему. Ужин в столовой — это…странно. Гоуст не всегда присоединяется к ним здесь, ему не нравятся взгляды, не нравится натягивать маску в толпе, но беспокойство, которое он чувствует сегодня, вызвано не этим. Соуп продолжает извиваться. Сначала он списал это на проблемы с желудком, которые были у Соупа раньше, но Соуп раскраснелся, дышит слишком быстро, избегает зрительного контакта, и Гоусту это не напоминает тошноту. Это не похоже на Соупа: обычно он болтает и одновременно запихивает еду в рот, но когда Гоусту удаётся пнуть его под столом, Соуп широко улыбается, как будто ничего не случилось. Гоуст прищуривается, глядя на него, а Соуп отводит взгляд. Он краснеет ещё сильнее, и это самое странное. Он сильно прикусывает губу, уставившись в свою тарелку, сжав кулаки, и это проходит. Тошнота или нет, но он, кажется, в порядке, и Гоуст расслабляется. Гоуст уходит первым, он не из тех, кто остаётся после того, как поел, — слишком много людей, слишком много шума, нет наушников, чтобы его заглушить. Он останавливается, проходя мимо душевых по пути в свою комнату. Он уже проверял, но где ещё он найдёт кусок мыла, которым пользуются сборище людей? Может, в душевых спортзала? Когда он входит, там никого нет, что в данный момент логично. Его ботинки скрипят по мокрой плитке, и Гоуст проверяет кабинки: ничего. Он возвращается к раковинам; ничего, кроме чьей-то забытой зубной щётки. Тому, кто её оставил, лучше выбросить её, но это не проблема Гоуста. Он уходит недовольный, но с небольшим облегчением. Небылицы.

***

Соуп не может поверить, что это только что произошло. Что он позволил этому случиться. Он должен был встать при первом же прикосновении, но у него встал почти сразу, как только он почувствовал это, и он разрывался между желанием предстать перед всем залом — и не в последнюю очередь перед командой — с огромным стояком и надеждой, что парень кончит так же быстро, как и в прошлый раз, но он застрял на своём месте. А потом, блять, Гоуст пригвоздил его взглядом к месту. Он почти все время смотрел на него. Это не спасало, и Соупу пришлось сжать кулаки на столе, чтобы не коснуться себя прямо там. Он не кончил, но был слишком близко. Его член всё ещё наполовину твёрдый, когда он выходит из столовой вместе с Газом, стараясь не смотреть вниз, чтобы не увидеть, не намокли ли его джинсы. Они должны были потусоваться, как обычно по вечерам, иногда к ним присоединялся Гоуст, иногда нет, но Соуп отказался. Он не сможет находиться в общей комнате, если это повторится. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — теперь Газ выглядит по-настоящему обеспокоенным, и Соупу срочно нужно найти причину. Но ты не можешь сказать своему товарищу, что в любой момент рискуешь быть оттраханным призрачным членом. — Я просто устал, — это не ложь, и он хлопает Газа по плечу. «Оставь это, приятель», — подразумевается. Газ так и делает, но выглядит он при этом не очень убежденным. Соуп улыбается ему, пытаясь подбодрить; он действительно устал, он действительно в порядке, но сейчас он не может об этом думать. Он не уверен, что это сработает, но он должен идти. Он даже не успевает вернуться в свою комнату, как всё начинается снова, и к тому времени, как он закрывает за собой дверь, Соуп едва может идти прямо. Он сам виноват в том, что сделал, возбуждённый и жаждущий прикосновений кого-то другого, и он не жалеет об этом; он уже давно не кончал так сильно и часто, но он не подумал о том, как часто это будет происходить. Думал, что может быть, раз или два. Но это не мешает ему наслаждаться этим. Не мешает ему желать, чтобы кто-то был рядом с ним, но это неплохо. Это почти то, что ему нужно.

***

Гоуст просыпается рано, тренируется в одиночестве в пустом спортзале и вспоминает о мыле, только когда заходит в душ. Обычно Соуп был бы здесь с ним, даже в такой час, и он бы не снимал балаклаву, чтобы быстро ополоснуться. Сегодня он проверяет каждую кабинку, каждый открытый шкафчик, полки и под ними, но не находит никаких следов Соупа. Всё, что он находит, — это чью-то потную одежду, оставшееся после кого-то средство для мытья тела — без дырки — и, как ни странно, потрёпанную книгу по аэродинамике. Разочаровывающий итог, но не неожиданный. Он принимает душ, моет голову, раз Соупа здесь нет, и уходит до прихода остальных. Он останавливается на полпути к выходу, когда слышит два голоса у входа в спортзал, прямо по другую сторону двери, которую он всё ещё придерживает рукой. — Я вчера вечером попробовал эту вещь, это было невероятным, — это другой человек, не тот, что участвовал в предыдущих разговорах, которые слышал Гоуст, он в этом уверен. Сколько человек в этом замешано? —Вы знаете, где он? Когда я пришел, то не нашел его на месте. Значит, оно было там, но его там не было. Может быть, они его прячут, но это не объясняет, почему Гоуст уже слышал столько сплетен, а их может быть ещё больше. Дверь чуть не ударяет его по голове, потому что он наклоняется вперёд, подсознательно пытаясь приблизиться к разговору, и вовремя отступает назад. Мужчина, открывший дверь, вздрагивает и извиняется, когда видит его, и Гоуст уходит, кивнув. Невозможно остаться незамеченным. Не то чтобы они осмелились что-то сказать, но в этом-то и суть: ему нужно, чтобы они заговорили. Расспросы не помогут, ему нужно поддерживать репутацию. Нельзя сближаться с новичками, если он не хочет, чтобы они относились к нему как к другу. Нужно соблюдать границы. Гоуст хочет снова проверить душевые возле казарм, но они наверняка будут заняты, пока все не проснутся, так что придётся подождать до завтрака.

***

Соуп заснул на члене и проснулся на члене. Его шорты промокли, как и простыни, и он кончает ещё дважды, прежде чем получает хоть какое-то облегчение. Ему нужно вернуть мыло обратно. Когда он на дрожащих ногах добирается до душа, но ничего не находит, а днем, когда он чувствует, что в его задницу снова толкаются, мчит туда, чтобы перехватить виновника и отобрать у него игрушку, в душе никого нет. Хорошо, он чувствует себя таким же пустым, как эта комната.

***

Газ оттаскивает его в сторону за локоть, и только когда Гоуст понимает, что это он, Газ не здоровается другим локтем в лицо. — Посмотри, что я нашёл, — он выглядит чертовски довольным собой, не моргнув глазом, он протягивает руку, как будто это серебряное блюдо. На нём лежит кусок мыла. Судя по вырезанному в нём отверстию, это может быть тот самый кусок мыла. Это может быть просто мыло с отверстием, что делает это менее интригующим и более отвратительным. В любом случае, Гоуст берёт его из рук Газа. — Ты уверен? Улыбка сползает с лица Газа, он отводит взгляд, опускает плечи, и этого ответа достаточно. — Пришлось проверить. Это настоящее. — Он пожимает плечами. Гоусту следовало предупредить, что это может быть опасно; он не может винить Газа за то, что тот был неосторожен. Он бы сделал то же самое, если бы не знал больше. — Хорошая работа, — обычно эта похвала предназначалась кое-кому другому. Газ улыбается ему, и Гоуст немного смягчается. Это не его вина. Он засовывает брусок в карман, не замечая, как его пальцы задевают дырку, и идёт вместе с Газом в столовую.

***

Палец скользит по его дырочке, пока Соуп занят тем, что накладывает еду на свой поднос, и вздрагивает. Кофе проливается из кружки, заливая яйца и тост — только не это. Он всё ещё приходит в себя после утра, его член чувствителен там, где он трётся о боксеры, и он не может. Не может. Это как-то иначе, лишь одно прикосновение, и Соуп почти жалеет об этом. Он присоединяется к команде за столом, когда убеждается, что пальцы не вернутся, и съедает свои размокшие яйца. Он благодарен за передышку, но разочарован тем, что тот, кто это сделал, не продолжил.

***

Гоуст не забыл об этом, но у него есть и другие обязанности. Мыло не в руках случайных рядовых, и пока этого достаточно. Он время от времени прикасается к карману, чтобы убедиться, что оно там, но не достаёт его. Он уверен, что Газ прав: это то мыло, которое он искал. Оно почти манит его. Как будто хочет, чтобы к нему прикоснулись. Гоуст сопротивляется. Только поздно вечером, вернувшись в свою комнату, он наконец достает его из кармана. Оно не выглядит волшебным. Оно похоже на кусок мыла. Если не считать вырезанной в нем дырки. Гоуст кладёт его на стол, чтобы не прикасаться к нему: недавнего происшествия достаточно, даже если оно обладало определенной тягой. Изучает его издалека, затем вблизи. Это мыло. Это нечто большее, но он не может понять, что именно, не притрагиваясь к нему. Он натягивает перчатку, просто чтобы убедиться. При первом прикосновении по его руке пробегает искра, как будто на ней вообще нет перчатки; он не чувствует тепла, которое, он практически уверен, точно есть, но оно плотнее, чем на самом деле, и даже сквозь ткань он чувствует, как оно двигается, когда он прикасается к нему. Гоуст отстраняется, трясет рукой, чтобы избавиться от этого ощущения, и смотрит внимательнее. В нем нет ничего особенного, кроме странного чувства, что его куда-то зовут и манят. Он должен сдать его в соотвествующие органы. Он поднимает его, бросает в ящик стола и захлопывает его с большей силой, чем необходимо. Может, это и магия, но у него не вырастут ноги, и он не вылезет из ящика.

***

Соуп выходит из своей комнаты расстроенный. Сначала он был рад, что всё закончилось, но теперь, когда у него было время прийти в себя, он должен признать, что скучает по этому. И он понятия не имеет, где мыло. Он думал, что оно останется в душевой, но кто-то, должно быть, забрал его. Если бы они с ним поиграли, Соуп не стал бы возражать, но прошло больше суток, а никто к нему не прикасался, не прикасался к нему. Ничего, кроме лёгкого прикосновения, а потом, ночью, едва ощутимый палец в перчатке. От этого призрачного прикосновения он почти сразу возбудился, но больше ничего не было, и Соупу хотелось биться головой об стену и умолять. Тот, у кого есть мыло, похоже, не хочет им пользоваться, он первый, кто взял его в руки и не полез в дырку. Ему нужно выяснить, где оно находится, но это большая база, и он не может ходить и спрашивать у людей, нет ли у них случайно кусочка мыла с дыркой. Если он так сделает, ему может не понравится ответ и последствия. Может, кто-то выбросили его, почувствовав отвращение к подтексту. Ближе к вечеру, когда Соуп, скучая, склонился над бумагами, палец вернулся. Он резко выпрямляется; это тот же палец, в перчатке и осторожный. Кто бы это ни был, он медленно прикасается к нему, поглаживая его дырочку, вместо того чтобы просто засунуть палец внутрь, за которым последует член. Соуп ёрзает в кресле, прижимаясь к нему задницей, как будто так он может получить больше, как будто он не во власти незнакомца. Эта мысль возбуждает его так же сильно, как и лёгкое нажатие, и Соуп трётся о джинсы. Палец трётся о него чуть увереннее; меньше осторожности, больше любопытства, и Соуп прикусывает губу. Пожалуйста. Он скользит внутрь, легко и плавно, даже без помощи воды, а перчатка предотвращает контакт с кожей. Иллюзия контакта с кожей, но ощущения вполне реальные. Его дырочка дёргается, сжимается, и мужчина погружает палец глубже, вытаскивает, снова погружает, и Соуп пытается расстегнуть ширинку. Не останавливайся, не останавливайся. Прикосновение исчезает как раз в тот момент, когда Соуп вытаскивает свой член — уже влажный, пульсирующий в его руке, — и Соуп ждёт, затаив дыхание. Это не продолжается. За этим не следует член. Ничего, кроме пустоты.

