Божество

С плоской гладкой площадки на вершине был виден почти весь остров, и на востоке разгоралась заря. Розовые лучи первым делом касались скалы, потом спускались по крутым обрывам над морем с одной стороны, мягко скользили по пологим холмам южных склонов.  В этот момент то и дело слышались игривые нотки свирели проснувшихся шутников Пана, растворялись в кронах оливковых деревьев, мелькали восковыми бликами в нежных зреющих виноградинах на длинных рядах лоз. Пугливые нимфы едва трогали тонкими пальцами струны лютен, а под самыми скалами задавал ритм танцу пробуждения рокот волн, то затихающий то накатывающий неминуемыми жерновами вечной мельницы.  Это был его танец, там, на вершине холма, выше скал, оливковых рощ, садов, даже выше розовеющего мрамора стройных колонн храма, на небольшой площадке в рассветных лучах Каллиас славил Зевса.  Он знал, что рожден для этого – однажды стать даром своему божеству, и каждый день встречал с радостью и упоенным ожиданием, когда же придет его час. Сейчас блеск его сверкающих глаз был виден издалека тем, кто встанет на рассвете и решит полюбоваться зрелищем, предназначенным Зевсу, но в будущем он будет сиять с небес. Как сияют другие избранные, которых Зевс взял в свою свиту, и тех, кому было даровано счастье вечно озарять землю светом россыпи звезд.  Зевс примет дар, и даст свою защиту этой благословенной земле, и Каллиас продолжит свой танец с небес вихрем звезд, или лунным светом на краю облаков, или бризом над пенной гладью.   Его тонкая белая юбка словно лепестками раскрывалась на ветру, повторяя движения гибкого сильного тела. Танец, который никто не смог бы повторить, потому что он рождался только в миг рождения солнца над морем, и сам Каллиас не знал, каким жестом сложит изящные пальцы, и сколько раз плавно опустится в поклонах божеству. Он слушал мелодию фавнов и нимф, слушал стук своего сердца в ритм прибрежных барабанов, и посвящал каждое движение, дыхание, взгляд и мысль – только ему. Зевсу, которому был предназначен.    Всех будущих жрецов Бог выбирал себе сам, озаряя бесшумной молнией дом, в котором появлялся младенец. Такое происходило один раз в двадцать лет, сразу после восхождения к Зевсу предыдущих жрецов. И родители отдавали избранных младенцев на воспитание в храм.  Но Каллиас стал жрецом иначе – служительница нижнего храма нашла его на горе во время грозы. Будто рожденный самой молнией, он и рос достойным ей сыном – быстрым и ослепительным, вспышкой, от которой не оторвать взгляд. Юноши редко становились жрецами, но он был послан самой молнией и ни у кого не было сомнений в его пути.  Следующее восхождение должно будет случится совсем скоро, пять прекрасных девушек и юноша, избранные молнией, выросли и были готовы предстать перед Богом.  У каждого из них был кинжал, но вовсе не один из тех, что носил с собой каждый горожанин или раб, это было не оружие. Это был дар богу, который будущие жрицы и один жрец вонзят в свое сердце для вознесения.  Кинжал Каллиаса был его ближайшим другом, он не боялся того, что суждено, он ждал этого момента.  Других друзей не было. Но жрецы Зевса и не искали дружбы. Впрочем, девушки жили отдельно и делили друг с другом мысли и чувства, а он, найденыш с вершины скалы, привык к одиночеству с младенчества.  Горожане любовались им, но никогда не решались заговорить, даже в ответ на его улыбку только с благодарностью склоняли головы. Фавны и нимфы, игравшие ему по утрам, оставались невидимыми спутниками, а служители храма, давшие знания во всех известных науках, и научившие любить своего Бога, не выходили из ролей учителей и воспитателей.  Но все же, кроме кинжала, который всегда был при нем, был еще кое-кто, являвшийся Каллиасу в самые одинокие ночи.  Все же он был обычным человеком, и не будь он жрецом… Каллиас не роптал о своей участи, но иногда ночи бывали слишком темными, а мышцы гудели после особенно страстного танца, иногда он ловил непонятные взгляды прохожих, иногда слышал тревожные слухи. Иногда он мечтал разделить хоть с кем-то  смех или печаль, безудержный рокот мыслей, который вместе с морской бурей становился громче стука сердца и ритма барабанов, отсчитывающих путь к его Богу.  Тогда он спускался в самый низ, к алтарю. Во мраке выражал свои чувства в танце, невидимый для всех, кроме нее. И она являлась, чтобы утешить.  Даже в темноте ее образ всегда был ясно виден, словно белые одежды сияли изнутри. Она была стара, но лицо, испещренное морщинами, излучало доброту, а глаза смотрели лаской. Обычно она пряла, ловко скатывая пальцами тонкую прочную нить, вытягивая ее из спрятанной в кармане шерсти. Каллиаса успокаивал тихий шелест ее движений, и он мог задать свой вопрос.  Или просто посидеть рядом, и все ненужные мысли сами собой растворялись. Он был не один, этого было достаточно.  Какой глупостью казались мысли вроде «Вдруг это ошибка? Вдруг я не справлюсь?», когда теплая рука гладила его по голове! - Что бы ни произошло, все уже суждено, мой милый, - тихо сказала она. - Не тревожься о неизведанном. Ты готов ко всем задачам, которые встанут на твоем пути.  Потом щелкнув острыми ножницами, она отрезала край своей нити, и растворялась во тьме. Но Каллиас был благодарен за каждую встречу.  «Что бы ни произошло! Как будто со мной может что-то произойти!» - развлекал он себя, потому что мысли не слушались и сыпались на голову как урожай маслин в телегу.  Совсем скоро маслины засолят в огромных бочках, а потом отправят в большой город на материке, а из других сделают масло, которое его сестры-жрицы понесут в храм в пузатых кувшинах с узкими горлышками. Это был ежегодный ритуал на праздник урожая, и Каллиасу доставался бочонок с вином, самым лучшим с самого прогретого солнцем склона холма, над которым он встречал рассветы. Эти дары отправятся с ними, когда придет день их восхождения.  И день был все ближе, и тревожные мысли посещали Каллиаса все чаще.  Не только его – он видел, как Иантина однажды застыла в своем танце, будто споткнувшись о невидимую преграду, а Ксантия тут же подбежала и обняла сестру, пряча на ее груди внезапные слезы. Каллиас тоже хотел бы в этот момент поделиться с ними своим предчувствием, но мог слегка сжать тонкие пальцы Филлисы, ожидавшей своей очереди перед ним. Она едва заметно ответила, проведя большим пальцем по линии жизни на его ладони.  - Что бы ни произошло в будущем, все уже решено, - тихо повторил он слова своей незримой ночной гостьи.   