Мотивы Гудзона

Первое время хотелось застрелиться. Я обозначил все бумаги, справил дела, один раз приехал посмотреть на шахтёрские работы, пересилив себя. Та пещера была для меня адом на земле, потому что я так и не смог разгадать её загадку, врата в мою землю обетованную закрылись перед моим носом, и я ничего не мог с этим сделать. Быть может, об этом существовали легенды у индейцев, быть может, я был не первым землянином, чей зов был услышан древним Марсом. Но что я должен был делать — пытаться осквернить их таинства, жертвовать невинными душами, чтобы добиться своего? На Барсуме я убил бы любого, кто препятствовал бы моему возвращению к Дее Торис, но здесь, на Земле, я снова ничего не мог: меня связывали по рукам и ногам законы и нелепое родство с совершенно чуждыми мне людьми. Мне необходимо было состоять в обществе, чтобы существовать, и я вернулся в Виргинию. Я бы очень смягчил ситуацию, если бы сказал, что мне здесь не обрадовались. По документам меня уже трижды считали мёртвым, потому что человеческий срок жизни с официальной даты моего рождения вышел уже три раза, и в ответ их недоверчивым морщинистым лицам я мог только сказать: «Ещё жив, как видите». Мне казалось, что я должен был родиться на Марсе, но по какой-то глупой случайности появился на свет здесь и теперь мне суждено много веков наблюдать, как меняется время, меняются люди, один я — всё тот же старинный капитан, что застал и начало и конец эпох. Я был молод, когда родился Жюль Верн, был молод, когда зачитывался его романами, и был молод, когда он подходил к преклонному возрасту. И странно было объяснять пятидесятилетним людям, что я был их двоюродным прадедушкой. Родственники верили всему, что я говорил, потому что я был богат. Если бы я вернулся в этот мир ни с чем, меня бы ни на один порог не пустили, и так, мне казалось, было бы даже легче. Револьвер был всегда у меня под рукой, даже в вечернем фраке и с щёгольской тростью в кулаке — выходить из дома безоружным я разучился — кинжал с резной рукоятью прятал под рубашкой на поясе. Когда мысли становились совсем уж невыносимы, я вынимал оружие и грел в ладонях, долго смотрел, думая, будет ли это попранием чести, если Джон Картер, принц Гелиума, член семьи Тардоса Морса и муж Деи Торис, наложит на себя руки. Я, наверное, умер на Марсе рядом с атмосферной станцией, поэтому и оказался здесь — этой думой я утешал себя, но она же и сводила с ума: могу ли я теперь умереть здесь и оказаться там?.. Гладкая поверхность револьвера отражала какие-то огни, и у меня не было сомнений, что это горели мои глаза. Моё тело трясло от искушения проверить. Какой-то миг отделял меня от встречи с Деей Торис, всего одно движение пальца, и я вновь стоял бы с ней на дворцовой крыше рука об руку. Или задохнулся бы на пустой планете без воздуха. Навязчивая догадка, что я мог не успеть, отравляла мой разум и губила моё сердце. В чём для меня заключалась суть жизни, если мир, за который я не раз сражался, погиб, погибла любовь и все те, кого я мог без колебаний назвать своими друзьями? Зачем сражались они, воинственные дети Барсума, если конец их был давным-давно решён, когда естественный воздух вместе с растительностью и морями покинул их и оставил лишь бесплодные почвы? Меня не устраивали ответы, какие я мог бы вообразить сам. И смерть на руинах Марса казалась мне куда великодушней, чем жалкое существование на Земле, — да, я жизнь, полную праздности богатого человека, называл жалкой и слишком грубо отзывался о светских утехах, потому что это не шло ни в какое сравнение с времяпровождением при гелиумском дворе, где я знал, что за любезными собеседниками стоят отважнейшие воины, в чьём благородстве я не мог сомневаться. Иногда картины прошлого были так же ярки. В другой раз после спутанного беспокойного сна я не мог вспомнить лиц и шептал лишь, заплетаясь языком, имя моей марсианской возлюбленной. Когда вечерами я засиживался над бумагами и брокерскими счетами, я ловил себя на мысли, что с трудом воспроизвожу в памяти её прекрасные черты, это повергало меня в ужас и заставляло царапать пером оборотную сторону первого же попавшегося листа, где выводились едва ли похожие глаза, едва ли такая же линия рта и совсем уж чужой нос, но я старался, раз за разом пытался выместить всю скопившуюся любовь в чернильные полосы. Ни одно из моих творений мне не нравилось. Я решил, что её красу просто невозможно было предать бумаге. Боялся признать, что память меня подводила и я уже плохо слышал её дивный смех, что хранил в груди. Но самая ненавистная нить размышлений заключалась в другом. Дурное внутри меня говорило, что в аризонской пещере меня настиг всего лишь долгий сумасшедший сон, и всё то: и Марс, и тарки, и она, Дея, Дея Торис, — всё то было плодом моих фантазий долгие годы, пока я лежал без сознания, в силу моих особых отношений со временем. Я ненавидел эти мысли. Они лишали мой рассудок с трудом налаженного порядка и заставляли вновь браться за револьвер. Совершенно разные пути всё равно вели сюда, как если бы существовал лишь один итог моей длинной тягостной жизни. Мои глаза по-прежнему горели в отражении, как две луны Барсума, но стояли они неподвижно, словно выжидали, какой же я предприму шаг. Миг, когда я смотрел в тёмное дуло, растянулся на десять лет, а десять лет обернулись бесконечной вечностью. — Знаешь, первое время очень хотелось застрелиться.