***

Гоусту не следует прикасаться к нему, пока он не узнает, кто его создал, пока он не поймёт, что делать дальше. Он не любит совать нос в дела, последствия которых не видны за версту. Его любопытство сильнее дурных предчувствий. Так было днем, так и сейчас, и он достаёт брусок из ящика. Кроме покалывания в руке и того, как он реагирует на прикосновение, Гоуст не заметил никаких побочных эффектов. Ни на себе, ни на ком-либо из тех, кого он подслушал, и после того, как он весь день внимательно наблюдал за Газом, в нём тоже ничего не изменилось. Соуп был единственным, кто странно себя вёл, хотя сегодня он казался нормальным. Должно быть, это была ошибка. Он может лгать себе и сказать, что ищет ключ к разгадке. Но на самом деле он слышит его зов и хочет ответить. Гоуст надевает перчатку обратно — даже зная, что более хрупкие части не пострадали от прикосновения к нему, — ему нужно, чтобы его пальцы были целы. Протягивает руку. Прикасается. Искра не обжигает его, пробегая по руке и распространяясь, когда он не убирает руку, по всему телу, прежде чем угаснуть до слабого покалывания. Это странно, но не неприятно. Он проводит пальцем по краю, пробуя, и мыло не двигается, но кажется, что оно движется. Он просовывает палец внутрь, несмотря на очевидное свободное пространство вокруг него, и чувствует, что он немного скользкий, даже через перчатку. Это не больно. Это даже приятно, когда что-то сжимает его палец таким знакомым образом. Но это не значит, что оно с кем-то связано, просто реакция. Нет ничего страшного в том, что Гоуст хочет немного просунуть палец внутрь и посмотреть, что изменится, если он будет двигать им туда-сюда. Он садится в кресло, держит брусок в левой руке, а правой просовывает палец внутрь. Дырочка сжимается вокруг него, словно ищет чего-то ещё, и Гоуст вытаскивает палец. Он ощущает потерю, но, вероятно, это просто покалывание, которое постепенно проходит. Он снимает перчатку и — уже осторожнее — снова опускает палец внутрь. Дырка колышется вокруг него, и он был прав: она скользкая. Гоуст не обращает внимания на то, что его брюки стали немного тесными, и добавляет второй палец в мыло. Он почти уверен, что его член все равно не поместится, но он не достает его, чтобы проверить; он знает, кто был здесь до него, и, если не считать стыда за трах куска мыла, он не хочет быть так близко к Газу. Вместо этого он трахает её пальцами, и это странно приятно, хотя он ничего не получает от этого, кроме лёгкого покалывания, которое снова охватывает его. Кажется, дырке это…нравится? Она пульсирует вокруг его пальцев, теперь более скользкая, тянет его глубже, и Гоуст двигается немного быстрее. Он поправляет мыло, чтобы оно лучше держалось, а затем чувствует его: более мягкое и плотное, вызывающее явную реакцию, когда он проводит по нему. Гоуст повторяет движение несколько раз, и дырочка крепко сжимается вокруг его пальцев, прежде чем он снова вводит их внутрь, стараясь скользить при каждом толчке, поглаживая как надо. Независимо от того, настоящее это или часть магии, оно явно испытывает удовольствие, и Гоуст не может этого отрицать. Его член пульсирует, и он прижимает его к себе бедром, не переставая ласкать мыло. Он ускоряется, прижимает чуть сильнее, чуть глубже, и тогда оно ритмично пульсирует вокруг него, дрожа, а затем немного расслабляется, дёргается и почти дрожит, когда он в последний раз трёт это место. Гоуст медленно убирает пальцы и кладёт брусок на стол. Он только что использовал волшебный брусок мыла. Это слишком нелепо, чтобы воспринимать всерьёз, но реально ли это на самом деле или нет, это произошло. Он всё ещё возбуждён, но дрочить на это — слишком. Гоуст всё равно расстёгивает ширинку, быстро гладит себя и вспоминает, как мыло покалывало его руку, когда он прикасался к нему. Брусок возвращается в его руку прежде, чем он успевает об этом подумать, но он не опускает его, уверенный, что теперь, когда он у него прямо под членом, он не поместится, поэтому он просто проводит им по головке. Даже в таком виде это лучше, чем хорошо, и он дрочит, дразня дырочку на головке, чувствует, как по нему стекает что-то скользкое, и со стоном кончает. Сперма стекает по бруску, а затем — едва-едва — внутрь. Или пролетело мимо, приземлившись у него под ногами, а не исчезло в дыре, как он думал. Надеялся, что это возможно. Гоуст убирается, бросает мыло обратно в ящик и пытается забыть обо всей этой череде событий. Это точно не самый приятный момент в его жизни.

***

Соуп лежит, тяжело дыша, растянувшись на кровати, и постепенно приходит в себя после оргазма, ощущая фантомное чувство, будто сперма попадает на его задницу, а затем внутрь. Никто из остальных не довел его до оргазма, но парень в перчатках — без них — заставил его увидеть звезды, просто лаская его рукой, после того как Соуп почти перестал надеяться на то, что кто-то снова возьмется за него. И он тоже кончил, после Соупа, продолжая ласкать его дырочку. Он дрожит, всё ещё возбуждённый, несмотря на то, как сильно он только что кончил, но слишком устал, чтобы что-то с этим делать. В любом случае, без этих пальцев внутри него было бы не так хорошо. Он получает их во второй раз ранним утром, сразу после того, как проснулся, и снова кончик члена мужчины проталкивается чуть дальше его краев, чтобы излиться внутрь него, и он идет в спортзал на дрожащих ногах. Он казался большим, как будто брусок был слишком мал для него, и Соуп жалел, что не увеличил отверстие. Непредусмотрительно. Гоуст уже разминается, когда он входит, и приветствует его кивком, когда Соуп занимает место на беговой дорожке рядом. Они никогда особо не разговаривают по утрам, и сегодня не исключение, но Гоуст выглядит немного сонным, более мягким и менее сосредоточенным, чем обычно. Соуп отводит взгляд, когда Гоуст смотрит в его сторону, чувствуя себя пойманным, хотя он не сделал ничего плохого, и увеличивает скорость. Чуть не падает с беговой дорожки, когда мимо проходят два новичка, слишком громко разговаривающие для такого часа. — Ты нигде не видел это мыло? Я не могу его найти, очень хочу сделать это снова. — Я думаю, кто-то забрал его себе. Это нечестно, чувак, это было общее мыло, — парень выглядит расстроенным, и Соуп чувствует себя немного гордым, хотя на самом деле не должен. Странно приписывать лица — на самом деле он не знает, кому из этих парней принадлежат члены, но очевидно, что они использовали это. Его. Однако ни один из них не в его вкусе, так что, хотя ему приятно знать, что они снова хотят его, но он не собирается делать им предложение. Это заставляет его задуматься о том, у кого сейчас брусок мыла. Толстые, уверенные пальцы и, предположительно, большой член — вот и всё, что у него есть. Вряд ли он когда-нибудь узнает, и эта загадка делает его ещё более привлекательным теперь, когда Соуп видел двух других, но он не может не задаваться вопросом. Гоуст выключает беговую дорожку, чтобы перейти к свободным весам, и Соуп следует его примеру. Теперь он выглядит менее сонным, но всё ещё немного рассеянным. Соуп толкает его в плечо. — Тебя что-то беспокоит? Недостаточно хорошенько выспался? Гоуст пристально смотрит на него, и Соуп сглатывает. Значит, он определенно не выспался. — Ты слышал что-нибудь об том, о чем они говорили? Эм. — Насчет мыла? Нет, только сейчас, а что? Эти люди не уточнили, что это за мыло, так что причин для беспокойства нет. Если не. Нет, Гоусту это не нужно; он даже не моется в душе, когда там кто-то есть, и он ни за что не прикоснётся к куску мыла, у которого явно не одно предназначение. — Ходят сплетни, я подумал, ты в курсе. Неважно, — Гоуст поднимает гирю и отворачивается, а Соуп смотрит ему в спину. Не в духе Гоуста сплетничать, но он может ему подыграть. Ему просто нужно тщательно подбирать слова. — Я думаю, они используют его, чтобы дрочить, ну, знаете, дырка в нём, чтобы трахать что-то, кроме своей руки. — очень непринуждённо, молодец, Соуп. Плечи Гоуста напрягаются, и Соуп списывает это на вес; они не стесняются грубого дерьма. Гоуст точно меньше, чем он. — А ты нет значит? Э - э - эм… — Что, ты ревнуешь, лейтенант? Вот тот самый день. — Очевидно. Всегда хотел трахнуть кусок мыла, — невозмутимо говорит Гоуст, приступая к первому подходу, и Соуп смеётся. — Я так и знал. Но тебе придётся найти своё, похоже, это потеряно. — Он берёт гантель и подходит к одной из скамеек. Соуп снова задаётся вопросом, у кого он сейчас и собираются ли снова его ласкать. Не сейчас, возможно, позже. Он бы не отказался и от того, чтобы его подразнили, но не стоит думать об этом, пока Гоуст смотрит на него. — Это многое говорит о креативности. Нужно использовать то, что есть под рукой. — Полагаю, я не единственный, кто учился у лучших. — Он шутит, но это слишком похоже на правду. Если голос Соупа звучит немного напряжённо, то только потому, что он не переставал поднимать тяжести, чтобы поговорить. — Приятно знать, что урок усвоен, даже если они используют его не по назначению, — Гоуст опускает гирю, чтобы потянуться в перерыве между подходами, и Соуп наблюдает за ним, сбиваясь со счёта собственных подходов. — Знаешь, как говорят: в любви и на войне все средства хороши. Если хочешь знать моё мнение, то самолюбие - это главное, — он ухмыляется Гоусту, притворяясь уверенным, когда замечает, что тот смотрит на него и Гоуст возвращается к тренировке. — Не знаю, но спасибо за информацию. — Всегда рад помочь, сэр — Соуп усмехается.

***

Как и ожидалось, разговор с Джонни оказался не слишком полезным — несмотря на его кодовое имя, — но полезно изучить все варианты. Гоусту не посчастливилось принять душ после тренировки, которая была более напряжённой, чем обычно, большинство людей уже в столовой. Если нет, он может просто вернуться и умыться в раковине. Он не собирался брать мыло с собой, но, увидев, что оно всё ещё лежит на столе, остановился. В этом волшебстве есть нечто большее, чем просто ощущение реальности внутри дыры; кажется, что вокруг него пульсирует энергия, ощутимая, чем ближе он подходит. Гоуст проводит пальцем по вырезанному — теперь гладкому — краю и убирает его в карман. В конце концов, это всего лишь мыло, и, может быть, если он будет использовать его по назначению, то избавится от желания снова почувствовать его на своих пальцах. Душевые кабинки пусты, и Гоуст заходит под струю, прежде чем вода полностью нагреется. Он быстро моет голову, привыкнув торопиться, чтобы поскорее уйти отсюда, но замедляется, когда смачивает мыло. Он использует его, чтобы помыться, смывая пот с тела, и осторожно держит пальцы подальше от внутренней части, но это не мешает ему возбуждаться. Достаточно одного осознания того, что он держит в руках. Он кончил всего два часа назад, но чувствует себя так, будто прошло несколько дней. Если он связан с кем-то, а не просто реагирует на то, что хочет тот, кто его использует, то делать это снова нечестно. Гоуст понятия не имеет, кто это — если это вообще кто-то, — он может быть прямо сейчас за завтраком. Он моргает, чтобы смахнуть воду с глаз. Всего лишь прикосновение, если оно вздрогнет, то он остановится. Этого не происходит. Дырочка трепещет под его прикосновением, словно ждала его, и Гоуст просовывает палец внутрь. Она более скользкая из-за воды и мыльной пены, и она затягивает его глубже. В первый раз он не обратил особого внимания на то, что происходит в тусклом свете его комнаты, и отвлекся на ощущения, но странно видеть, как его пальцы выходят с другой стороны, ощущая одновременно и воду, и то, что он находится внутри кого-то. Гоуст трогает дырочку, и ему, кажется, это нравится, пока он не чувствует, что приближается к оргазму, и его член не начинает пульсировать, словно умоляя о большем. Он не трогал себя, но под горячей водой у него между ног сильно пульсирует, и он не может сопротивляться. Он не поместится, и всё же, когда он прижимает головку своего члена к отверстию, та расширяется, вероятно, чтобы дать ему доступ, и он проникает внутрь. Оно горячее и тугое, скользкое и податливое. Не его вещь, но кажется, что создано именно для него. Гоуст крепко держит мыло и медленно натягивает его на себя, чувствуя, как по спине пробегает дрожь, наслаждаясь тем, как хорошо оно подходит, как плотно обхватывает его, как будто просит больше. — Так блядски хорошо для меня, — бормочет он, и слова слетают с его губ, словно он разговаривает с любовницей, лежащей под ним, а не со стеной, и он закрывает глаза. Чертовски глупо, но, по крайней мере, он один. Хочет, чтобы это было не так, хочет, чтобы тот, кто это сделал — а это должен быть кто-то, должен быть, — был здесь, с ним. Чтобы он слышал его поддержку, стонал под его прикосновениями. Он входит в неё быстрее, на грани отчаяния, его рот приоткрыт, он хочет сказать ещё что-то, но сдерживается. Он говорит себе, что это магия, но знает, что лжёт. Тот, кто это сделал, должно быть, хотел этого так же сильно, как он хочет этого сейчас, иначе это не сработало. В любом случае, так не должно быть, но этого недостаточно, чтобы помешать ему трахать дырку в мыле так, как он хочет. Он так и делает. Оно — он — сильно сжимается, и Гоуст кончает, задыхаясь и толкаясь так глубоко, как только может, заполняя дырку, и кончая на стену. Он продолжает трахать его, пока не чувствует, что тот тоже кончает, и дырка сжимается так сильно, что это почти невыносимо, как будто она не хочет его отпускать. Гоуст медленно убирает мыло от своего члена, когда оно расслабляется вокруг него, и жалеет, что не может остаться внутри. Чувствует себя глупо из-за этого, но нежно проводит пальцем по краю, прежде чем отойти и выключить душ. Он не должен делать этого снова. И он знает, что сделает это, ещё до того, как закончит мысль.