Но почему-то в наступившей тишине его слова прозвучали слишком громко, и девушки вздрогнули. Эта тишина испугала и его самого, потому что мир не мог быть таким тихим. Будто замер, перед оглушительным раскатом грома… И гром грянул. Но нет, это не Зевс приветствовал своих жрецов, готовых принести свои жизни в жертву! Этот гром был противен слуху, как игра неумелого музыканта,  это был грязный жестокий звук расправы и жестокости! Им показалось, что даже земля зашаталась от возмущения. Двадцать лет они ждали праздника восхождения, разве так суждено им восславить Зевса? - Война! – донеслось сверху. – Скорее! Молитесь, дети! Грубый резкий голос прервал крики служительницы, а потом гром раздался снова. Так, словно стреляли из тысяч катапульт одновременно! Каллиас не хотел слышать, но знал, что этот грохот – это рушатся прекрасные белые колонны, а все эти многоголосые крики – это смерть собирает урожай по улицам их чудесного счастливого города.  Это привело его в чувства.  - Скорее! Значит, этот день настал сейчас! Иантина! Верши танец до конца! Мы должны успеть вознести славу Зевсу! Девушка, будто придя в себя, тут же отбросила объятия подруги и достала кинжал, всегда готовый быть ее судьбой. Она закружилась в танце, мелькнул красный росчерк и тонкая фигура упала с алтаря, уступая место следующей жрице. Ксантия, Филлиса, Минта – упали по разные стороны круга, оставив места ему и Ирис, которая танцевала уже под гул шагов, оскверняющих храм. Нет, он успеет пролить свою кровь во славу Зевса, а не вызывая проклятия, он успеет сделать это и защитить свою землю, город, людей!  Ирис вонзила нож в свое сердце легко, с мягкой улыбкой отправляясь к своему Богу, и Каллиас, наконец, ступил на алтарь. Он взял кинжал, взвесил в ладони драгоценную тяжесть друга, с которым наконец соединит свое сердце. И танец захватил его ритмом, громче всех других звуков. Громче чужестранных слов, руганью звучавших все ближе и ближе, громче грохота падающих обломков статуй. Он поймал момент, когда кинжал сказал – «пора!» и отпустил его – но тот предательски исчез из пальцев, а рука, обожженная болью, повисла безвольной плетью. Его грубо выдернули из экстатического танца обратно на землю, и Каллиас ужаснулся. Никогда он не видел ничего столь грязного, вульгарного и жестокого.  Алтарь больше не был местом встречи с Божеством. Теперь это была пльная круглая площадка в подземелье храма, озаренная факелами. В танце ему казалось, что сверху на него светит солнце, так ярко, что хотелось зажмуриться, чтобы не ослепнуть. На самом деле, света было мало, часть несущих колонн подняли пыль известняка, и в чадном дыме она оседала на мертвые тела его сестер-жриц. До этого Каллиас завидовал им, их грациозным позам вокруг алтаря, теперь же варвары срывали с девушек украшения, забирали драгоценные кинжалы, сетуя, что не удалось взять живьем столь цветущих дев. Кто-то из них жестоко пнул его в солнечное сплетение, но эта боль лишь слилась в странный поток образов, не касаясь сознания. Резко стянутые веревками руки немели, глаза горели от внезапного уродства, будто в воображении Каллиаса даже не было понятий о той боли или безумия, которое творилось вокруг него. Поэтому он оставался безучастным наблюдателем, не верящим в реальность происходящего.  - Не девица, и не муж! – с досадой выругался тот варвар, что пнул его, связанного под своими ногами. – Был бы воином, хоть помер достойно! Каллиас понимал язык дикарей, хотя когда учил его, был уверен, что никогда не осквернит его звучанием свой слух.  Варвар оттянул его голову за волосы, собираясь перерезать горло, но получил пощечину от другого смуглого воина. Унижение вспыхнуло в его глазах яростью, но он подчинился и, сплюнув, грубо толкнул юношу от себя.  - Приди в себя и не порть товар! Этот жрец, Фаиз, станет отличным украшением, ты видел как он изгибался? Только Великий Арджанг решит, что с ним делать. - Ты оскорбишь царя таким трофеем! Второй варвар ухмыльнулся, разглядывая Каллиаса. - Великий Арджанг ценит красивые безделушки… Мы задобрим его золотом, раз уж не удалось взять живых жриц. Если танцы придутся не по вкусу нашему царю, тогда отдам тебе решать судьбу раба. А пока не смей к нему и прикасаться! Все еще оценивающе усмехаясь, варвар присел рядом с Каллиасом, приподняв его подбородок. Каллиас дерзко встретил его взгляд, но за смелостью стояла лишь пустота и равнодушие к своей судьбе. Пока дикари изучали его, как товар, он думал лишь о том, что предал Зевса. Он думал о своем кинжале, выпавшем из руки, и исчезнувшем то ли в мешке дикарей, то ли упавшем прямо в подземное царство. Он думал о том, что Клото обманула его. Из всех уготованных ему судеб, его не могла избрать такая жалкая и унизительная роль! Откуда у него будут силы прожить жизнь раба, если с младенчества он готовился к встрече с богом?! Зачем? Пустым, лишенным мысли взглядом он наблюдал дальнейшие события. Долгий путь в трюме корабля, когда дни и ночи слились в одну мутную полосу, и Каллиас только гораздо позже узнал, что все было из-за острого напитка, которым поили самых дорогих пленников. Одурманенные хаомой, девушки не портили лица слезами и страданиями, а Каллиас не искал способа убить себя, или сбежать, или доставить еще каких-нибудь неудобств предусмотрительным варварам.  Он даже не чувствовал боли, которая каждый день всю жизнь толкала его несколько часов отдавать танцу. Каждое утро он просыпался с мыслью тот час восхвалить Зевса, иначе тело выкручивало спазмами боли натруженных мышц. Все тело казалось переплетением твердых гибких лоз, и они скручивались и сжимались, терзая его болью. Каллиас никогда не задумывался о том, что будет, если он вдруг нарушит ритуалы, но в первое же утро на корабле без возможности отдаться танцу тело сводило судорогами до безумия. Он выгибался на грязном полу, едва не ломая себе суставы, мышцы требовали движения, растяжения, нагрузки, а не тесной клетки в затхлом воздухе, отравленном испарениями нечистот, крови и сгнившей еды. А после нескольких глотков острого молочного напитка боль ушла, сменившись муторной сладостью небытия. В тумане растворились все: рыдания и стоны пленниц, качка судна на волнах, разговоры варваров, погубивших их город. Каллиас то и дело возвращался в полудреме на алтарь, пытаясь завершить ритуал, чтобы Зевс защитил их народ. Но не успевал… Зевс мог одарить благодатью, а мог лишить всего в одночасье, он мог дать сказочное богатство и благословить на долгие годы, а мог наслать все страдания и наказать проклятием… неужели из-за него, из-за Каллиаса, который не успел завершить свой танец, варвары залили улицы кровью? Убили мужчин, увезли в рабство женщин, такую жертву потребовал Зевс на этот раз?..   