Завтра будет солнечно

      К старому аванпосту «Монолита» даже идти было трудно — голова раскалывалась. Приходилось останавливаться — сперва редко, потом всё чаще и чаще, к концу пути Бродяга делал перерывы через каждую сотню шагов, а всё равно — шёл. Сталкеры говорили, кто-то ещё оставался там, в опустевшем убежище. Надо было дойти.       Таблетки на время заглушили головную боль и сомнения разом, забили всё белым шумом, только шагай и шагай вперёд. Дотянули его до старых складов, где когда-то — по словам местных сталкеров — стояла группа «Монолита».       Бродяга мучительно потёр лицо ладонью, пытаясь выдернуть себя из звенящего гула, поселившегося в висках. Огляделся внимательней.       Кто-то жил здесь, всё ещё жил, хотя от прежнего отряда монолитовцев остались только старые следы. В дальнем здании нашлись проржавевшие койки, уцелевшие матрасы на которых уже начинали гнить; брошенные вещи — жестяная посуда, запасная одежда, всяческая утварь. Сталкеры не растащили её на трофеи, может, оттого, что в этом месте можно было сойти с ума, задержавшись на лишний час, хотя на недолгой памяти Бродяги падальщиков это редко останавливало.       Он блуждал по складским помещениям, пока наконец не замер, рассматривая странную антенну, точно собранную из груды мусора — металлическую мелочь стащили к её подножию, окружив центральный штырь нагромождением хлама. Антенна, должно быть, ещё работала: к ней вели провода. И чем дольше он смотрел на неё, тем настойчивей вгрызалось в виски невидимое сверло, всё глубже и глубже.       Что-то в остатках его памяти шепнуло старое, ненужное в Зоне слово: «святилище». Он попытался потянуться следом за этим словом, вытянуть из клубка затёртых воспоминаний ещё хоть каплю, но нет — дальше начинался туман, бескрайний туман.       Бродяга ещё раз с силой потёр пальцами виски. Надо было выпить ещё таблетку. Жёлтая упаковка — при ранениях, красная — от пси? Или наоборот? Ему же рассказывали, он накрепко запомнил всё до единого слова, так почему…       — Здравствуй, — сказал кто-то. Бродяга не слышал шагов, но, повернувшись, наткнулся взглядом на незнакомца — высокого и худощавого, без оружия в руках. — Ты пришёл ко мне? Он привёл тебя?       Даже в накатывающей дурноте Бродяга не смог бы ошибиться в его словах.       — Нет, — с трудом выговорил он в ответ. — Я пришёл сам. Я ищу…       Он запнулся, мучительно пытаясь собрать воедино фразы, которые рассыпались у него внутри. Слоги путались один с другим, сплавлялись в неправильные конструкции, в слова, которых не существовало.       Бродяга моргнул, и в голове вдруг начало светлеть — медленно, но неуклонно.       Незнакомец бросил на землю шнур питания, выдернутый из гнезда; обесточенная антенна смолкла, и Бродяга вдруг разглядел глаза бывшего монолитовца: точно затянутые плёнкой. Тот глядел в его сторону, но не на него, мимо.       — Я ищу таких, как я, — наконец сказал Бродяга. Всё прочее вдруг показалось совсем неважным: и пистолет, который он до сих пор сжимал в руках, и пси-излучатель в паре шагов, и ржавые койки на опустевших складах; всё, кроме одиночества, полоснувшего ножом по горлу. Вдохнуть и захлебнуться. Это было одиночество не той породы, которую знали сталкеры — такого не знал никто, кроме них. — Ты… ты один здесь?       Его голос затерялся в гулкой пустоте складов, в пыльной тишине Зоны.       Слепой, глядя всё так же мимо, осторожно шагнул ближе, вытянув руку, и замер, подойдя совсем близко — так и не дотронувшись. Он медленно, несмело улыбнулся, как не улыбался на недолгой памяти Бродяги никто другой, и Бродяга даже не сразу сумел вспомнить, что это значит.       А когда вспомнил, то захотел улыбнуться так же счастливо, как будто нет больше ни страха, ни долга, ни этого проклятого одиночества, но не сумел. Наверное, Монолит забрал это вместе со всем остальным.       Незнакомец почуял — Бродяга не понимал, как, но почуял, и уголки его губ дрогнули, и тонкая паутина воспоминаний распалась точно под ветром. Чужая ладонь безошибочно отыскала его плечо; Бродяга не отстранился.       — Больше нет, — сказал слепой монолитовец, — и ты тоже…       — Бродяга. Так меня зовут.       — Бродяга, — повторил тот и едва заметно кивнул, улыбнувшись снова. — Фауст.       