***

Смыв слёзы с лица и сперму с живота, он заставляет себя снова одеться. Ему нужна еда, и ему нужен парень без перчаток, чтобы он никогда больше так не делал. Ему нужно, чтобы он сделал это снова, как только перестанет дрожать от того, как сильно он кончил. Он встречается с Гоустом, чтобы присмотреть за группой новичков, которые всё ещё слишком потрясены, чтобы сосредоточиться на чём-то, кроме своих ощущений. Как будто этот парень знал, чего он хочет, и как он этого хочет. Может, он и знал. Это невозможно, чтобы какой-то незнакомец догадался о его желании раньше, чем сам Соуп. Теперь ему всё ясно. Гоуст не поможет, он сам себе на уме, или он всё ещё, предположительно — не выспался, но они оставляют и без того незадачливых новичков барахтаться в отсутствии чётких инструкций. Соуп замечает, какими взглядами они обмениваются, но его мозг отказывается включаться. Они сталкиваются на выходе, и Гоуст хватает его за загривок, чтобы пройти в дверь первым. Соуп вздрагивает, и через секунду пальцы исчезают с его кожи, но он всё ещё чувствует их, как клеймо. Он не может проецировать свою потребность в прикосновениях на Гоуста, это несправедливо. По отношению к любому из них. Соуп отмахивается, делает вдох и следует за ним. Они проводят день вместе, но порознь, несинхронно, почти не разговаривая, находясь в пространстве друг друга, но отдельно. Гоуст, как правило, является заземляющим фактором, но здесь его нет совсем. Если бы Соуп не думал о сегодняшнем утре, он бы спросил его, в чем, черт возьми, его проблема, но он так же, если не больше, не в себе. Несмотря на странное настроение, он разочарован, когда Гоуст не приходит в общую комнату. Он забывает об этом, когда палец прижимается к его заднице, не толкая, а просто прижимаясь. Выжидая. Соуп вскакивает с места, бормочет что-то невнятное Газу и направляется в свою комнату быстрее, как только он мог. Он не бежит, но почти близок к этому. Он входит, закрывает дверь и выдыхает, снова мокрый, как этим утром, и — блять. Соуп надеется, что это значит то, что он думает. По пути к кровати он сбрасывает джинсы, падает лицом вниз и не переворачивается. К концу он рыдает в подушку, лицо мокрое от слёз и слюны, представляя, как парень наваливается на него и держит, пока безжалостно трахает. Властно, если так можно описать ощущение от члена. Соупу даже не нужно прикасаться к себе, он откидывается на спинку дивана, отталкивая фантом, и трётся членом о простыни, кончая так сильно, что ему приходится кусать подушку, чтобы не издавать слишком много шума. Парень следует за ним, как будто ждал, сдерживаясь, и этого достаточно, чтобы Соуп снова кончил. Наверное, так и было бы, если бы это не было в третий раз за сегодняшний день. Он хнычет в подушку, пытается успокоиться, пытается сдержать рыдания, когда парень выходит из него, и без сомнения понимает, что не должен был делать эту дырку. Он чувствует себя опустошённым, он хочет большего, ему нужен тот, кто так его трахнул. А еще ему нужно поменять простыни.

***

— Ты уже пробовал это? Гоуст не пугается, но бросает на Газа предупреждающий взгляд. Это не работает, и Газ садится напротив него. — Это хорошо, да? Я никогда не чувствовал ничего подобного. Слишком много информации. И все же. — Это…странно. Магия сильна , — говорит он, не смущаясь, но не желая вдаваться в подробности. Газ приподнимает бровь. — Конечно. Ты уже выяснил, кто это сделал? Гоуст качает головой. Он был более чем немного рассеян, сбился с пути. Границы между тем, что он должен делать, и тем, чего он хочет, размываются, а затем исчезают. Выяснить это должно быть его первоочередной задачей, но это означает сдать его — и мыло — в соотвествующие органы. Это ради безопасности, но Гоуст не может отрицать, что это далеко не то, чего он хочет. — Ты почувствовал покалывание? Есть ли другие побочные эффекты? — Покалывание? Нет, точно нет. Я имею в виду, это что-то особенное, но в основном из-за того, насколько это реально, — теперь Газ выглядит немного смущённым. Гоуст не может его винить. Он снова говорит, прежде чем Гоуст успевает. — Как ты думаешь, у него есть ЗППП? Мне стоит пройти обследование? — Не такое покалывание, блять. Как кусок мыла может…неважно, — Гоуст на мгновение закрывает глаза, отгоняя нарастающую в висках головную боль, и делает вдох. — Значит, никаких побочных эффектов. Ты слышал, чтобы кто-нибудь говорил об этом или о том, где они это нашли? — Просто ещё одна жалоба на то, что оно исчезло. Я думаю, что однажды оно просто появилось в душе, никто не знает, кто его туда положил. Если вообще кто-то? Это магия, может быть, оно просто материализовалось, — Газ взмахивает руками, шевеля пальцами. Магия. Не знает, как это работает, но Гоуст не собирается объяснять. — Держи меня в курсе. Газ кивает, и вид у него довольный, но Гоуст понимает, что если он найдёт какую-нибудь информацию, то расскажет ему. — Итак, сколько раз? Гоуст позволяет своему взгляду говорить за него, предупреждая больше, чем подразумевая, и Газ не выглядит впечатлённым, но и не настаивает. Хороший мальчик. Он задаётся вопросом, что это значит: то ли Газ не почувствовал искру, то ли просто не заметил. Ему нужна зацепка. Что-то, за что можно ухватиться, прежде чем он окончательно откажется от поисков. Если он расскажет об этом Прайсу, то ему придется вернуться к заданию, и он оставляет этот вариант открытым. Позже, если ему придется или если у него будет что-то, что докажет, что он не сошел с ума. Кроме самого мыла; о том, чтобы отдать его, не может быть и речи, пока он не узнает больше. Гоуст подслушивает разговор двух мужчин о мыле по пути на ужин, направляясь в противоположную сторону, и молча следует за ними. Как и сказал Газ, они сожалеют о его потере, гадают, у кого оно, вспоминают, как хорошо было, когда оно было у них. Ничего полезного. Он пропускает ужин — может перехватить что-нибудь попозже — рядом со своей комнатой, разочарованный отсутствием прогресса, но так же довольный этим. Не обращает внимания на мыло, которое, чёрт возьми, зовёт его, чтобы он подумал. Это не его работа — разбираться в таких вещах; он здесь для того, чтобы нажать на спусковой крючок. Но в его прицеле ничего нет, и никто не указывает ему цель. Он хватает мыло со стола просто для того, чтобы подержать его в руках, как будто прикосновение к нему даст ему то, что ему нужно. По крайней мере, укажет направление. От этого его рука начинает покалывать и потеть, как и раньше, а внизу живота разливается тепло, словно рука на поясе. Как будто это дразнит его, подзадоривает. Гоуст качает головой: конечно, это магия, но она не способна на большее, чем быть, по сути, прославленной секс-игрушкой. Это не мешает ему положить руку поверх неё или опустить пальцы вниз, чтобы погладить волосы у основания члена, когда тот твердеет. Или расстегнуть ширинку, чтобы освободиться, когда он возбуждается, хотя он ещё даже не прикоснулся к мылу. Не так, как оно того хочет. Гоуст держит его в одной руке, поглаживая себя другой, отказывая им обоим, пока не теряет контроль. Он знает, что должен предупредить хозяина, но плюёт в него, наполовину в него, наполовину себе в руку, и подносит его к своему члену. Трётся о него, пока не появляется пена, снова плюёт, толкается внутрь. Она раскрывается для него, легко и охотно, и Гоуст держит брусок ровно, пока он вставляет в неё. Сильнее, когда дырочка притягивает его глубже, бёдра отрываются от стула, и он притворяется, что парень сидит у него на коленях, прислонившись спиной к груди Гоуста, пока тот его трахает. Он почти чувствует, что тот рядом с ним, и вымещает на нём своё разочарование. Трахает его, пока тот не кончает на члене Гоуста, продолжает, пока ноги не начинают дрожать, а бёдра не устают от усилий, желая сдержаться, желая отпустить себя. Он продолжает сжиматься вокруг него, подбадривая, и Гоуст больше не может сдерживаться, он входит в него, глубоко заполняя, грудь вздымается, он чувствует, как сперма стекает по его члену, и видит, как она падает на стол и на пол. Он медленно выходит, более осторожно, чем входил, и жалеет, что не может проверить его. Гоуст использовал мыло так, будто это просто дырка, в которую можно засунуть член, хотя знал, что это нечто большее. Впервые он не уверен, что хочет узнать, кому оно принадлежит. Это означало бы не только конец, но и необходимость признаться в содеянном. Оставить мыло себе было ошибкой, а использовать его — ещё одной. Не останавливаясь после того, как он забьет первый, последний гвоздь в свой гроб.

***

Соуп считает, что ему повезло, что он проходил мимо туалетов, когда незнакомец, чёрт возьми, плюнул на него. Не повезло в том, что он был не один, когда это случилось; Газ был рядом с ним, и Соуп чуть было не сбил его с ног, когда резко развернулся в сторону туалета. Он едва успел закрыть за собой дверь кабинки, как Газ последовал за ним, и его ноги появились на полу с другой стороны. — Ты в порядке? Опять живот? — Газ, приятель, если ты не хочешь, чтобы я громко облегчаюсь, тебе лучше уйти. — Соуп стискивает зубы и стонет, когда парень снова плюет и входит в него, и его голос звучит напряженно. — Принято. Ухожу. Соуп не может сдержать звук — смущающе высокий — прежде чем шаги затихают и дверь захлопывается, но он может позаботиться о Газе позже. Он опускает сиденье, чтобы сесть на него, ноги уже не держат его, он расстёгивает джинсы, чтобы подрочить в такт грубым толчкам. Парень злится, как будто использует Соупа, чтобы выплеснуть своё разочарование, неумолимо и ослепительно хорошо. Он быстро кончает, едва успевая отвести руку от груди, и парень ни на секунду не останавливается. Соуп пытается подбодрить его, пытается донести до него, что он может справиться, что он хочет всего, что тот может предложить, что он хотел бы просто сказать ему. Он не знает, дошло ли до него сообщение, но как раз в тот момент, когда он думает, что, может быть, не выдержит, что он слишком чувствителен и измотан, что он всё ещё полувозбуждён и истекает влагой на руку, фантомный член наконец глубоко входит в него и извергается. Мужчина медленно выходит, по-видимому, стараясь не кончить, и Соуп откидывается на спинку унитаза. Он жалеет, что это не парень, кем бы он ни был, а холодный фарфор, прижатый к его спине. Он присоединяется к Газу в столовой, как только убеждается, что ноги его слушаются, и садится напротив него, рядом с Прайсом. Гоуста нет, но это неудивительно: он не любит толпу. — Вам лучше, сержант? — Прайс спрашивает, стоя рядом с ним. Спасибо, Газ. — Да, я уже избавился от этого. — Он запихивает в рот вилку с картошкой, чтобы не встречаться взглядом с Газом, и игнорирует его, не притворяясь, что это не так. — Ты постоянно болеешь, тебе не кажется, что нужно провериться? Он не выглядит обеспокоенным; похоже, он просто хочет узнать подробности. То, что он всё ещё наслаждается оргазмом и, вероятно, выглядит совсем не больным, не помогает Соупу. Просто нужно быть осторожнее с тем, что здесь подают. — Соуп указывает на их еду. На самом деле довольно вкусно, учитывая, что повара кормят сотни людей три раза в день. Немного пресновато, конечно, но Соуп не жалуется. — Он прав, ты нечасто болеешь. Не из-за еды, и ни у кого из нас не было с этим проблем, — отмечает Прайс. Мыло поджимает губы, Гэз приподнимает бровь. — Я пойду завтра, если это повторится. — блять, он надеется, что это повторится, но желательно не в присутствии Газа. — Хочу быть уверенным, что ты так и сделаешь, тебе нужно поддерживать свои силы. — Ценю вашу заботу, капитан. — он кивает. Газ совсем не убеждён, но он опускает это. Подразумевается «пока что», но Соуп перейдёт этот мост, спрыгнув с него и плывя так, словно от этого зависит его жизнь. Гоуст присоединяется к ним в общей комнате позже, когда всё возвращается на круги своя — для него. Они смотрят повтор какого-то шоу, которое, кажется, всегда идёт по одному и тому же из пяти эпизодов, играют в видеоигру, а Соуп не перестаёт думать о том, у кого его мыло. Позже той же ночью, когда он уже засыпал, на кулаке остались следы от зубов, с помощью которых он пытался сдержаться. Спать в одиночестве внезапно ощущается как одиночество, но это единственный вариант, который у него есть. Газ, наверное, не горит желанием обниматься.