Когда действие дурмана прошло, Каллиас понял, что путешествие на корабле, а затем в повозке закончилось, но мышцы ослабели словно после долгой тяжелой болезни. Он пришел в себя в шатре, рядом с сундуками полными награбленного золота, и в компании двух закутанных в вуали фигур, видимо пленниц. Сам он был одет в тонкую рубашку и халат, волосы закрыты тюрбаном, а лицо было покрыто тканью. Одна из девушек встала и принесла ему поднос с едой, а рукой указала на небольшой бочонок в углу у выхода. Впрочем, за тканью, которой был завешен выход, оказался узкий коридор, там громче стали слышны голоса и грубый говор дикарей.  Словно из тягучего сна появлялись воспоминания – о том, что он теперь – товар, жалкий презренный раб, вещь, которую кому-то подарят, как невиданную безделушку только потому, что у дикарей нет столь белокожих и златовласых юношей, способных исполнить божественный танец. А если танец придется не по вкусу местному кочевому царьку, то он станет добычей дикарей по-проще, или вообще останется не нужен, поскольку дикари рассчитывали взять в плен девиц. Как будто он станет танцевать перед кем-либо! Его танец всегда был посвящен только его Богу. Все мысли и помыслы были обращены на небеса, только так рождались его движения и ритм. Дикари могут как угодно осквернять его тело перед казнью, но он не позволит им осквернить Зевса!.. Одна из девушек незаметно наблюдала за ним под своей вуалью и от ее взгляда не укрылось то, как зло и беспомощно Каллиас сжимал кулаки. Он сидел на укрытой ковром земле, опустив голову к коленям, когда почувствовал прикосновение к своему плечу. - Не нужно страдать, забудь все что было раньше. Ты красив и тебя ждет приятная жизнь.  Голос выдал в ней старуху, а не девицу, да и пальцы на плече оказались цепкими и жесткими как высохшие ветви.  Но слова нисколько не уменьшили наполнявшую его злость. Не на дикарей, а на себя. Старуха говорила еще, но он перестал слушать, и варварская речь слилась в один грязный поток, из которого запомнились только слова «Атар! Атар!»  Каллиас вдруг вспомнил – в день, когда они приносят подношения Зевсу, после сбора урожая, когда земля остывает, а солнце входит в девятый знак, дикари проводят свои огненные ритуалы. Какая шутка судьбы – стать жрецом бога на чужой земле и танцевать на потеху варварам, которые даже не додумались еще понять имя бога, которому поклоняются! Атар, «пылающий», вот кому они посвящают приношения в праздник огня.  Каллиас, пожалуй, мог бы завершить свой танец даже на чужой земле, но на этот раз попросить Зевса о мести, а не о благе. О, его Божество щедро одарит дикарей в ответ! Но даже кинжала у него нет, он пропал в трещинах разрушенного алтаря либо осквернен жадными руками убийц. И теперь сам он – как змея без жала, не сможет довести начатое до конца. Шатер вскоре сменился покоями во дворце дикарей. Вместо пожилых служанок драгоценному иноземному пленнику теперь прислуживали безмолвные но шустрые евнухи. А сквозь резьбу ставней, защищавшую комнаты от внешних взоров можно было смотреть на внутренний дворик.  Нищета обычных жителей компенсировалась роскошью царских дворцов. Также было и у завоевателей в его цивилизованном мире. Воины в походах жили в лачугах, а на полах стелили награбленные драгоценные гобелены, которые ткали царицы побежденных городов. Здесь же все награбленное, самое ценное и прекрасное свозили во дворец, где даже раб жил в неге и сытости, в отличие от безгамотных пастухов и их жен, живущих как скот.  «Это старуха называла приятной жизнью?» - думал Каллиас.  Наслаждаться уходом слуг, которые готовят ему широкую купальню, а после хотят размять и умаслить тело, приходят по первому зову и исчезают, как призраки, оставаясь незримыми тенями за толстыми тяжелыми дверьми. Только привыкшие к своему рабству слуги смогут наслаждаться жизнью, стань они господами, только рабы мечтают не о свободе, а о рабах. Для Каллиаса же роскошная клетка открыла совсем иную тоску.  Он считал себя одиноким! И только теперь понял, насколько был богат. Он ведь делил молитвы с сестрами, а каждый житель города знал его в лицо, он мог спуститься к пристани, где рыбаки сгружали улов, а купцы два раза в год собирали или привозили товары. И там он видел людей из других городов и провинций, а однажды даже сел в лодку с мальчишками и поехал на рифы за скалистым берегом, где они ныряли за рапанами.  Все люди вокруг были частью его мира, также как его местом рождения была скала, оплодотворенная молнией, его домом были холмы, сады, берега и восходы над морской гладью.  А теперь его мир ограничен стенами комнат. Комнаты достаточно просторны для танца или гимнастики, здесь есть большая купальня, спальня, обставленная грабежом его родного дома, но нет ни одной души, с кем можно было бы обмолвиться и словом.  Когда он танцевал, фавны больше не развлекали слух свирелью, а морские девы – ритмом тугих барабанов, нимфы не трогали струны лютни, все это он слышал только в своих воспоминаниях.  И день, когда его должны были преподнести царю, не пугал Каллиаса. Он уже лишился всего, кроме своего танца, боль в сердце притихла, унеся и разочарование в жестокой судьбе и тревоги о будущем. Поэтому слуги, наряжавшие его к празднику, удивлялись его спокойствию.  Только про себя Каллиас замечал очередную пошлость – на него будто решили навешать все трофейное золото! Невиданное зрелище, чтобы впечатлить одурманенных священным напитком гостей на празднике! А потом эта разряженная и умасленная до блеска кукла станцует варварам, чтобы дикие гости запомнили щедрость своего царя на всю жизнь! Каллиас был послушен, но его отрешенность не позволила даже поднять глаза в тот момент, когда его привели на пир.  Многоголосый рокот голосов мгновенно замолк. Его поставили на колени перед троном, а потом одним движением сорвали с головы укутывавшую до пят накидку. Гости ахнули и даже дышать перестали. На бесконечные минуты наступила полная тишина.  Каллиас смотрел на свои колени, но вот слуга начал  расхваливать добытые трофеи царю.  Гости приходили в себя, но теперь вели себя тихо, будто боясь упустить хоть миг и пропустить зрелище.  