***

Гоуст не мог остановиться, поздно ночью, в одиночестве в душевой, с мылом в руке, вопреки здравому смыслу. Его притяжение сильно, а он — не слаб. Но слаб перед ним. Ним. Он сталкивается с Газом, когда выходит из спортзала, и Соуп врезается в него, когда тот останавливается, чтобы поздороваться. — Лейтенант, можно вас на пару слов? — Взгляд Газа скользит по Соупу, когда тот появляется из-за спины Гоуста. — Или позже, не важно. Это звучит важно; Газ обычно не встаёт в такое время, не говоря уже о том, чтобы искать Гоуста, чтобы поговорить с ним. Соуп, похоже, думает точно так же. — Нет, я всё равно проголодался, увидимся за сосисками, — он улыбается им, его волосы всё ещё влажные после душа, и Гоуст почти не замечает, что он уходит в сторону казарм, а не в столовую. Снимает спортивную форму. Переключает внимание на Газа, ждёт. — Ладно, так что же. Ты заметил в нём что-нибудь странное? — Газ всё ещё смотрит на удаляющуюся спину Соупа, а Гоуст оглядывается через плечо. По большей части он старается ничего не замечать в Соупе. — Нет, а что? — Надеюсь, это ничего не значит. Но он продолжает говорить, что болен или устал, и я думаю, что дело не только в этом». Гоуст вспоминает последние несколько дней, но ничего особенного не происходило. Он пропустил тренировку, ушёл с собрания пораньше, но это не вызвало у него особого беспокойства. — Я уже спрашивал его, он не пользовался мылом. — Он так или иначе никогда не говорил об этом, но Соуп не постеснялся бы сказать ему, если бы пользовался. Скорее похвастался бы, чем солгал. Газ корчит рожу, как будто ему неприятно, и пытается выдавить из себя что-то вроде гримасы, чтобы не показывать, что ему неприятно. — Верно. Я имел в виду, что, может быть, он тот самый? — Тот самый. Ты думаешь, его создал Соуп. Нет никаких доказательств. Ни одного. Это означало бы — нет. Соуп не похож на человека, который настолько отчаялся, что не только вырезал в куске мыла дырку, чтобы дрочить, но и наполнил его таким количеством чистого желания, что он мог бы творить магию. — Без понятия, но всё, что я знаю, - это то, что он ведёт себя странно с самого начала, — Газ наконец-то смотрит ему в глаза, и, хотя Гоусту не нравится его теория, он видит, что Газ так же обеспокоен последствиями, как и он сам. — Ты видел его…реакцию? — Нет! Ничего подобного. Может быть? — Он на мгновение задумывается. — Ты был в комнате в первый раз. Наверное, это ничего не значит, просто забудь, что я это сказал. Гоуст должен был знать, что, когда он попросил Газа держать ухо — или глаз — востро, тот не отнесётся к этому легкомысленно. Он никогда не думал, что это может быть кто-то из своих. Это не доказательство, далеко не доказательство, но он не может это игнорировать. — Ты же знаешь, что это означало бы, что ты трахнулся с ним, верно? — Если я и сделал, то и ты тоже, — теперь Газ улыбается немного смущённо, но всё равно весело. Гоуст не может сказать, что чувствует то же самое. — И половина базы тоже. Это должно было быть шуткой, лишь небольшим преувеличением, но если это правда…Что-то острое колет его под ребра, заставляет расправить плечи, чтобы вытолкнуть это наружу. — Как я уже сказал, скорее всего, это ничего не значит. Просто подумал, что ты должен знать. Гоуст кивает; уходит. Газ уходит. Чувство никуда не уходит. Он мог бы просто спросить, поговорить с ним. Это могло бы показаться странным, но Соуп бы отшутился, правда это или нет. Другой вариант хуже: попытаться вызвать у него реакцию. Это не оставило бы места для сомнений, но сомнения — это всё, что у него есть. Можно было бы заставить Газа сделать это, трусливый выход. Он этого не сделает. Гоуст все еще обдумывает что-то — откладывает это на потом — когда присоединяется к Соупу на тренировочном поле. Он выглядит так же, как и всегда, в нем нет и намека на магию, но, опять же, обычно ее и нет. Желание трансфигурации почти случайно. Не случайно, но, судя по ограниченным знаниям Гоуста, ничто не указывает на то, что кто-то способен на это. И это не повторяется, хотя в тот раз, когда он подошёл близко, это было невозможно. По крайней мере, в одном он не сомневается: Соуп не представляет опасности. Это не похоже на прошлый раз. Даже если это не Соуп, тот, кто это сделал, не руководствовался насилием или яростью. Гоуст мог бы оставить всё как есть, выбросить кусок мыла и забыть обо всём, что произошло. Отказ. Он слишком пристально наблюдает за Соупом, когда тот говорит, отдавая распоряжения новичкам. — Видишь что-то, что тебе понравилось, лейтенант? — Просто удобное место, чтобы отдохнуть глазами, не бери в голову. Гоуст не прикасался к мылу с тех пор, как в последний раз видел его, и Соуп задаётся вопросом, стал бы он вести себя по-другому, если бы прикоснулся. Он такой же, как всегда, ему быстро становится скучно, он немного непрофессионален, но хорошо справляется со своей работой. Беззаботные шутки и прикосновения в пространстве Гоуста, морщинки в уголках глаз, когда он считает себя смешным. Ничего необычного. — Рад быть полезным, сэр. — Сосредоточься, Джонни. Он рассказывает Соупу столько же, сколько и себе, но он не может позволить себе отвлекаться. Если Соуп создал дырку, и это он прикасался к ней — это недопустимо. Соуп доверяет ему, а Гоуст никогда не сможет посмотреть ему в глаза, после того, что он сделал. Он не сомневается, что ему понравилось, но он бы не стал этого делать, если бы знал, что это Гоуст.

***

Соуп не знает, что изменилось, но парень не прикасается к нему весь день. Он говорит себе, что, может быть, он занят или что-то пошло не так, и ему нужен перерыв, — хотя он трахал его так, будто мог заниматься этим весь день, — вместо того, чтобы думать, что он насытился. Что, может быть, он выбросил брусок и всё закончилось. Никакого прикосновения не последовало, даже если он засиживался допоздна в ожидании, Соуп засыпает, почти без сил, c комком разочарования в горле.

***

Самоограничение заводит его так далеко только тогда, когда у него нет ответов. Гоуст приносит мыло в спортзал, надежно спрятанное в его сумке. Соуп всегда принимает душ, только когда никого нет рядом, но это даёт ему возможность проверить. Если он прикоснётся к нему, а Соуп отреагирует, он поймёт и остановится. Соуп никогда не узнает, а Гоусту придётся с этим жить. Они тренируются, и Гоуст старается не смотреть на него, но Соуп взволнован, чего обычно не бывает так рано утром. Он поднимает тяжести, огрызается на Гоуста, когда тот предлагает спарринг, он не шутит. Это плохая идея. Соуп уходит первым, топая в раздевалку, как будто Гоуст слишком часто его трогал, хотя он ни разу его не тронул, и Гоуст следует за ним. Это плохая идея. Он достает брусок из сумки, пряча его в руке, не обращая внимания на искры, которые пробегают по его руке, более сильные и интенсивные, чем обычно, и, как всегда, занимает дальнюю кабинку. Надел балаклаву; просто ополоснулся. Гоуст наблюдает за ним краем глаза; он сердито проводит рукой по волосам, подставляет лицо под струю, чтобы смыть пену, и смачивает кусок мыла. Никакой реакции. Он хочет почувствовать облегчение, но этого недостаточно. Мыло словно гудит у него в руке, мощно, притягательно, заставляющее его попробовать, хотя он и не хочет; незнание — блаженство. Гоуст вздыхает, выдыхает и прикасается пальцем к ободку, не сводя глаз с Соупа. Он делает паузу, затем продолжает намыливаться. Неубедительно. Последний шанс отступить, забыть обо всём, притвориться, что Газ никогда не поднимал эту тему, избавиться от мыла, простить себя. Он проводит пальцем по дырочке, спрашивая, как будто любой ответ, который он получит, решит проблему, а не усложнит её. Соуп не реагирует, но брусок под его пальцем дрожит, и Гоуст игнорирует то, как реагирует его член. Он проникает пальцем внутрь, осторожно, но не слишком, ища то место, которое, как он знает, ему нравится. Соуп издаёт едва слышный, приглушённый стон, когда находит его, и это сразу же возбуждает Гоуста. Блять. Дырочка, Соуп, дёргается на его пальце, когда он делает паузу, и Гоуст делает это снова, потираясь о неё, вводя второй палец, пока Соуп не издаёт ещё один тихий, сдавленный звук. Он встречается взглядом с Гоустом через перегородку, бросает быстрый взгляд, слегка краснеет, а затем отворачивается и снова моет голову шампунем. Гоуст не перестаёт ласкать его, не хочет выдавать, что это он — что он знает — и всё это время чувствует себя ужасно. Его член пульсирует между ног, твёрдый как камень, даже несмотря на то, что это Джонни. Из-за этого. Он не должен. Он не хочет. Но он хочет войти, заставить его почувствовать, как сильно он его хочет, заставить его обвить его руками, заставить его почувствовать то же отчаяние, что и Гоуст. Вместо этого он продолжает ласкать его, наблюдая за ним, желая снова услышать его. Хочет, чтобы он повернулся, чтобы Гоуст мог видеть его лицо, наблюдать за выражением его лица, пока он сдаётся. Рука Соупа опускается с его волос, и это движение невозможно не заметить, даже если он явно старается не делать этого очевидным. Он дрочит. Гоуст не справляется, ему приходится держать ствол, чтобы продолжать дрочить, но, возможно, ему достаточно видеть, как дырочка Соупа сжимается вокруг него. Это не так. Он позаботится о том, чтобы Соуп никогда не узнал, что это был он, но он не может сдержаться. Он слишком сильно этого хочет, чтобы думать. Он вытаскивает пальцы и заменяет их своим членом, и Соуп вздрагивает в кабинке, опустив голову, обнажив шею и плечи. Рука работает быстрее, когда Гоуст начинает трахать брусок, его. Они стоят спина к спине, между ними три душевые кабины, но Соуп так близко, что Гоуст почти чувствует вкус воды на его шее, ощущает её на своих губах. Он немного меняет угол, делает толчки глубже, и Соуп тихо стонет, едва слышно из-за шума воды. Он быстро оглядывается через плечо, а Гоуст притворяется, что не наблюдал за ним всё это время. Его уши порозовели, шея начинает краснеть, и Гоусту хочется укусить его. Впиться зубами, чтобы не осталось никаких сомнений в том, кто заставляет его чувствовать себя так. Заявить на него свои права, как он сделал с мылом. Гоуст хватается за стену кабинки, чтобы не упасть и использовать её как опору, потому что он не может схватить Соупа, не может притянуть его к себе за член и вколачиваться в него сильнее, каждым толчком проникая до основания, глубже, если бы мог. Соуп принимает всё, что он может предложить, с его губ срываются тихие стоны, вероятно, он думает, что Гоуст его не слышит. Или ему всё равно. Черт. Он резко входит в неё, говоря: Сделай это. Кончи для меня. Соуп ахает, выгибает спину, крепко обхватывая его, сжимается вокруг него, словно пытаясь впустить его как можно глубже, Гоуст не видит этого, но чувствует, что Соуп подчиняется. Трахает его, пока Соуп не наклоняется вперёд и не упирается головой в руку, а его дырочка всё ещё подрагивает от послеоргазменных сокращений, словно он просто принимает его. Гоуст не сдерживается, не останавливается, даже когда от его силы трясётся кабинка, а ткань балаклавы, зажатая в зубах, не даёт ему издавать звуки. Он продолжает, когда кончает, его член пульсирует, обильно извергаясь в Соупа, но также на стену, плитку, его руку. Он медленно выходит и выключает душ, притворяясь, что не замечает, что Соуп даже не способен притворяться, будто ему просто нужно долго мыться. Гоуст сделал это с ним. Он хочет открыть дверь кабинки и прикоснуться к нему, он хочет извиниться. Он хочет сделать это снова. Вместо этого он уходит.

***

Соуп молится, чтобы Гоуст не заметил того, что он только что сделал. То, что он и незнакомец сделали, хотя для Гоуста это выглядело так, будто он дрочил сам, а не — наконец-то — трахался до тех пор, пока ему не показалось, что он вот-вот заплачет. Снова. Он почти уверен, что не был тихим, но Гоуст ничего не сказал, когда он ушёл одеваться. Может, из вежливости, а может, и нет. Гоуст любит дразнить его, невозмутимый, но самодовольный, и не упустил бы такой возможности, но, возможно, ему было слишком противно такое говорить. Даже если бы Гоуст заговорил во время этого, он не уверен, что остановился бы. Блять, он уверен, что не остановился бы. Не его вина, что Гоуст решил не торопиться сегодня, когда обычно он входит и выходит за две минуты. Однако что-то не так, когда Гоуст почти не смотрит на него всё утро, а его предложения ещё короче, чем обычно. Он преграждает ему путь, когда Гоуст пытается уйти после того, как они распускают новичков. — Послушай, я извиняюсь за то, что дрочил, можем мы просто двигаться дальше? Они стоят слишком близко; Соуп встал между закрытой дверью и Гоустом. Который не отступил, а смотрит на него сверху вниз. — Ты сам стоишь у меня на пути, — замечает он, когда Соуп тоже не двигается. Не то чтобы он мог, когда взгляд Гоуста приковывает его к месту. Не то чтобы он действительно этого хотел. — Я не хотел этого, и ты мог бы уйти. Что-то меняется в глазах Гоуста, он моргает, но это не поражение оттого, что Соуп бросает это ему в лицо, а явное возведение стены. Противоположно тому, к чему стремился Соуп. — Я не сержусь на тебя. А теперь отойди. Он, кажется, блядски зол. Соуп остаётся на месте. — Я сказал, подвинься, — Гоуст не прикасается к нему, хотя легко мог бы. Соупу хотелось бы, чтобы он это сделал. Ему не стоит бросать ему вызов, когда напряжение уже наполняет воздух вокруг них, ощутимое и заставляющее кожу покалывать, но если Гоуст не примет его извинения, возможно, он вступит в драку и выпустит пар. Из-за дрочки. Ебанный Иисус. — Это приказ, сэр? - спросил Соуп. Гоуст прищуривается. — Если тебе это необходимо. Соуп подавляет дрожь. Это похоже не столько на драку, сколько на то, что он не должен был проворачивать с Гоустом. Он отступает в сторону, они сталкиваются, а затем Гоуст выходит за дверь и идёт по коридору. Соуп делает глубокий вдох, выдыхает, делает ещё один вдох и проводит рукой по волосам. Он опускает руку, чтобы сжать себя, как раз в тот момент, когда палец касается его задницы, и, черт возьми, да, пожалуйста. Призрачное прикосновение исчезает и больше не возвращается.