Единственный живой жрец покоренного храма! Не человек, а молния во плоти! Раз в поколение боги удостаиваются чести лицезреть их священные танцы, но Великий Арджанг не уступает богам! Концом роскошной трости слуга приподнял его подбородок, чтобы показать небесную чистоту глаз плененного жреца, но Каллиас опустил веки. Он не хотел видеть, ему вдруг стало дурно до тошноты. От липких жадных взглядов, от предвкушения пошлой забавы гостей. Он не хотел смотреть на их предводителя и хозяина, которому был преподнесен дорогой игрушкой.  Его мир – даже не стены комнаты, его мир сократился до сжатых век, единственное, что он мог пока сохранить у себя. Единственное, в чем он оставался пока что свободным – в нежелании видеть дикарей и их царя.  Сквозь веки он заметил, как небрежным жестом дернулась кисть на подлокотнике трона.  И тот час его снова накрыли тяжелой накидкой.  Гости удивленно воскликнули и зароптали – неужто дар пришелся не по вкусу? О, да, царь не желал смотреть диковинный танец, царя не впечатлил златовласый увешанный золотом пленник! Или Великий Арджанг не оценил дерзости раба, спрятавшего от него взгляд?   Каллиас не знал причину недовольства дикаря, но скрытый покрывалом, выдохнул с облегчением. Тогда только он понял, как крепко сжимал пальцы, как заболели мышцы на спине от попытки сохранить осанку. Даже челюсть заломило от боли, так сильно он хотел в тот момент исчезнуть от отвратительного внимания. Пусть он не понравился, будь что будет! Отдаст его царь своим воинам на потеху дальше, или накажет за дерзость, это будет потом. Сейчас он сможет еще немного побыть в одиночестве. Смыть в пока еще доступной ему купальне сладость ароматных масел  и прилипшую к коже похоть взглядов.  Пока еще Каллиас мог хоть на миг превратиться из драгоценной и мертвой вещи в человека, способного ни о чем не думать и ничего не ждать.    Он уснул беспокойным сном, наблюдая под веками вспышки, оглушенный словно громовым рокотом. Мысли и тревоги снова взяли над ним верх, он метался по устланному шкурами и льном ложу, пока не вынырнул из глубины сна, тут же вскочив на постели.  Перед ним стоял Бог.  Каллиас знал, что когда-нибудь это произойдет, но теперь решил, что сходит с ума, забыв о всех своих обетах и обещанных жертвах. Он даже не решился пасть ниц перед божеством, настолько оказался впечатлен. Или это лунные лучи сквозь резные ставни искажали образы? Или тусклый свет догорающих ламп трепетал тенями? Его божество было прекрасно. Именно таким он всегда представлял Зевса, не доверяя фрескам или описаниям. Он был силен, мышцы широких плеч и груди отчетливо сияли в играющих пламенем бликах, смуглая кожа, темные волосы вопреки любым россказням и сказкам. Он видел Бога вживую, теперь Каллиас точно знал, каким его должны были изображать фрески! А темный взгляд мог одарить любовью или ненавистью, как и должен одаривать Бог, чье внимание посмеет привлечь смертный.  Сейчас Бог смотрел со скрытой страстью, и от этого взгляда становилось жарко и тревожно, будто взгляд Бога требовал принести жертву во имя себя здесь и сейчас! Каллиас жадно смотрел на него, все еще не приходя в себя. Он видел все, и боялся пошевелиться, не зная, чего ждать дальше. Как те замолкшие варвары на своем диком пиру боялись вдохнуть, когда он стоял на коленях перед троном, так сейчас Каллиас сам замер, завороженный темным диким взглядом своего Бога.  Потом Бог протянул ему руку, и Каллиас взял ее, сходя к нему с ложа. Он будто утонул во мгле темного взгляда, готовый сойти со скалы, протяни Бог ладонь из глубины пропасти.  Ведь он пришел к нему сам, не дождавшись удара кинжалом, лично спустился с Олимпа, Каллиас всю жизнь ждал этой встречи, но не думал, что на вершину блаженства он воспарит с божеством  из самой глубокой бездны отчаяния. - Я пришел увидеть танец, - сказал Бог на родном языке Каллиаса. И Каллиас поклонился, улыбаясь про себя.  Если раньше во время танца, которому он отдавался со всей душой, над его головой будто открывались облака и светил луч яркого света, теперь этим светом наполнилась вся комната. Каллиас как был, в одной нижней тонкой юбке, начал движение, закрутился в танце.  И пусть замолкли лютни и свирели, вместо них сознание уносили по волнам двуголосый ней и трехструнная ситара, а ритм задавал звенящий даф. На помощь пришли местные духи, быстрые как необъезженные восточные скакуны, жаркие, как полуденное солнце над степью, темные, как ночь, поглотившая звезды. Каллиас услышал всех, каждого показал в своем танце, чувствуя как кровь становится лавой, как он горит изнутри, все теснее приближаясь к жару, которым манит его Бог.  Влага испарялась с кожи, оставляя сочный блеск, а сам он не мог не смотреть, его тянуло к божеству незримыми путами, пока тот не поймал его в сильные крепкие объятия.  Превратит ли Зевс его в созвездие в награду за страсть и преданность или разорвет этими сильными нечеловеческой мощью руками, Каллиас был готов ко всему. Все он принял бы с благодарностью, потому что жадность, с которой смотрел Бог его танец, распалила его до боли.  Он хотел спросить, угодил ли ему, доволен ли Бог, но слова и просьбы не требовались.  Яркие горячие губы примкнули к его губам, и тогда Каллиас сам почувствовал, что его тоже терзает мучительная жажда. Он доверился своему Богу, раз тот пришел к нему в образе смертного. Зевс славился невоздержанностью к ласкам, и сейчас сводил с ума Каллиаса, который понятия не имел, что прикосновения могу вызывать дрожь и трепет. Ни разу в жизни он не позволял своему телу и мыслям прикоснуться к похоти, разве что во снах предательская плоть брала свое, даруя ему стыдные чувства и желания. Но во сне он не мог сопротивляться, поэтому не чувствовал вины.  А сейчас все запретное и темное всколыхнулось, все желания и похоть, которую Каллиас отрицал, могли открыться перед божеством, и он… не хотел им сопротивляться.  - Как ты зовешь меня? – Бог замер над ним, и Каллиас хотел повторить имя, которое уже не раз сорвалось с губ.  Когда стыдной болью Бог овладел им, когда Каллиас принял в себя его тяжесть, или когда до слез сжал веки, чтобы потом распахнуть глаза от впервые испытанных ощущений.  - Мой Бог, - голос сорвался на хриплый шепот.  - Арджанг.  - Арджанг, - повторил Каллиас. Темные глаза царя вспыхнули еще ярче, хотя свечи давно догорели, а изменчивая луна стыдливо отвернула лик.   Поздним утром, едва встав с постели, Каллиас опустился на колени, стертые до ссадин. В молитве он просил простить его за недоверие судьбе, но Клото не пришла, видимо успев убрать на эту ночь свою прялку. И Каллиас не расстроился, считая, что только сейчас понял верно ее слова. Она верила, что он достаточно силен, чтобы справиться с задачей, для которой рожден. И хотя Каллиас сам не знал, о чем была речь, но чувствовал, что со временем поймет и это.  Утренним танцем после молитвы он размял мышцы, превозмогая непривычную телу боль. Но всполохи удовольствия напоминали о ночи, будто чья-то умелая рука щипала струны, задевая следы острых поцелуев или слишком чувствительных мест, обнаженных ласками.  Каллиас не мог сдержать улыбку. Не ведая о будущем, ему хотелось смеяться от захватившей его радости.  «Арджанг» - повторял он про себя, хотя царь покинул его покои на рассвете и не застал молитву в свою честь.  Впрочем, одиночество было недолгим, едва Каллиас закончил омовения в остывшей купальне, его проводили разделить трапезу к царю.  Скованности больше не было, но появилась неловкость и даже стыд. С каждым шагом Каллиас все больше ощущал, как жар раскрашивает щеки румянцем. Еще недавно он был жрецом, а ночью в захватившем его побуждении отдался страсти, которой от него и не ждали. Словно похотливый наложник, мечтавший ублажить правителя, наложник, который всю жизнь ждал возможности показать себя. Ну и пусть!  Правду Каллиас знает и сам, пусть царь думает, как ему угодно. Его роль вряд ли станет унизительнее.  Но царь и не думал смеяться над трофейным жрецом, в его глазах даже сейчас было восхищение, обжегшее ночью страстью. Он не считал Каллиаса павшим после танца, после того, как Каллиас поклонился ему, словно божеству.  - Приветствую тебя, повелитель Арджанг.  Каллиас поклонился царю, и повинуясь его жесту, сел напротив за низким столиком. Не сводя с Каллиаса взгляда,  тот отозвал слуг. Щеки все еще горели, но царь с улыбкой взял ломтик дыни и протянул к его губам.  Сладкий аромат Согдианской дыни не обманул, вкус растекся медом на языке. А поцелуи царя ночью были пряными и острыми до боли.  - Еще вчера ты звал меня своим Богом.  Царь смотрел тем же темным взглядом, пронизывающим и обжигающим одновременно. Так смотрят те, кто привык повелевать, кто должен все видеть. Так смотрят на души смертных Боги.  - Потому что ты был похож на Бога, - сказал Каллиас.  - Что же сейчас зовешь по имени? Каллиас улыбнулся в ответ. Все фрукты на столике были очень сладкими, и он взял кусок мягкого соленого сыра. - Жалеешь, что ошибся? – На этот раз царь задал вопрос без улыбки.  И Каллиас смело встретил взгляд: - Разве я ошибся?  Арджанг остался доволен его ответом.  - А дерзости тебе не занимать. - Меня всю жизнь готовили к встрече с Богом! - А встретить довелось всего лишь земного царя.  - Разве? – Снова повторил Каллиас. Но затем опустил глаза, потому что был не готов продолжать противостояние взглядов. Он ведь всего лишь смертный. И пусть Арджанг думает, как ему угодно… - И чему тебя учили, Хоштип? Каллиас не сдержал улыбку вольному переводу своего имени на язык варваров. Он ответил на их наречии: - Тому, что могло бы пригодиться в чертогах небес.  - Подносить вино? - Да, подносить вино. Или развлекать Бога музыкой, танцами, поэзией. - Ты выучил наш язык, Хоштип. - Не только его.  - А премудрости любви? Каллиас поднял глаза: - Жрецы Зевса хранят чистоту тела и духа для встречи с Богом. Он не понимал, что за мысль пришла в голову Арджангу. Также, как вчера не понимал, почему избежал позора на победному пиру. Царь был в своем праве заставить раба развлекать гостей.  - И жрецы… не танцуют ни перед кем, кроме Бога. – Сказал он. -  Разве не поэтому ты отослал меня с пиршества? - Нет, Хоштип, я об этом не знал.  - Тогда почему? - За то, как гости смотрели на тебя, я захотел вырвать им глаза. Арджанг произнес это без угрозы в голосе, но Каллиас вдруг понял, что он легко бы это сделал, если бы захотел.  Будто сложил мозаикой отдельные фрагменты – дикий блеск глаз в лунном свете, неистовую силу, рельефную сталь мышц, все это может будить огонь страсти, но может и заморозить мертвым ужасом на поле боя. Не зря его титул «Великий Арджанг», не зря к нему стекаются повозки с трофеями и степных племен и данью крепостей в надежде, что царь не раздавит их своей мощью.  Зевс ведь может одарить несметными благами, а может принести все человеческие казни – поветрия, наводнения, пожары, страдания и смерть!   По приказу царя Каллиасу принесли некоторые книги и пергаменты. Он вспомнил слова варваров, которое обсуждали любовь Арджанга к красивым вещам, одной из них стал он сам. Но коллекция книг впечатляла. Вряд ли свитки варварам присылали купцы или западные ученые. Все это – трофеи после грабежей и убийств. Плоды с пепелищ уничтоженных городов, собранные потешить любопытство царя варваров. А теперь ими может наслаждаться царский раб, чтобы после суметь развлечь своего хозяина.  Каллиас верил, что все это должно быть согласно воле его бога. Все это – божественный план, и не ему, смертному, удивляться. Зевс приносит людям блага и прогресс, его волей плоды мыслей ученых и философов распространяются на дикие земли жестоких племен! Они не живут, а вынуждены выживать бесконечным насилием и грабежом, они убивают друг друга за плодородные пастбища или собранный урожай, угоняют женщин, как скот, кому, как не им принести уроки культуры? В молитве Каллиас склонил голову перед мысленным образом божества, обещая не подвести его с возложенной на него задачей.  Но Великий царь был не из тех, кто долго живет в спокойствии и мире, его мир требовал войн, а огненные божества – кровавых подношений.  Каллиас мог посвятить себя танцу во славу бога, и готовиться к новой встрече. Но в одиночестве все сильнее жгла тоска по прошлому – беззаботному веселью его сестер-жриц, мудрости Клото, восхищенным взглядам горожан, озорству мальчишек из рыбацких хижин. Иногда он скучал по мелодиям острова, его ритмам и ласкающим слух песням.  И только потому стал внимательнее к слугам, страже, Каллиасу стало интересно, кто живет во дворце. Здесь он не был неприкасаемым жрецом, на чей танец на фоне утренней зари не смели поднимать глаза. Во дворце Арджанга на него не смели смотреть по иной причине. Он был прекрасной вещью царя, и если раньше стоял слишком высоко для общения с жителями, теперь не мог бы стать им равным. Да и с наложницами царя Каллиас не встретился бы, но из любопытства и тоскливого одиночества наконец вышел во двор с цветущим садом и бассейном. Впервые со дня неудачного жертвоприношения Каллиас мог вдохнуть аромат цветов и увидеть зелень деревьев.  Несколько женщин с любопытством уставились на него, но ни он, ни они не решились подойти друг к другу. Зато бегающие по саду дети не могли оставить без внимания незнакомого юношу необычной внешности, и, не слушаясь слуг и нянек, обступили его со всех сторон.  