***

— Ты выяснил, это он? Газ подходит к нему, пока Гоуст обдумывает свои варианты. Их всего два, и ни один из них не является тем, чего он хочет. Отвечать Газу он тоже не хочет, но его молчание говорит само за себя. Похоже, Газ очень хочет узнать все подробности, и ему физически больно сдерживаться. — У тебя есть один вопрос. Он тут же оживляется, и если бы Гоуст не был в плохом настроении, он бы отнёсся к нему чуть добрее. — Хорошо. Каким образом? — А ты сам как думаешь? Газ смотрит на него. Он слишком много знает для своего же блага или для блага Гоуста, если уж на то пошло. — Ты мог бы просто спросить его, Господи. Что он сделал? — Я сказал "один". Этого достаточно. Он не обращает внимания на то, что Газ искренне дуется, моргая на него большими глазами, и смотрит вперёд, как будто Газа там нет. — Он отреагировал, когда я прикоснулся к нему. Но он не знал, что это я, поэтому он… — Гоуст обрывает себя, он уже сказал более чем достаточно. — Ты там?!...— Газ оглядывается, шокированный собственной громкостью, и убавляет ее, когда заговаривает снова. — Как он может не знать? — Я не знаю и не собираюсь ему говорить. Если он узнает, я скажу, что это был ты. Ему не нужно угрожать Газу, не в последнюю очередь потому, что он доверяет ему и знает, что тот будет держать язык за зубами. — Не могу поверить, что мы оба его трахали, — смеётся Газ, но Гоусту совсем не весело. — Он не знал, что это мы. Это нарушение доверия. Улыбка Газа исчезает, и он внезапно становится серьёзнее, чем был на протяжении всего разговора. — Он создал магическую дыру славы, и неудивительно, что её использовали. Не думаю, что ему есть до этого дело, приятель. Это… Гоусту в голову не приходило. Ему не становится легче от мысли о том, что Соуп предлагает себя всем подряд. Он не принадлежит ему — даже не принадлежит Соупу, — но это тяжело давит на его грудь. Что Соуп так отчаянно хотел, чтобы его коснулись, что ему нужна была магия, чтобы получить это. Что он был готов получить это от кого угодно. Что он даже не рассматривал Гоуста как вариант. Он был так сосредоточен на том, кто это сделал, что забыл о том, почему это произошло. — М-м-м. Давай, скажи ему, что ты тоже это сделал, и посмотри, как он отреагирует. — Слова Гоуста звучат резче, чем он хотел, после более долгой паузы, чем он рассчитывал, и он закрывает глаза, осознавая свою ошибку, прежде чем открыть их и взглянуть на Газа. Газ не упустил этого. Судя по его лицу, он не упустил — или, скорее всего, правильно угадал — и предыдущие мысли. — Ты ревнуешь. Он таков. Он так ревнует, что это жжёт его изнутри, поднимается по горлу и обжигает заднюю часть языка. — Это не имеет значения. Джонни не представляет угрозы, всё кончено, — отпусти это, блять. — А что, если он сделает ещё одну? — Газ поднимает вопрос, который он не рассматривал, и не в первый раз. Гоуст откашливается. — Думаю, он уже наелся. Надеюсь. Газ ухмыляется так широко, что это должно быть больно, и Гоуст готовится к тому, что будет дальше. — Держу пари, ты хорошо наполнил его. Он стонет, Газ ухмыляется ещё шире, и теперь угроза насилия становится реальной. — Ты даже не услышишь выстрела, прежде чем упадёшь. — Да, ты настоящий страшила, лейтенант, — он всё ещё смеётся, и Гоуст позволяет ему это. По крайней мере, один из них хорошо проводит время. Однако этот разговор не выходит у него из головы весь день. Газ и его проницательность усложняют ситуацию ещё больше. Он не из тех, кто любит поговорить, но ему хотелось бы просто поговорить с Соупом. Если он создал артефакт от отчаяния, знал ли он об этом? Оставил ли он его намеренно, как они предположили, или это была случайность? Действительно ли ему было всё равно, кто им воспользуется, лишь бы им воспользовались? Разум Гоуст цепляется за последнюю мысль. Он не сделает этого снова. Но от мысли, что Соуп ждёт этого от него — даже если Соуп этого не знает, — у него перехватывает дыхание. Мыло лежит там, где он его оставил после того, как Джонни столкнулся с ним этим утром; он бросил его на кровать после того, как почти сдался. Он должен положить его куда-нибудь в безопасное место, где никто его не тронет. Тронет его. Это не то, чего хочет Соуп, но оставлять его в душе кажется неправильным. Они даже не знают, что ему нравится, в отличие от Гоуста. Это эгоистично, и он это знает, но если он не получит его, то почему кто-то другой должен? Гоуст засовывает его обратно в спортивную сумку, притворяясь, что не хочет сдаваться, когда оно тут же зовёт его, и обещает разобраться с ним завтра. Так или иначе.

***

— Что заползло тебе в задницу? Газ улыбается, как будто шутит, но Соуп ведёт себя как придурок. Он признает это. Прошло три дня с тех пор, как его трахнули в душе, Гоуст был там же. Может, наблюдал за ним. Наверное. Смотрел ему в спину, пока он пытался не выдать себя. Прошло три дня с тех пор, как они почти поссорились. И после этого он дразнил её, заставляя желать большего. Он понимает, что к чему, и у него отвисает челюсть — этого не может быть, это невозможно. Это невозможно, чёрт возьми. Соупу становится ясно, что он впал в ступор, когда улыбка Газа исчезает, но на его собственном лице больше стыда, чем беспокойства. Соуп прищуривается, глядя на него. — Ты знал. — Соуп не спрашивает, ответ написан у него на лице, вплоть до того, как поникли плечи Газа. — Он сказал, что это может быть опасно. Тебе всё время было плохо. Притворялся больным, что бы это ни значило, — Газ хмурится, — я думал, он просто спросит тебя. Соуп бы отрицал это до самой смерти. Гоуст знает. Знает его лучше, чем кто-либо. Мужчина в перчатках был им, а Соуп даже не подозревал об этом. Даже не рассматривал такую возможность, когда оставил мыло в душевой. Подождите. — То есть ты - то есть мы...? Газ пожимает плечами. — Однажды, прежде чем я отдал его ему. Я не знал. Это странно, но не так странно, как думал Соуп. Не то чтобы он не подписывался на это, не то чтобы они были в одной комнате. Не то чтобы в прошлый раз Гоуст смотрел на него, пока трахал на расстоянии, а Соупу так сильно хотелось, чтобы его трогали. На этот раз ему по-настоящему плохо, но не потому, что Гоуст присвоил мыло себе, а потому, что он догадался об этом и всё равно не забрал Соупа. Газ осторожно нарушает молчание, словно боясь спугнуть его. — Я думаю, он чувствует себя виноватым. Как будто он воспользовался ситуацией. — Он не… Я… — перебивает себя Соуп. — Я виноват, я оставил его. Не подумал о последствиях. Не думаю, но надеюсь, может быть. Если он честен с самим собой. — Да, я так и подумал. Но, может быть, тебе стоит сказать ему, что я делаю это не ради тебя, приятель. Это справедливо, но Соуп не знает, с чего начать. «Эй, не волнуйся, я на самом деле думал о тебе, когда был так возбуждён, что случайно создал магическую дыру, потому что мне так сильно хотелось, чтобы меня трогали». Это не очень-то легко слетает с языка. — Я не уверен, что он хочет это слышать, — вместо этого говорит Соуп, и его голос звучит жалко даже для него самого. Газ выглядит раздражённым, более чем раздражённым, он выглядит взбешённым. — Скажи ему или не говори, вам, ребята, явно нужно кое-что уладить. Я больше не собираюсь быть между двух огней. Они уже говорили об этом раньше. Соуп кивает. Ему нужно решить проблему. Каким-то образом. Он этого не делает. Соуп задумался, пытаясь найти способ дать Гоусту понять, что он знает, что он не против, что ему нравится это, что он хочет большего, если Гоуст предлагает. Даже просто через мыло. Слова не идут на ум. Ничто из того, что он хочет сказать, не кажется тем, что он должен сказать, но как только он открывает рот, он понимает, что скажет слишком много. Это происходит в любом случае. Гоуст прижимает его к ковру, выкрутив руку за спину, и наклоняется над ним, упираясь коленом в позвоночник. — Ты хочешь еще? Соуп возбуждается, ничего не может с собой поделать после недели, когда его никто не трогал, кроме него самого, и он думает о том, как Гоуст трахал его каждый раз, и это срывается с его губ, прежде чем он успевает их закрыть. — Черт возьми, да, что угодно. Гоуст не отпускает его. Соуп не хочет, чтобы он уходил. — Просишь об этом, Джонни? — его тон изменился почти так же мгновенно, как Соуп втирается в коврик. Они уже танцевали этот танец раньше, скрывая его за подшучиваниями и шутками, и Соуп притворялся, что не имел в виду ничего такого. Гоуст использовал свой голос как оружие. Это было не по-настоящему. Не для Гоуста. — Если ты этого хочешь. Гоуст выкручивает руку, Соуп стонет. — Я хочу, чтобы ты это сделал. Слезы, выступившие на его глазах, вызваны не болью, и Соуп не утруждает себя тем, чтобы их смахнуть. Гоуст всё равно их не видит. — Пожалуйста. Я скучаю по тебе. — он не это хотел сказать. Он почти рад, что сказал это, пока Гоуст не отпрянул, как от огня, так быстро, что Соуп всё ещё чувствует его руку на своём запястье, когда Гоуст уже стоит. Соуп переворачивается, и Гоуст инстинктивно помогает ему подняться, но его взгляд холоден, когда Соуп осмеливается посмотреть ему в глаза. — Ты в курсе. — Ты тоже. Гоуст не отпускал его руку, но теперь опускает её. — Я не думал, что это твоё. Ты. Я бы не стал, если бы знал. Слова ранят, но Соуп не собирается так просто сдаваться. Не после всего, что было. — Ты сделал это. В то утро ты знал, что это я, но всё равно трахнул меня. И ты хотел сделать это снова после. Я почувствовал это. Гоуст впервые отводит взгляд. — Я не должен был этого делать. — Я хотел, чтобы это был ты. Был рядом, и я хотел, чтобы это был ты, — это слишком, но Соуп не может остановиться, — я хотел, чтобы это был ты.