Три мальчика, еще  слишком маленьких, чтобы покинуть женскую часть дворца, и две девочки постарше сначала глазели молча, а потом начали наперебой задавать вопросы.  - А ты – наш новый евнух? Или нянька? - А ты – мужчина? Или нет? Почему тебя пустили в наш сад? - Ты что, он не похож на мужчину! Он – воительница с востока, им в детстве выжигают груди и стригут волосы, и они становятся похожи на мальчиков! - Не правда, только одну грудь, которая мешает стрелять! Хотя, я бы выжгла обе, если бы могла стать лучницей… - Он – воительница! - Нет, он – мужчина, и его казнят за то, что сюда пришел!  - Давайте его спрячем! Пока сестры спорили, малыши сосали пальцы, но вскоре им надоело и они побежали дальше. Обе девочки же не собирались уходить, не слушая ни слуг ни зова своих матерей.  Каллиас тоже не хотел, чтобы их увели, он будто вернулся в детство, когда в окружении сестер спорил с наставниками в храме. Поэтому он рассказал им, что приехал с острова, на котором растут сады и виноградники, а каждое утро на высокой скале раздается мелодия слуг пана и, если прислушаться, отголоски волшебных голосов сирен. Девчонки слушали, раскрыв рты, а потом вопросов появилось еще больше.  Каллиас с удивлением понял, что они не знают ничего, не умеют ни читать, ни считать, и, не встретив отказов от следящим за ним стражей, в другой раз пришел в сад с кусочками кожи для письма. К детям присоединились и самые смелые девицы из гарема царя, которые старательно чертили на земле непонятные им символы, повторяя его науку.  На какое-то время Каллиас даже забыл о другой жизни. Он никогда ранее не общался так близко, даже сестры, с которыми он рос, всегда сохраняли дистанцию, а девушки варваров хохотали или злились без стеснения, задавали ему тысячи вопросов и интересных и бесстыдных. Как будто он впервые ступил на землю с момента рождения, впервые спустился со своей недосягаемой скалы, где мысленно оставался, даже став рабом.  Ведь те мальчишки на острове, с которыми он однажды собирал рапанов и искал ракушки с жемчугом, всегда были ему чужими, а он для них... Каллиас даже не думал раньше о таких вещах.   Здесь же его приняли как старшего брата, а не жреца.  Время до окончания войны пролетело незаметно, Великий Арджанг вернулся с победой, как было всегда. От слуг, которые уже делились с ним подробностями жизни дворца, он слышал о бесконечных сундуках с чужеземными сокровищами, о дани и податях, обогативших казну после победы. О том, сколько дней на празднества назначили жрецы, каких прекрасных пленниц поделили генералы царской армии.  Каллиас ждал царя, чувствуя непонятную  тревогу, но Арджанг все равно пришел неожиданно. И снова, будто впервые, Каллиас ощутил трепет при виде его облика. Теперь Великий Арджанг был воином, от него веяло смертью, победой, гарью и кровью, золотом  и благодарностью подданных.  Арджанг нес в руке ожерелье из золотых пластин с красными кабошонами. Каллиас подошел к нему, будто повинуясь безмолвному приказу, снял тунику и склонил голову. Царь надел тяжелое крупное ожерелье, и нагретый войной и чужой кровью металл обжег голую грудь.  Это было не из тех украшений, которые на него навешали перед первой встречей с царем, не изящное или звенящее в такт шагам, и Арджанг окинул его довольным взглядом.  - Теперь ты похож на жреца. Но таких нет ни в моем царстве ни где-либо еще.  - Твой жрец подготовил танец во славу своему Богу.  Арджанг сел в кресло, устланное ковром, которое в покоях Каллиаса было готово только для царя.  - Я покинул пир, чтобы принять его, - сказал он. Каллиас взял даф, и от каменных стен отразились звуки ритма. Обтянутый козлиной кожей круг издавал то звонкие звуки, то шипение множества колец, закрепленных к ободу изнутри. Ритм звенел в ушах еще долго, когда он положил инструмент и в такт быстро и резко переступал ногами по полу. Это не было похоже на один из тех танцев, что рождались среди оливковых рощ и морского бриза. Это был ритм степей, рожденный бьющими друг друга акинаками. Свист стрел и топот копыт, звук, с которыми трещит древко копья от встречи с панцирем доспехов.  Но затем ритм начал угасать. Пора было оставить безумный смерч войны, и движения стали плавнее, медленнее, а дыхание глубже. Но кровь жгло сильнее от неспешных гибких жестов, Каллиас чувствовал, как внутри растет трепет предвкушения, потому что теперь он посвящал своему божеству иную молитву. Не смерти, а жизни и страсти. Она не побеждает насилием, она берет свое, заманивая в жаркие силки, из которых не хочешь выбираться сам.  Каллиас не заметил когда царь встал, и поймал его со спины за талию, другой рукой схватив отросшие локоны в кулак. На разгоряченной коже открытой шеи осталось дыхание Арджанга, он хищно втянул аромат. Каллиас не вздрогнул, напротив, откинул голову, повинуясь его руке.  - Почему ты так красив? – Спросил царь, будто сквозь сжатые зубы. – Я не мог выкинуть из головы… гладкую кожу, твой запах, мягкость и силу… Они встретились глазами, но Каллиас глотнул, и жадный взгляд царя снова опустился к его шее. Если бы Арджанг захотел впиться зубами в его плоть, Каллиас принял бы это, он готов был ко всему, и желал всего, что сделал бы царь. Пусть бы сожрал его всего, как пожирает огонь приношения богам, он не почувствовал бы боли, только бесконечный восторг! Потому что тогда точно навсегда остался бы со своим божеством! Арджанг одним движением разорвал его ритуальную юбку, хотя в гибкости движений Каллиаса все еще читался танец восхваления. Они упали на покрывающий гладкие камни пола ковер, и Каллиас ловко перевернулся вместе с царем, садясь сверху на его бедра, но так невесомо, дразняще, что Арджанг позволил ему эту дерзость, ожидая продолжения. Каллиас гибко выгнулся, приподнявшись над членом и, пойманный хищным взглядом царя, взял его рукой и стал опускаться.  Он тоже не забывал страсть Арджанга во время разлуки, а слишком откровенные разговоры женщин в саду открыли ему вещи, о которых не учили в храме Зевса. Жир и масла, который он использовал заранее – добавив блеска коже и мягкости тугим мышцам, позволили принять в себя член почти сразу. Он замер на мгновение, когда ощущения стали едва выносимыми даже несмотря на желание, но стона не смог сдержать. Терпение Арджанга иссякло окончательно, он подхватил его бедра, удержав на себе, а затем повалил на ковер, давая волю своим желаниям. Каллиас не был изнеженной наложницей, несмотря на привычки и жизнь жреца, все же он был юношей, который может вытерпеть больше силы и страсти. А в движениях Арджанга все еще кипела жестокость прошедших недавно битв, ее огонь обрушился на Каллиаса, как сносящие все на своем пути удары штормовых волн о мягкий песчаный берег.  На какой-то миг Каллиас потерял все ощущения и счет времени, словно воспарив к недосягаемому Олимпу, к звездному небу, как всегда мечтал во снах. Это было иначе, чем после  первого подаренного царю танца, и Каллиас не мог понять, почему, испугавшись своих чувств.  Он отдал себя Божеству целиком и полностью, но первый раз не запомнил ничего телесного, только темный поглотивший все мысли взгляд. Разве что непривычные ощущения после, но привыкшее к нагрузкам гимнастики тело легко их преодолело.   Сейчас же искры разгорелись по всему телу, волны невыносимых ощущений окатили с головы до ног,  и все они подчинялись воле Великого Арджанга. Он проник в его мысли и душу, как и положено Богу, а теперь в рокоте волн звенело все тело, также, как глубоко и низко отвечает звуком тронутый смычком дотар. Он не смог сразу встать, когда Арджанг, не торопясь, поднялся, окинув его сытым взглядом. Прежде чем покинуть его покои, царь накрыл его тонкой шкурой с постели. Каллиас закрыл глаза ладонью, стыдясь своей непростительной слабости. Хорош жрец – остался без сил после танца! Но под шкурой было так тепло, на коже снова ощущались прикосновения царя – мягкие и горячие, и Каллиас позволил странным мыслям уйти вместе с рокотом затихшей бури.    Арджангу нравилось любоваться чужеземным жрецом настолько, что Каллиас стал всегда присутствовать на его трапезах. А потом - и на собраниях, где послы их крепостей или племенных кочевых армий отчитывались о делах.  Будь он женщиной, старейшины могли бы зароптать, если бы осмелились. Будь он мужчиной, какими были варвары, это тоже было бы слишком откровенно даже для царя. Но он был иным, и не вписывался ни в одну из категорий, которая могла бы оскорбить гостей или советников своим присутствием.  Одетый так же, как Каллиас одевался на острове, в белую свободную тунику, и сидя у ног Великого Арджанга, он стал еще одним атрибутом власти царя. Ближе к жрецам, а не наложникам, ближе к советнику, чем к рабу, ближе к любовнику, а не невольнику.  Но все это между ними было лишь наедине.  На пиру или собраниях Каллиас был безмолвным зрителем у трона своего господина.  А после – царь изумлялся мыслям, которые излагал юноша, почерпнутые из свитков дворцовой библиотеки или рожденные в его голове на собраниях послов и старейшин.  Арджанг так же не высказал ни слова против занятий с девочками в саду. Он несомненно был в курсе всего, что происходило в его отсутствие, и Каллиас не прекратил занятий после его возвращения.  Хотя, когда однажды Каллиас не сдержал восторгов по поводу ума своих учениц, лишь рассмеялся, приняв его старания за шутку: - Разве твои уроки пойдут на пользу моим дочерям?  - Мои сестры обучались вместе со мной и не уступали мне в уме! - Ты лишь усложняешь им жизнь. Когда они выйдут замуж, эти знания будут доставлять лишь хлопоты несбыточными мечтаниями.  - Только царь решает, какая участь ждет женщин в его стране. Арджанг мог одним жестом закончить спор, но с Каллиасом он стал гораздо сдержаннее и удивлял терпением.  - Женщины – слабы, - сказал он. - Страна не будет сильной, если позволить слабым бабам хоть что-либо решать.  - Ты не возвысишь дух своих граждан, держа половину их них взаперти и невежестве! Каллиас замолк, испугавшись своих слов. Но Арджанг смотрел на него с интересом, и это придало смелости.  - Позволь им показать тебе свои знания? Каллиас не сомневался, что юные ученицы способны удивить царя, но не потому, что считал себя хорошим учителем. Скорее, он верил, что если Арджанг посмотрит на своих маленьких дочек без предвзятости, он увидит то, в чем отказывает любым женщинам в их краях. То, чем они очаровали самого юношу.  Если уж он сам только попав сюда, научился видеть в людях души… ведь раньше он смотрел лишь вверх, не замечая никого, кроме Божества. Не попав во дворец варваров, Каллиас так и не понял бы, что в каждом есть божественная часть. Не понял бы, как сильно заблуждался.  Разве может остаться равнодушным Великий Арджанг? Разве может божество быть слепым?   В том, как царь принял успехи дочерей, была заслуга их смелости. И, немало, влиянием чужеземного жреца на царя.  Как Арджанг своим огнем плавил его тело, делая чувственным и мягким, словно свечной воск, так и Каллиас, будто свежий морской бриз, привносил в мысли царя новые веяния. То, что никогда бы взросло на плотной, утрамбованной тысячами битв почве условностей и законов, постепенно находило выход в жизнь благодаря смелости и изобретательности самого царя.  Приближенные советники, не имевшие сыновей, видели в новых законах способ возвысить своих дочерей, иные, кто и прежде ценил ум своих жен, находил в их образовании возможность получить самого близкого и преданного друга, не уступающего познаниями.    Те же, кто боялся потерять власть, уступив хоть что-то женщинам, замолкали от военных успехов царской армии.  Границы расширялись, Великий Арджанг чаще объезжал новые земли, но теперь Каллиас отправлялся вместе с ним.  И наступил день, которого Каллиас и не ждал – они отправились по морю на его родной остров.  Это был подарок ему Арджанга. На этот раз он ехал не одурманенный в трюме, в стоя рядом с царем, одетый в падом, как обычный придворный. Сердце трепетало сильнее от приближения к острову. О, как же он будет счастлив познакомить Арджанга с музыкой на вершине скалы! Никто не был достоин поднимать на него взгляд, и, наконец, его танец в рассветных лучах увидит единственный, кому он всегда его посвящал! Великий Арджанг услышит лютни фавнов и бубны морских нимф, увидит, как ласкают румяные лучи сочные виноградные лозы, как светятся под луной белые колонны храма! Прошло несколько лет, наверняка город вернулся к мирному существованию, хоть и как провинция варварской страны. Интересно, были ли знаки от Зевса избрать новых жрецов? Каллиас не спрашивал, ожидая увидеть все своими глазами. И даже не смотрел издалека, надеясь насладиться зрелищем процветающего острова, когда сойдет на берег.  Мог ли царь сделать ему лучший подарок?  