***

Гоуст оглядывается на него, услышав эти слова. Соуп загадал желание. — Когда ты его создал. — Ты был мне нужен. И сейчас нужен. Он протягивает руку, и когда его ладонь обхватывает челюсть Соупа, по его руке пробегают те же искры. Он не вздрагивает. Соуп тянется к нему, его глаза так ярко горят, что прожигают его насквозь, и Гоусту приходится наклониться, чтобы поцеловать его, забыв, что на нём балаклава, которая разделяет их. Соуп целует его в ответ, как будто балаклавы нет, их губы встречаются, как будто между ними нет ткани, он дышит ему в лицо, и Гоуст тянет его в раздевалку. Это недостаточно уединённое место для того, чего он хочет. Ему всё равно. Их одежда падает на пол между дверью в раздевалку и душевой кабиной, и Гоуст заталкивает его в кабинку, протискиваясь мимо Соупа — к холодной плитке — чтобы включить душ. Струи едва не попадают на них, ледяные капли падают на кожу, и они оба на мгновение замирают на месте. Гоуст стягивает с себя балаклаву — последний предмет одежды, разделяющий их. Если он и доверяет кому-то настолько, чтобы сделать это, то это Джонни. Он заходит под воду, которая всё ещё немного тёплая, но он не вздрагивает от холода, а просто позволяет ей стекать по нему, пока ждёт Соупа. Ждёт, чтобы убедиться. Соуп притягивает его к себе, широко раскрыв глаза, такие чертовски голубые, прежде чем закрыть их, и запускает руку в волосы Гоуста, чтобы притянуть его к себе. Гоуст целует его. Целует его, пока тот не начинает задыхаться, целует его ещё сильнее, облизывает его рот, зубы, пробуя его на вкус, как будто хочет съесть. Соуп прикусывает его губу, резко, слишком сильно и невероятно, и Гоуст прижимает их тела друг к другу. Они подходят друг другу, как будто созданы друг для друга. Дверь в раздевалку с грохотом распахивается, и они замирают, встретившись взглядами, прежде чем Гоуст отступает назад и выходит из кабинки. Он хватает полотенце, чтобы прикрыть лицо, и ещё одно, чтобы обернуть вокруг талии. Это не слишком помогает скрыть то, чем они занимались. Он не оглядывается на Соупа. — Э-э, ребята, вы там? — Газ говорит из-за двери, но не входит. Того, что он увидел, их разбросанную одежду, ему более чем достаточно, чтобы сделать выводы. Гоуст собирается убить его, медленно. — Чего ты хочешь? — Прайс вызвал нас. Комната для совещаний. Гоуст слышит, как он уходит, и слышит, как Соуп выключает душ. Гоуст старается не оглядываться на него, но всё равно оглядывается, а затем его оттесняют к противоположной стене. Он позволяет ему это делать. Не смог бы устоять, если бы захотел. Нет, легко мог бы, но, конечно, не делает этого. Соуп натягивает полотенце на лицо — не до конца, а так, чтобы оно закрывало их обоих, — и прижимается губами к челюсти Гоуста, к его шее, а затем снова к губам, чтобы поцеловать его. Он всё ещё возбуждён и прижимается бёдрами к голому члену Гоуста, который лежит на мягком полотенце, а Гоуст — по другую его сторону. Гоуст прерывает их поцелуй. — Джонни, у нас нет времени. Потом. — Прайс может подождать. Сделаем это быстро, ладно? Он опускается на колени и стягивает с Гоуста полотенце, позволяя ему упасть на пол. Они полностью обнажены, и не только в этом смысле; они голые и открыты для всех, кто может войти. Только лицо Гоуста скрыто, но не от Соупа, который смотрит на него снизу вверх. Он облизывает член Гоуста, и Гоуст запускает пальцы в его волосы. В таком виде Соуп выглядит потрясающе: розовый язык высунут, влажные ресницы на мокрых щеках; он только что вышел из душа, но Гоуст уже представляет, как заставит его плакать. И когда Соуп моргает, запрокидывая голову в хватке Гоуста, приоткрыв рот, Гоуст без колебаний засовывает член ему в рот. Соуп принимает его, стонет под ним, а Гоуст хочет испортить его. — Останови меня, если это будет слишком. Соуп закрывает глаза, поднимая руки, чтобы обхватить бёдра для сигнала, и Гоуст удерживает его голову. Он старается начать медленно, но рот Соупа влажный, горячий и скользкий. Он жаждет его. Его. Гоуст трахает его, пока тот не начинает давиться, и не выходит, даже когда это происходит снова, а Соуп приспосабливается, расслабляет горло и принимает его. Его пальцы оставляют синяки на коже Гоуста, впиваясь в неё, держась. По его подбородку стекает слюна, и Гоуст проводит по ней пальцем свободной руки, а затем — почти не задумываясь — подносит его к губам и облизывает. Соуп наблюдает за тем, как он делает это с членом Гоуста в горле, снова стонет и опускает руку, чтобы подрочить, закрывая глаза, когда Гоуст резко толкается в него при виде этого. Соупа снова давится, но его рука ускоряется между его ног, и Гоуст стонет. Когда он видит Джонни таким, отчаявшимся и готовым принять то, что он ему даёт, когда он знает, что это Гоуст а не какой-то незнакомец, это одновременно успокаивает и усиливает боль в его груди. — Ты мой, — говорит Гоуст, и эти слова вырываются из самой глубины его души, словно сдавленный стон. Соуп смотрит на него влажными глазами, зажмуривается, и по его щекам катятся слёзы. Он издаёт сдавленный звук, его горло сжимается вокруг члена Гоуста, и он сильно вздрагивает, прежде чем его рука расслабляется и он кладёт её обратно на бедро Гоуста. Мокрая от спермы, она скользит по его коже, как клеймо. Гоуст отпускает его волосы, чтобы провести большими пальцами по дорожкам от слёз на лице Соупа, не вытирая их, а втирая в кожу. Он держит лицо Соупа в своих руках и входит в него сильнее, из закрытых глаз Соупа текут слёзы, и Гоуст не может сдержаться. Его бёдра напрягаются, как и всё тело, а затем он кончает, его член дёргается, и он так глубоко проникает в горло Соупа, что тот едва может проглотить первые струи. Но Гоуст облегчает ему задачу, дрочит, пока не кончает, и оставляет следы на лице Соупа, тяжело дыша и прислонившись к стене, чтобы полюбоваться видом. Джонни выглядит ужасно, его затуманенные глаза моргают, глядя на него, пока Гоуст проводит пальцем по его щеке, подбородку, шее. Слёзы, слюна и сперма смешиваются. Они вдвоём отражаются в глазах Соупа. Они просто смотрят друг на друга, пока Гоуст внезапно не вспоминает, что их ждут в другом месте. Они не сделали это быстро. К тому времени, как они добираются до места брифинга, Прайс уже более чем раздражён, а Газ старается не смотреть на них. Гоуст ничего не говорит, но Соуп бормочет что-то о том, что ему нужно принять душ после тренировки. Он всё ещё хрипит и кашляет, и Гоуст сделал это с ним. Ему даже всё равно, что очевидно, почему они так долго возились. Он хочет выбраться отсюда и сделать это снова, почти уверен, что Соуп ему позволит. Почти уверен, что смог бы заставить его умолять об этом. Прайс указывает на экран, рассказывая о миссии, Газ и Соуп внимательно слушают, как школьники, а Гоуст наблюдает за Соупом. Волосы всё ещё влажные, взгляд немного расфокусирован, рот всё ещё опух после того, как Гоуст им воспользовался. Его спортивная сумка лежит на полу у его ног — он не забросил её в комнату, потому что они и так сильно опоздали, — и Гоуст тянется к ней. Он чувствует искру ещё до того, как нащупывает мыло, и осторожно вытаскивает его, когда выпрямляется. Он держит его на коленях под столом, смотрит на Прайса, краем глаза следя за Джонни. И проводит пальцем по дырочке. Соуп напрягается, бросает на него взгляд, который должен быть предупреждающим, но воспринимается как вызов, и Гоуст вводит в него палец. Он видит, как Соуп приоткрывает губы, раздувает ноздри, и притворяется, что по-прежнему сосредоточен на Прайсе. Это было бы убедительно, если бы он не знал лучше. Хороший мальчик. Гоуст слегка касается его; он не собирается доводить его до оргазма, не уверен, что Соуп вообще сможет снова возбудиться после того, как кончил пятнадцать минут назад, но он хочет увидеть, как тот немного поёрзает. Хочет увидеть, как его уши снова покраснеют. Он вытаскивает палец. Соуп смотрит на него, и это вовсе не предупреждение. Он не умоляет, пока нет, но Гоуст дразнит его дырочку, и Соуп ёрзает на стуле, словно пытается прижаться к ней. Он даёт ему то, о чём тот просит, медленно и уверенно трахает его пальцем, но не настолько, чтобы возбудить. Он старается не двигать рукой слишком сильно и не привлекать внимания к тому, что он делает, и не тереться о себя, пока играет с Соупом. Ни один из них не отводит взгляда. Соуп сглатывает, и он смотрит, как двигается его горло, хочет обхватить его пальцами и прижать к себе. — Извини, я тебе не надоел? Из-за того, что Прайс его перебил, Соуп резко выпрямился в кресле, в котором сидел, ссутулившись, как будто его внимание не переключалось ни на секунду, и его уши покраснели. Он откашливается, но его голос звучит не лучше, чем раньше. — Нет, сэр. Гоуст тоже отворачивается от Прайса, но не упускает из виду осуждающий взгляд, которым его одаривает Газ. Он бросает мыло обратно в сумку; он получил то, что хотел. Остальное может подождать. Даже если он так возбуждён, что хочет трахнуть Соупа прямо здесь, перед ними, через стол. «Позже» не наступает; через два часа они уже в воздухе и на задании, и нет времени ни на что, кроме как посмотреть на Соупа, когда тот раздвигает ноги напротив него в вертолёте. Дразнит его так, будто последствий не будет. И когда Гоуст находится высоко над полем, высматривая каждую цель, которую он называет, а комплименты Соупа по поводу его выстрелов становятся всё более двусмысленными. Газ делает одолжение для команды и напоминает ему, что они все его слышат, но Соуп просто отмахивается. — Почему бы ему не сказать Гоусту, что он заслуживает, чтобы ему отсосали за это убийство? Честно говоря, это недалеко от того дерьма, которое он обычно несёт, но теперь Гоусту почти удалось заставить его замолчать, будь проклята эта миссия. Он лениво размышляет о том, что он имел в виду раньше. Как часто он мог бы ставить Джонни на колени или заставлять его наклоняться, если бы относился к нему серьёзно. Они играли в эту игру несколько месяцев, если не больше. Если подумать, это началось почти сразу после их знакомства: Соуп подталкивал его, а потом отстранялся, когда Гоуст казалось, что он настроен серьёзно. Он мог бы просто сказать, но Гоуст понимает, почему он этого не сделал. И не только он. Слишком многое поставлено на карту. Но теперь, когда он знает, что может заполучить его — что он уже его заполучил, — ему ещё труднее держаться в стороне. Они на небольшой базе, отдыхают перед завтрашним переходом. Вокруг слишком много людей, чтобы уединиться, но Соуп продолжает вторгаться в его личное пространство, как будто не замечает взглядов, которые они на себя ловят. Как будто он ждёт, что Гоусту придётся что-то с этим сделать. Нажимает, не притягивая. Гоуст может нанести ответный удар. Он тоже может подождать, и он ждёт, пока большинство парней не лягут спать. Включая Соупа. Он достаёт из рюкзака кусок мыла — довольный собственной предусмотрительностью — и останавливается, проходя мимо него. Свет уже выключен, но Гоусту достаточно того, что он видит, чтобы захотеть прикоснуться к нему. Соуп лежит на животе, сжимая подушку, его волосы растрёпаны, как будто Гоусту пришлось в них покопаться. Он не будит его. Соуп не остался бы в постели, если бы знал, куда направляется Гоуст, если бы знал, что тот собирается делать, но они не могут рисковать и попасться здесь. И они никак не смогут этого сделать в замкнутом пространстве. По крайней мере, если их застанут за этим, будет выглядеть так, будто они дрочат по отдельности. Если только их не поймает Газ, но он не расскажет. Гоуст закрывает за собой дверь ванной. Она не запирается, но он не беспокоится о том, чтобы снять маску; он здесь не для того, чтобы снять маску, а для того, чтобы дать Соупу то, о чём он просил весь день. Здесь всего три душевые кабины, напротив двери, но, по крайней мере, это барьер на случай, если кто-то войдёт. Он включает одну из них, прежде чем раздеться, в основном для вида, но раз уж он здесь, то может смыть дневную грязь — на всякий случай он оставляет маску на лице — и заходит под струю. Волшебное мыло поскрипывает в его руке, и он смачивает его, хотя на самом деле в этом нет необходимости. Так оно быстрее поддаётся, но Соуп всегда легко его принимает. Гоусту хочется трахнуть его без мыла, прямо здесь, но это достаточно хорошая альтернатива. На данный момент. Он проводит головкой своего уже набухшего члена по краю, и это — Соуп — отвечает почти мгновенно. Гоуст не входит в него, пока нет, продолжает дразнить, пока не чувствует, что Гоуст пытается заставить его двигаться, и дразнит ещё больше, вынимая член и вводя вместо него палец. Если Соуп думал, что сможет толкать весь день без оплаты, то сейчас он поймёт, что это не так. Это не наказание, но и не поощрение. У Гоуста такое чувство, что Джонни в любом случае воспримет это как поощрение. И это хорошо; Гоуст может сравниться с ним, но ему нравится бросать вызов. Или преследовать. Соуп извивается вокруг его пальца, скользкое и нетерпеливое, но Гоуст пока не сдаётся. Он трахает его пальцем, пока тот не начинает сжиматься вокруг него более настойчиво, а затем ещё немного вторым пальцем. Представляет, как он лежит лицом вниз на своей койке, кусает подушку, чтобы не издавать ни звука, и трётся членом о тонкий матрас. Или, может быть, он уже трогает себя, стараясь делать это незаметно, но слишком отчаянно желая этого. Гоуст не может отрицать, что чувствует то же самое, и, учитывая риск быть пойманным, в конце концов решает дать ему то, чего они оба хотят. Он прижимает мыло к своему ноющему члену, которым почти не пользовался, пока играл с Соупом, и вводит его внутрь. Он вспоминает тихий стон Джонни, когда тот делал это с ним всего в нескольких метрах от него, и не может сдержать стон. Из-за шума воды он негромкий, но ему следует быть осторожным, если он не хочет, чтобы это закончилось без облегчения. Сначала Гоуст медленно входит в него, но быстро ускоряется, когда чувствует, что Соуп уже близок к оргазму. Дело не только в том, как его дырочка реагирует на него, он почти слышит, как Соуп умоляет его о большем. Как едва различимый голос прямо у его уха. Умоляющий. Такого раньше не случалось, но Гоуст не сомневается в этом. Не сомневается в том, что это каким-то образом реально. Он сосредотачивается на том, чтобы ответить, не зная, сработает ли это, и говорит: «Я тебя понял». И он понимает. Гоуст входит в него так, как, он знает, нравится Джонни, жёстко и грубо, заставляет его принимать это так, как он хочет. Как будто он принадлежит ему и только ему, и так оно и есть. Представляет, как он хочет поцеловать его в губы, в шею, между лопаток, и чувствует фантомные зубы на своей челюсти. Он близок к оргазму, но хочет, чтобы Соуп кончил первым, хочет почувствовать, как он кончает на его члене, хочет знать, что он пачкает его простыни, хочет снова увидеть, как он плачет. Гоуст почти уверен, что тот плачет, внезапная волна эмоций, которые он не может контролировать, накрывает его, как вода в душе, и он входит глубже, беззвучно говоря: «Я тебя получил, ты мой, я тебя получил». Соуп кончает, и образ его под собой настолько ярок, что Гоуст уверен, что это Соуп говорит ему именно то, что он представляет, а не его собственное воображение. Границы размываются, и кажется, что он прямо здесь, с ним, на нём, Соуп задыхается в подушку, когда Гоуст изливается в него, наполняет его своим членом и семенем, пока у него не остаётся ничего, что он мог бы отдать. Изображение гаснет. Гоуст не уверен, что всё это каким-то образом смылось в канализацию, но на его руке и плитке нет спермы, и он может догадаться, куда она делась. Он вздрагивает от этой мысли и убирает мыло от своего вялого члена. Он не знает, что именно изменилось, кроме того, что изменилось всё, и, более того, он слишком устал, чтобы задаваться этим вопросом. Гоуст выключает душ, вытирается, одевается и идёт к своей койке. Снова останавливается у Соупа. Тот не спит, у него мутные глаза, и он трогает его за шею. Это просто прикосновение, прежде чем он уходит, всё, что он может сделать, но Соуп обнимает подушку, всё ещё держа её так, как держал, когда Гоуст оставил его здесь. Гоусту не нужна магия, чтобы понять, что Джонни хочет, чтобы это был он; он чувствует то же самое.

***

К тому времени, как он приходит в себя, Соуп всё ещё не может прийти в себя. В другие разы всё было хорошо, но это был не просто кто-то, использующий Соупа — использующий его. Это было… он не знает, что это было. То, как Гоуст и его собственные мысли и чувства сливались воедино, показывая слишком много, но недостаточно. Сперма Гоуста всё ещё вытекает из него, липкая и подсыхающая там, где уже высохла. Он не знает, почему это произошло, и это неудобно, но это было именно то, что ему было нужно. Не совсем; ему нужно было, чтобы Гоуст был с ним, на нём, там с ним. Но это было самое близкое, чего они могли добиться здесь, и Соуп с радостью согласился бы на это, если бы это означало, что Гоуст будет с ним. Гоуст больше не пользуется мылом, как бы сильно он ни настаивал. Как бы бесстыдно он себя ни вёл. Как бы сильно Гоуст этого ни хотел, судя по тому, как он на него смотрит. Раньше такого не было, но, опять же, может, и было. Проходит три дня, и Соуп загоняет его в угол на улице, набрасывается на Гоуста и прижимает его к стене, как будто Прайса и Газа нет рядом. Он не останавливается, продолжая толкать его, Гоуст позволяет ему это делать. Он ничего не может с собой поделать после нескольких дней, когда он практически умолял о большем, чем взгляды и невысказанные слова. Соуп прижимается губами к губам Гоуста, наполовину прикрытым тканью, наполовину — пластиком, и Гоуст целует его в ответ, как будто ждал этого. Как будто их ничто не разделяет, как будто они могут почувствовать вкус друг друга через преграду. Через мгновение он отталкивает Соупа, и они оба тяжело дышат в тишине. — Не здесь. Не так. О. О. Соуп понимает. Дело не в том, что Гоуст не хочет его. Дело в том, что он хочет его всего, как и Соуп хочет его. Никакого посредника, ничего, что могло бы их разлучить. Он не согласен ни на что меньшее. Он выдыхает, чувствуя себя одновременно наполненным и опустошённым, и хочет так сильно, что ему больно. — Я думал, ты со мной покончил. — Никогда. Никогда, Джонни, — Гоуст кладёт руку ему на грудь, чтобы держать на расстоянии, но поднимает её, чтобы провести большим пальцем по губам Соупа. Это успокаивает, но Соуп не может удержаться и прикусывает его. На вкус он ощущает только ткань, порох и грязь. Гоуст засовывает его в рот Соупа, и его глаза внезапно темнеют. Это опасно, но Соуп никогда не чувствовал себя в большей безопасности. Дверь, через которую они только что вошли, открывается, и Гоуст опускает руку, в то время как Соуп отступает назад. Газ выходит первым, смотрит на них и замирает. Гоуст выпрямляется у стены как раз в тот момент, когда Прайс врезается в спину Газу. — Все хорошо? Газ отходит в сторону и кивает. — Похоже на то. Более того, им нужно вернуться на базу, пока Соуп не встал на колени перед Гоустом у них на глазах. Они могут смотреть или нет, но ему нужно, чтобы Гоуст прикоснулся к нему так, как он хочет. Они направляются к месту эвакуации, и, когда Газ и Прайс отворачиваются, Гоуст слишком быстро сжимает руку в перчатке на шее Соупа, прежде чем отпустить его. Он воспринимает это как обещание. *** Добраться до базы — не проблема; проблема в том, чтобы держать руки, рот и глаза при себе во время поездки и последующего отчета. С тех пор, как Гоуст позволил ему толкать себя, Соупу стало не по себе, и то, что он продолжает смотреть на него и подшучивать, как будто не знает, как сильно Соуп его хочет, не помогает. Соуп может принять вызов. Как бы ему ни хотелось пропустить ужин, он голоден, и — как и предполагал Соуп, — сегодня Гоуст присоединяется к ним в столовой. Он садится напротив Соупа, подняв балаклаву, чтобы открыть рот, чертовски дразня его тем, что находится так близко и в то же время вне досягаемости. Смотрит на него так, будто он голоден не из-за еды. Соуп под столом касается его ногой. Гоуст смотрит на него в упор. — Какие планы на вечер, лейтенант? Кажется, сегодня футбольный матч. Гоуст снова прижимает свою ногу к его ноге. — Могу заглянуть на минутку. Посмотреть, как они выступают, — Гоуст не улыбается, но его губы дёргаются, и Соуп сосредотачивается на его губах. Возможно, игры даже не было, но Газ бы поправил его, если бы её не было. С другой стороны, когда Соуп смотрит на него, кажется, что он не хочет вмешиваться. — Я думаю, вы перепутали с кем-то другим, — говорит Прайс, стоя рядом с ним. — Это, по сути, беспроигрышный вариант. — М-м-м. Под замком или нет, но я думаю, что им нужно снять напряжение, — отвечает Гоуст, но обращается к Соупу. Газ чуть не подавился только что откушенным куском, закашлялся и стал хватать ртом воздух, чуть не расплескав воду, когда попытался успокоить горло. — Пережёвывай пищу, Кайл, — упрекает его Прайс, и теперь Соуп чувствует себя немного виноватым. Меньше, когда Газ направляет свой взгляд на него, а не на Прайса. — Наверное, я не так хорошо глотаю, как некоторые из нас. — Этого вполне достаточно. Мне всё равно, чем вы занимаетесь наедине, но я не хочу это слышать, пока пытаюсь поесть, ясно? — Прайс указывает вилкой на каждого из них, и если бы не дёргающиеся усы, выдающие его попытку скрыть улыбку, то можно было бы подумать, что он серьёзен. Даже если Соуп хотел бы продолжать в том же духе, пока Гоуста не заставят остановиться. Или не подтолкнут его к этому. Даже если он хочет заползти под стол и уткнуться лицом в его промежность, проглотить его прямо там, лишить Прайса еды за то, что они заставили их прекратить, когда он ещё даже не закончил пытаться получить больше. Больше дразнилок, больше прикосновений, больше всего, что Гоусту захочется ему дать. Соуп прижимает свою ногу к ноге Гоуста, наполовину обхватив его лодыжку, словно удерживая на месте, и Гоуст не отстраняется, пока не встает, чтобы убрать свой поднос. Соуп еще не закончил со своим; он больше говорил и смотрел на рот Гоуста и на то, как тот облизывает губы, чем ел, но идет за ним по пятам. Знает, как это выглядит, но ему все равно. Ему приходится ускорять шаг, чтобы не отставать от Гоуста — кажется, что он гонится за ним или что Гоуст тащит его за собой на поводке. Они сталкиваются локтями — это единственное прикосновение, прежде чем Гоуст затаскивает его в свою комнату за воротник рубашки. Он не отпускает его, тащит Соупа за собой, пока тот не ударяется коленями о кровать. Боль пронзает его, но это даже приятно, и он сопротивляется падению, чтобы заставить Гоуста принудить его к этому. Гоуст не отвечает, просто держит его, вцепившись пальцами в его рубашку. — Ложись, Джонни. Он вызывающе вздергивает подбородок, но если Гоуст хочет принять это за приглашение. — Заставь меня. Гоуст не отпускает, но и не разжимает пальцы на рубашке Соупа, сжимая ткань до тех пор, пока костяшки его пальцев не упираются в горло Соупа. Глаза темные, веки опущены. Грудь вздымается, опускается, снова вздымается. Член Соупа дергается в джинсах, уже истекая влагой от того, как долго он этого ждал. — Я сказал, ложись, — на этот раз это приказ, низкий голос Гоуста требует подчинения, и Соуп прикусывает губу. Наблюдает, как Гоуст наблюдает, как он это делает. — Я сказал, заставь меня. Гоуст рычит на него, и Соупа бросает в жар. Гоуст стягивает с него футболку через голову, чуть не ударив его в челюсть, и толкает его на кровать. Грубо, как будто они дерутся, и ему надоело, что Соуп ускользает от него, надоело играть в игры. Он лежит на кровати только наполовину, ноги свисают с края, но Гоуст устраивается у него на бёдрах, положив руку ему на грудь, и вдавливает его в матрас, когда Соуп пытается дотянуться до него. — Не двигайся. Будь хорошим мальчиком. Соуп хочет быть. Но не так сильно, как он хочет увидеть, что сделает Гоуст, если не будет. Он снова тянется к нему, пытается выбраться из-под него, чтобы задрать рубашку Гоуста, если не снять её, но Гоуст поднимает руку и обхватывает его за горло. Он не душит его, не совсем, но Соуп хочет, чтобы он это сделал. Нажимает на него, провоцируя. Просит его. В мире нет никого, кому он доверял бы больше, чем ему. Не в том смысле, что он не хочет, чтобы ему причинили боль. Гоуст даёт ему то, чего он хочет, надавливая до тех пор, пока у Соупа не открывается рот в задушенном вздохе, а бёдра не приподнимаются под весом Гоуста в поисках трения. Соуп хочет быть. Но не так сильно, как он хочет увидеть, что сделает Гоуст, если не будет. Он снова тянется к нему, пытается выбраться из-под него, чтобы задрать рубашку Гоуста, если не снять её, но Гоуст поднимает руку и обхватывает его за горло. Он не душит его, не совсем, но Соуп хочет, чтобы он это сделал. Нажимает на него, провоцируя. Просит его. В мире нет никого, кому он доверял бы больше, чем ему. Не в том смысле, что он не хочет, чтобы ему причинили боль. Гоуст даёт ему то, чего он хочет, надавливая до тех пор, пока у Соупа не открывается рот в задушенном вздохе, а бёдра не приподнимаются под весом Гоуста в поисках трения или прикосновения. Чего угодно, чтобы облегчить боль. Но Гоуст слишком далеко отстранился, широко расставив бёдра и опираясь на Соупа. Теперь он наклоняется над ним, приподнимаясь, чтобы между ними было ещё меньше контакта. Он не опирается на руку, которой душит Соупа, чтобы не сломать ему шею, и это не должно возбуждать, но, зная, что Гоуст легко мог бы это сделать и никогда бы не сделал, это возбуждает. Гоуст компенсирует отсутствие контакта тем, что расстегивает собственные джинсы. Он вытаскивает свой член, медленно и вяло поглаживая его, наблюдая за тем, как Соуп не сопротивляется под его рукой. — Если ты не будешь хорошим, я сделаю тебя хорошим, — он говорит это осторожно, медленно, чтобы слова дошли до Соупа, который не слишком внимателен, и подчёркивает сказанное, сжимая пальцы на его запястьях. Соуп стонет, насколько это вообще возможно, крепко зажмурив глаза, прежде чем снова их открыть. Смотрит, как Гоуст выпускает его член и поднимает руку, сначала чтобы стянуть балаклаву, а затем чтобы широко раскрыть Соупу рот. Наклоняется ближе. Соуп ничего не может сделать, кроме как ждать, что будет дальше, и Гоуст плюёт ему в рот. Слюна попадает ему на язык, стекает в горло, и он не может её проглотить. Он почти задыхается от этого, а не от пальцев Гоуста на своей шее. Он вздрагивает под ним, ему нужно что-то. Что угодно, лишь бы это его не возбуждало. Он не хочет кончать, пока Гоуст не наполнит его. Он не может говорить, поэтому пытается умолять взглядом, пытается передать, как сильно ему нужно, чтобы Гоуст прикоснулся к нему, обхватив его запястье своими руками, которые всё ещё крепко сжимают его. Заставляет его умолять. Соуп не пытается оттолкнуть его, просто держится, пытается успокоиться. Гоуст точно знает, чего он хочет, но не даёт ему этого, пока не решит, что Соуп готов подчиняться. Он кивает, едва в состоянии сосредоточиться настолько, чтобы пошевелиться, и Гоуст отпускает его. Соуп вдыхает воздух, в котором так отчаянно нуждался, у него кружится голова, в ушах стучит кровь, и он тянет Гоуста на себя. Они сталкиваются лбами, и это не такая борьба, как ожидал Соуп, но ни один из них не останавливается, они лижут рты друг друга, кусаются в поцелуях, глубоких и жадных. Они трутся друг о друга, голый член Гоуста трётся о всё ещё покрытый джинсами член Соупа, Гоуст двигается на нём, как будто уже внутри, трахая его через джинсы. — Остановись, остановись, — Соуп отталкивает его, разрушая чары, в которые он попал, не потому, что хотел этого, а потому, что — Я кончу, если ты продолжишь в том же духе, Господи. Гоуст делает это ещё раз, прижимается губами к его подбородку, к синякам на шее, а затем садится и снимает с него рубашку. — Я же говорил, что ты будешь хорошим для меня, Джонни. — Вообще-то, я думаю, ты поощряешь меня за то, что я плохой, — замечает Соуп. Гоуст встаёт, и на секунду Соупу кажется, что он всё испортил, пока Гоуст не лезет в свою сумку. О. — Что бы ни дало результат. Или ты жалуешься? Раздевайся. — Вовсе нет, — усмехается Соуп, но делает, как ему велят. Результат. Гоуст тоже снимает ботинки и джинсы, прежде чем толкнуть Соупа обратно на кровать — на этот раз до конца — держа в одной руке брусок, а другой, теперь более мягкой, но твёрдой, снова прижимая его к горлу, чтобы он сделал то, что хочет Гоуст. Соуп обхватывает ногами талию Гоуста, желая прижаться к нему, и пытается притянуть его к себе для поцелуя. Гоуст не двигается. — Пожалуйста? Это работает, и Гоуст позволяет притянуть себя вниз, пока они не окажутся на одном уровне, и прижимается целомудренными поцелуями к губам Соупа, к его подбородку, к горлу, прямо поверх собственных пальцев Гоуста. Он не даёт ему большего, даже когда Соуп тянет его за волосы и за шею. Он трётся их членами друг о друга, прижимаясь к нему бёдрами с достаточным давлением, чтобы Соуп попытался получить больше. Но ему не так-то просто двигаться, а Гоуст не сбавляет темп, его прикосновения слишком лёгкие, а поцелуи едва касаются кожи Соупа, пока тому не хочется заплакать. Или попросить ещё, но он не хочет доставлять Гоусту удовольствие. Не тогда, когда сам ничего не получает. — Планируешь