Мог ли Каллиас надеяться снова увидеть родные сады? И все же в глубине души нарастал тревожный гул. Похожий на рокот волн нарастающей бури. Должно быть давно истлевшие воспоминания о дне жертвоприношения всплывали из глубин памяти, взбудораженные близостью к храму и алтарю. Его непогребенные сестры стали белыми костями, утерянный кинжал давно продан или переплавлен варварами, а найденную им жемчужину, украсившую рукоять, вставили в бусы… Каллиас сжал кулаки, стараясь замедлить дыхание и унять охватившую его дрожь. Но словно со стороны услышал крик, вырвавшийся из груди. Он упал на колени при виде зрелища опустошенного острова. За несколько лет сады не воскресли – на голых склонах торчали черные обугленные стволы. Вместо сочных виноградников была плешь, не заросшая даже травой, будто земля была заражена проказой. Вместо белых сияющих колонн – почерневшие от сажи обломки.  Они уничтожили все! Ни клочка живой земли, ни одного целого здания, ни одной фрески! Даже на обломках стен лица богов были изуродованы копьями. А где он был все это время? Его мир сожгли, а он считал себя идущим волей Зевса! Достойный жрец, решивший греть постель варварскому царю и читавший сказки его детям! Каллиас в беспамятстве побежал прочь по разграбленным улицам, мимо мертвых деревьев, безмолвных холмов. Скорбь навалилась невыносимой ношей, ломая спину, и он не мог разогнуться, пробираясь между обломков храмовых стен. Не мог вздохнуть, потому что плечи сдавило горем, не мог произнести ни слова, будто теряя облик, готовый только выть смертельно раненым зверем.  По слепому наитию он нашел под завалами лаз, прочь от варваров, прочь от убийцы – их предводителя, ниже в провал разрушенной лестницы. Едва не ломая ноги на дне нижнего храма, отрезая возможность выбраться оттуда наверх. Ему не нужно наверх, его дом – здесь! Это его погребенный мир, кости его сестер, его забытый алтарь! Здесь было его место встречи с Богом, а он предал Зевса, отдав себя врагу! Все случилось только по его вине, а надуманные сказки – игра его слабого ума, только его малодушие позволило считать варвара своим божеством. Он упал ниц на алтаре, содрогаясь от горя и рыданий. Но даже оглушенный болью разобрал в тишине тихое дыхание. Резко подняв голову, Каллиас увидел протянутый ему кинжал.    - Это я забрала его из твоих рук, чтобы сберечь.  В сиянии улыбки Клото мелькнула жемчужина на рукояти. Каллиас взял кинжал, чувствуя как слезы текут по щекам и шее, как горит на груди подарок царя. Смеет ли он прикасаться теперь к этой святыне, оскверненный по собственной воле? - Зачем, матушка? – Спросил он охрипшим голосом. – За что? Она покачала головой. - У тебя не было сомнений все эти годы, мой друг, разве же родная земля теперь отняла силы? - Я не понимаю… Я так ошибался! - В чем твоя ошибка, милый? - Я молился чужому Богу!  - Разве он не делал того же и не видел в тебе свое божество? - Я забыл заветы Зевса! - Разве не ты вынес из библиотек варваров то, что осталось бы там навсегда? Не ты ли принес в их мир блага развития? - По моей вине пал наш город… - Сколько же городов ты спас, когда рассказывал своему царю, что завоеванные им крепости и люди – это его подданные, его новые границы, и он отказывался от грабежа и убийств только из—а твоих мудрых слов? Каллиас, не веря своим ушам посмотрел на нее сквозь слезы, но Клото уже достала ножницы.  - Неужели мой слабый разум и тут меня предает? Я готов оправдывать себя даже на могиле сестер? Готов слушать иллюзию, принимая ее за глас судьбы? Словно в ответ на его сомнения сквозь провалившиеся перекрытия раздался голос Арджанга. Он звал его, искал, и ему вторили голоса стражей по всему острову.  Царь же, будто чувствовал его сквозь толщу камня, остановился где-то наверху.  Без сияния одежд Клото темнота была непроглядной, но ему не нужно было видеть кинжал. На этот раз он не оступится, никто, даже сама судьба не вырвет рукоять у него из пальцев! С трудом встав, расправив плечи под невыносимой ношей, Каллиас сделал шаг и медленно переступил, кружась.  - Хоштип! Каллиас! Где ты!.. Теперь это был танец покаяния и скорби, но следующий шаг он сделал увереннее, а поворот быстрее.  - Каллиас! Ничто не остановит его, хоть потолок рухнет и погребет алтарь! Точно услышав его, вниз рухнули мелкие камешки, голоса стали ближе.  Кем бы ни был Арджанг, он всего лишь смертный! Он не видит сквозь камень, он ведь не сможет найти потайной лаз под колонной?  Нужно во что бы то ни стало довести танец до конца!.. - Каллиас. Привыкшие к темноте глаза обжег свет упавшего факела.  Фигура царя в его свете была похожа на каменное изваяние. Уверенный твердый взгляд, прямая осанка, готовая нести плоды своих решений, и при этом… на его лице была печаль понимания.  В голове снова раздались слова Клото: «Ты прошел такой путь, неужели ты готов все разрушить? Что ждет Ясмину и Джалех? Твой царь уничтожит всё, если ты убьешь его любовь». Но эта боль невыносима, разве способен человек выдержать ее и снова подняться на ноги? Арджанг сделал шаг навстречу и протянул ему руку.  Каллиас крепче сжал рукоять кинжала. Эти руки дарили столько удовольствия, а в глазах, обращенных к нему, всегда была ласка и восхищение, как и при первой встрече. И сейчас они были полны боли.  Он не был слепым, не мог ошибиться… Но Зевс может одарить благодатью, а может принести все горести мира!.. Он должен был подготовиться к встрече, он обещал принять все, что принесет ему встреча с божеством… - Я должен закончить танец, - произнес Каллиас, не глядя на протянутую ему руку.  Он продолжил движения, отчаянно, содрогаясь от острой боли в позвоночнике, не в силах вздохнуть полной грудью. Его Бог смотрел на него, поэтому он должен был завершить начатое. Переступая босыми ногами по алтарю, на котором чернели пятна давно высохшей крови. Каждый шаг был полон боли, но кто он, чтобы спорить с самой судьбой? Она всегда была права, ласковая матушка с нежной сияющей улыбкой. Он не сможет отвернуться от Бога, который доверил себя своему жрецу.  И завершив танец, Каллиас преклонил перед ним колени, протягивая кинжал двумя руками. Будь, что будет, но встать он уже не сможет… Арджанг подхватил его, поднял на руках, прижимая к себе. Ему не пришлось и на ноги вставать, не пришлось нести все в одиночестве. Потому что его Бог давно разделял с ним радости побед, вкус блюд, разделял удовольствия страсти и кому, как не ему, разделить теперь эту боль? - Это мой дар, - произнес Каллиас, все еще держа кинжал. – Я выковал и украсил его сам, а потом решил, что потерял. Примешь ли ты его, Арджанг? - Когда-то ты принял меня за своего Бога, - ответил царь. – Что же теперь зовешь по имени? Арджанг не стал ждать его слов, поцеловал соленые губы, и Каллиас ответил на поцелуй.  Он знал, что где-то в тени Клото, мягко улыбаясь, ловко крутит прялкой, нить на которой будет виться еще очень долго.