трахнуть меня, прежде чем я отнесу это мыло обратно в душевую, или сделаешь это сам? Гоуст кусает его, резко и сильно, в шею, заставляя Соупа ахнуть и выгнуться, а его член пульсирует, прижавшись к члену Гоуста, внезапно так близко к оргазму. — Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься. Я сказал тебе, что ты мой, и я имел в виду именно это. Соуп вяло пытается схватить его, но Гоуст крепко сжимает его в руке, и когда Гоуст просто смотрит на него без всякого выражения, Соуп пытается сильнее. Он не может далеко уйти: Гоуст прижимает его к постели всем своим весом, не говоря уже о руке, которая снова оказывается у горла Соупа. Он сжимает его в предупреждающем жесте, сильнее, когда Соуп не прекращает сопротивляться, а затем меняет стратегию и вместо этого целует его. Это срабатывает почти слишком легко, Соуп тает под ним, когда Гоуст облизывает его губы, и внутри, когда Соуп раздвигает их для него. Затем он снова уходит, устраиваясь между бедер Соупа — Вы гребаный дразнец, сэр. — Тебе нравится, когда тебя дразнят, — констатирует Гоуст, и Соуп не может этого отрицать. Хочет, просто ради этого, но Гоуст прижимает палец к мылу, как только он открывает рот, и из него вырывается лишь стон. — Как я и думал. Соуп хочет заставить его заплатить столько же, сколько он хочет, чтобы тот сделал это снова, но Гоуст не отпускает его. Он вводит и вынимает палец, едва проникая внутрь, но Соуп уже ёрзает бёдрами, пытаясь заставить его войти в него, даже если он не готов без магии. Он чувствует, что готов. Но Гоуст убирает палец и сжимает руку на горле Соупа. — Открой. Соуп делает это, жадно хватая всё, что даёт ему Гоуст. Он лишь слегка устаёт, когда Гоуст подносит кусок мыла ко рту, наклоняется и плюёт в него. Сквозь него, в его рот, так же, как он чувствует это на своей заднице. Он проглатывает это, как может, пока Гоуст всё ещё держит его за горло, и снова открывает рот. Гоуст отпускает его горло, чтобы держать рот открытым, — пальцы так сильно сжимают челюсть Соупа, что ему больно и его член подпрыгивает, — и снова плюёт. Он ничего не может сделать, кроме как позволить ей скользить по его языку и в горло, в то же время ощущая фантомное чувство, будто она скользит по его отверстию, и издаваемый им звук больше похож на животный, чем на человеческий. — Хороший мальчик, Джонни, — в голосе Гоуста слышится одобрение, его лицо напряжено и сосредоточенно, а глаза темнее, чем когда-либо видел Соуп. Он выбирается из-под бёдер Соупа, закидывая сначала одну, а потом другую ногу ему на бёдра, и поднимается, пока его колени не упираются Соупу в подмышки. Его член висит прямо над ртом Соупа, но тот не может дотянуться до него, и Гоуст шлёпает его по руке, когда он пытается поднести её к губам. — Терпение. Или ты вообще ничего не получишь, — предупреждает его Гоуст и берёт Соупа за руки, направляя их к своим бёдрам. Соуп впивается пальцами в мышцы, шрамы, волосы и тёплую кожу под своими прикосновениями, смотрит на Гоуста, возвышающегося над ним. Под этим углом он кажется ещё больше, чем есть на самом деле, — широким и мощным, — и Соупу хочется прикоснуться к нему. Он ведёт пальцами вверх, к тому месту, где бёдра соединяются с тазом, поглаживая нежную кожу, затем выше, к впадине между бёдрами, к животу, хватаясь за мускулистую грудь. Гоуст позволяет ему это сделать после того, как чуть не ударил его снова, когда Соуп чуть не коснулся его члена. Но Соуп понимает правила, даже если прямо сейчас он их нарушает. Он тянется дальше, убирая руки Гоуста в сторону, чтобы коснуться его там, где гуще всего растут волосы, чуть влажные от пота, прижимается к коже, пока Гоуст не вздрагивает, а затем возвращается к его груди, чтобы потянуть за соски. Соуп смотрит на его лицо, на приоткрытые губы, пока оглядывается, но не упускает из виду, как дёргается член Гоуста, как по нему стекает капля предэякулята. — Выглядишь хорошо, лейтенант. Хочу попробовать тебя на вкус, — это лишь половина того, что он хочет сказать, но даже в собственных ушах Соуп звучит почтительно, и Гоуст проводит большим пальцем по его щеке. — Думаешь, ты это заслужил? Соуп прикусывает губу и кивает, притворяясь, что не готов вот-вот расплакаться от мысли, что Гоуст ему откажет. Он моргает, чтобы смахнуть влагу с глаз, пока Гоуст не перестает расплываться перед ним, кладет руки обратно на бедра Гоуста, как тот и велел, и не умоляет. Гоуст перемещает руку со щеки Соупа на его подбородок, побуждая его открыть рот. Соупу это не нужно, но он широко открывает рот, и его язык уже высовывается, чтобы попытаться лизнуть его, несмотря на то, что Гоуст вне досягаемости. Вместо этого Гоуст кладёт на него большой палец, удерживая его от вопроса и от сглатывания слюны, которая уже собирается во рту. Он держит кусок мыла прямо над ним, и Соуп думает, что он снова плюнет, но... Но Гоуст наклоняет свой член над ней и толкается внутрь. В его рот через дырку и в его задницу через магию. Соуп стонет, закрывая глаза, напрягая руки на бёдрах Гоуста. Это почти слишком, когда он получает его в обоих местах, именно то, чего он хочет, в чём нуждается. Гоуст осторожно входит в него, не может полностью войти в его рот и старается не касаться губами губ Соупа, но всё равно входит достаточно глубоко, чтобы коснуться задней стенки горла Соупа. Он ускоряется, когда Соуп хватает его за бёдра, оставляя на коже следы от ногтей, которыми он так сильно сжимает его, и Соуп давится. Он пытается проглотить член Гоуста, но всё ещё держит рот открытым, и Соупа снова давится, когда Гоуст просто держит его там, заставляя приспособиться или сдаться и вытащить член. Соуп приспосабливается, слезы текут по его щекам, но больше не давится. — Знал, что ты сможешь. Ты так хорош для меня. Из-под его закрытых век выступают новые слёзы, когда Соуп крепче сжимает его. Гоуст врывается в него, больше не заботясь о том, чтобы не испачкать язык мылом, и Соуп даже не чувствует его вкуса, кроме соли, пота и кожи Гоуста, кроме того, что он глубоко внутри него с обеих сторон одновременно. Его собственный член остаётся без внимания, и даже если бы Соуп мог дотянуться до него, он не может сосредоточиться ни на чём, кроме того, как Гоуст входит в него, как он трахает его правильно и даёт ему всё — и даже больше, — о чём он мог мечтать. Он снова давится от резкого толчка, и от этого его член подпрыгивает. Гоуст не останавливается, продолжает двигаться, как будто ему всё равно или он знает, как сильно Соупу это нравится. Он отпускает его подбородок, чтобы вцепиться пальцами в волосы Соупа, чтобы получить больше опоры, и Соуп наконец сглатывает, хочет выпить его досуха, хочет, чтобы он вошёл глубже, хочет, чтобы он кончил в него прямо сейчас. Гоуст хрюкает над ним, и вкус предэякулята наполняет его рот, делает его ещё более отчаянным, заставляет Соупа так сильно сжимать напряжённые мышцы бёдер Гоуста, что под кожей остаются синяки в форме пальцев. Но Гоуст вытаскивает член, блестящий от слюны, и Соуп остаётся ни с чем, сжимаясь в пустоте и глотая лишь собственную слюну. — Пожалуйста, не останавливайся, только не сейчас, Саймон, — он звучит хрипло, измученно и отчаянно, и Гоуст наклоняется, чтобы слизать слюну с его подбородка, прежде чем поцеловать его. — Я держу тебя, ты в порядке. Давай. Гоуст отодвигается от него, помогает Соупу перевернуться и прижимается к его спине, прежде чем поднять его за бёдра. На этот раз он плюёт ему на задницу по-настоящему, и Соуп вздрагивает. Он был так увлечён тем, чтобы получить и то, и другое, что забыл, что Гоуст не внутри него, не в таком положении. Не был всё это время. Он выгибает спину, когда Гоуст трётся о его член, и не может подобрать слов, чтобы сказать, как сильно он этого хочет, но верит, что Гоуст всё равно это поймёт. Гоуст вводит в него палец, смазанный слюной и облегчающий проникновение тем, что даже от фантомного давления его члена Соуп становится таким нетерпеливым и готовым, что без проблем принимает его, когда Гоуст почти сразу же добавляет второй. Соуп толкается в него, утыкается лицом в подушку, и Гоуст трахает его пальцами, пока он не начинает дрожать от его прикосновений. Он точно знает, что нравится Соупу, на что он реагирует, что заставляет его просить ещё, прямо сейчас, даже не открывая рта. Он всё равно делает это, не в силах не задыхаться и не стонать в уже влажную ткань у своих губ, и Гоуст заменяет пальцы своим членом, снова плюнув на него, стараясь не причинить боль, но Соупу всё равно, даже если бы он причинил. Его член, всё ещё нетронутый, истекает предэкулятом на простыни под ним, но ему нужно упереться руками в матрас, когда Гоуст начинает трахать его. Так намного лучше: Гоуст прижимается к нему, прикасается к нему, чувствует его вес и силу позади себя и над собой, слышит его хриплое дыхание, знает, что это не только Гоуст трахает его, но и Гоуст хочет его так же сильно, как Соуп хотел его. Так же сильно, как Соуп хочет его. Гоуст наклоняется над ним, кладёт руку на шею Соупа, чтобы удержать его, как будто Соуп собирается встать, и ускоряется, врезаясь в него бёдрами чуть сильнее, чем нужно, чуть грубее. Соуп вгрызается в подушку, чтобы использовать рот, ткань прилипает к его языку, пока он не пропитывает её слюной, и ему нужно, чтобы Саймон прикасался к нему чаще. Он получает то, чего хочет, когда Гоуст так сильно сжимает его шею, что он задыхается и выпускает подушку изо рта, а Гоуст притягивает его к своей груди, не прекращая толчков. Гоуст прижимает его к себе одной рукой, а другой засовывает пальцы в открытый рот Соупа. — Я же говорил, что ты мой. Ты мой, Джонни. Соуп плачет, он ничего не может с собой поделать, это слишком, он всхлипывает, обхватывая пальцами пальцы Гоуста, слёзы текут по его лицу и шее, смешиваясь с капельками пота на груди. Гоуст засовывает пальцы ему в рот с той же скоростью, с какой трахает его, уткнувшись носом в шею Соупа, прежде чем укусить. Слишком сильно, в самый раз, а потом Гоуст заставляет его давиться, как будто это его член, а не член Соупа, и даже когда Соуп хватает Гоуста за руки, а не за свой член, он кончает. Испачкая простыни Гоуста, кончая на них, тяжело пульсируя между ног, сжимаясь вокруг члена Гоуста, слюна стекает по его шее, а он может только стонать и принимать это. Гоуст не отпускает, не убирает пальцы с его горла, пока Соуп не кончает, вместо этого обвивает ими его шею, мокрыми и липкими, и прикусывает сильнее. Соуп обмякает в его руках, не может больше держаться на ногах, и Гоуст опускает его на матрас, прижимает к мокрым простыням, не вытаскивая из него свой член. Он выдерживает всего несколько толчков, наваливаясь на Соупа и придавливая его к полу, с силой вжимаясь в него, когда кончает, прикусывая новое место на плече Соупа, словно хочет съесть его, словно одной лишь метки недостаточно. Соуп чувствует, как он изливается в него, горячий и гораздо более реальный, чем может передать даже магия, и наконец, наконец-то он чувствует себя удовлетворённым. Он почти уверен, что Гоуст прокусил ему кожу, и он дрожит под ним, Гоуст дышит ему в шею, прежде чем поцеловать прямо в оставленную им метку. Он осторожно выходит из Соупа и притягивает его к себе, когда тот скатывается с него. Соуп наклоняется, лениво целует его и кладёт голову под подбородок Гоуста. Пока они восстанавливают дыхание, Гоусту не нужны слова, он играет с его волосами и вытирает слёзы с его лица. Это не значит, что Соупу нечего сказать, даже после того, как ему выбили мозги. — Только не думай, что это значит, что ты должен выбросить это, — он указывает на брусок, лежащий на смятых простынях, — на случай, если мы не сможем. Я имею в виду, вот так. Гоуст тянет его за волосы, чтобы заставить поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Если ты просишь меня трахнуть тебя на глазах у Прайса, я отказываюсь. — Спорим, мы могли бы добиться его досрочного выхода на пенсию по причине психологических пыток, — тихо смеётся Соуп, — но это справедливо. Может, только перед Газом. — Покажи ему, насколько тебе больше нравится, когда это я. И он больше никогда тебя не получит. Соуп делает вид, что обдумывает это, как будто кто-то может сравниться с Гоустом. — "Никогда не говори никогда". Я могу дать ему шанс. Гоуст проводит пальцами по оставленным им следам, и Соуп вздрагивает. — Я не пущу с тебя глаз, Джонни. Или с мыла. Не то чтобы раньше он много чего делал, но Соупу всё равно нравится это слышать. — Ты опять трахнешь меня, да? Если нет, мне, возможно, снова придётся прибегнуть к решительным мерам. — Если будешь хорошо себя вести. И если научишься вежливо просить. — Не могу обещать, что буду вести себя хорошо. Посмотри, к чему привело моё не очень хорошее поведение, — Соуп прижимается губами к шее Гоуста, наполовину кусая, наполовину целуя, а затем снова кусая, когда Гоуст пытается его оттолкнуть. — Раз уж ты спрашиваешь, мы можем поработать над твоими манерами. Пока дурные манеры приносят ему результат, Соуп не меняет тактику, Гоуст знает это. Знает его лучше, чем кто-либо другой.