Они говорили долго, до ночи и дальше в ночь, сколько бы разговор ни прерывался неловкой паузой после слов одного из них. Фауст говорил о Монолите — взволнованно и взахлёб, будто потерял и обрёл вновь что-то очень дорогое, когда Бродяга пришёл сюда, случайно отыскав на своём пути старый полузаброшенный аванпост. Бродяга не понимал. Но начинал говорить в ответ — и Фауст слушал, так же внимательно и тихо, как и он сам. Бродяга спросил его, как слепой сумел выжить в Зоне в одиночестве, и Фауст ответил, не скрываясь — в том был дар Монолита; ему не страшно было пси-излучение, что отпугивало и сталкеров, и зверей, и видел он не хуже зрячего, только по-другому. Он спросил в ответ, почему Бродяга с таким трудом переносил воздействие пси, но Бродяга только покачал головой: он в самом деле не знал.       Пакетик чая, один на полный чайник, медленно красил воду тёмным, грязным янтарём. Янтарь Бродяга не забыл: в Зоне было такое озеро, обмелевшее до болота, наверное, потому слово и не затёрлось в памяти.       Так странно это было. Слово — помнил, цвет — помнил, а ничего янтарного, кроме мутного жидкого чая на сталкерских стоянках, в памяти не осталось.       — Что первое ты помнишь? — помолчав, спросил Бродяга.       Фауст повернулся на его голос. Он ничуть не удивился, как не удивлялся никто из бывших монолитовцев.       — Монолит призвал меня, когда я потерял зрение. Мне выжгло глаза на «Дуге».       Бродяга молча уставился на него в ответ.       Никто из тех, кого он успел отыскать, не помнил, как с ними заговорил Монолит.       — Тогда я увидел всё по-настоящему. — Фауст чуть приподнял голову, точно в не слышной другим молитве. — Я слышал каждого из братьев. Мне так жаль, что я ни разу не встретил никого, кто слышал бы их точно так же… а ты, Бродяга?       Он не знал. Он в самом деле не знал.       — Никто из «Монолита» не помнит своей старой жизни.       Фауст затих.       — Совсем… ничего? — наконец спросил он. Даже его голос стал тише, глуше, впервые уступив давящей пустоте заброшенных складов.       — То, что помню, хотел бы не помнить, — коротко ответил Бродяга. Фауст качнул головой, сжав губы в тонкую линию, точно от мимолётной боли.       — В такой темноте немудрено заплутать. Я помогу тебе, брат, обещаю.       — Брат? — переспросил Бродяга. Жидкий чай уже не стал бы лучше, поэтому он разлил его по жестяным кружкам и подал одну Фаусту; тот ловко принял кружку из его рук, обхватил горячий металл ладонями, греясь через перчатки. Если на складах и было когда-то отопление, оно сгинуло ещё до времён Монолита.       — Мы были братьями до того, как Он замолчал. — Фауст опустил взгляд на свой чай, словно мог увидеть его ослепшими глазами. Он выглядел так, будто совсем недавно оплакивал друга, и свежая боль ещё не успела стихнуть; Бродяга не мог не думать о том, что так всё и было. Если не хуже. Сталкеры теряли на вылазках одного-двух, но ещё никто не терял весь мир. — Мы делили всё на всех. Хорошее и плохое.       — Я хочу отыскать их, — сказал Бродяга. — Со мной было пятеро, когда я очнулся — мой отряд, но должны быть ещё.       Сталкеры стреляли в монолитовцев, не разбирая, есть у них память или нет. Бродяга пытался притереться, подыскать место для себя и своих людей, но места не находилось; их не пытались застрелить на сталкерской базе при случайной встрече, но и только. А Зона убивала и за меньшее.       Фауст поднял голову, слушая его. Бродяга, приободрённый, заговорил дальше: о том, как на сталкерской стоянке прознал про пустеющий полуостров, куда нет дороги сталкерам из-за токсичных отходов, пропитавших землю, о том, что там стоит старая база, которую можно было бы обустроить и обжить. Собрать там всех тех, кто очнулся точно так же — в онемевшей пустоте, в глухом одиночестве, не зная, что он делал раньше и что делать теперь.       Фауст молчал, слушая его сбивчивые попытки объяснить план, который и планом-то можно было назвать с трудом. Бродяга в последнее время часто клял себя за неумение красиво говорить, как умели сталкерские вожаки, командиры других группировок — кем бы он ни был в прошлом, вряд ли он произносил вдохновляющие речи, а сейчас это оказалось куда нужней умения владеть винтовкой. На то, чтобы исправить произошедшее после гибели Монолита, не хватило бы никаких пуль. Стрелять было больше не в кого — разве только в самих себя.       Наступившая тишина драла горло. Хотелось отхлебнуть хотя бы жидкого чая, но Бродяга ждал, пережидая давящую тишину, как много раз пережидал её с винтовкой у плеча.       Слепые глаза Фауста серебрились в отблесках электрических ламп.       — Это Он послал тебя на помощь, — наконец сказал Фауст, — я знаю, это Он привёл тебя. Мы отыщем их, Бродяга, каждого из них.       Бродяга постарался вспомнить то, что звучало в его голосе — уверенность, но это было неподходящее слово. Скорее походило на обещание. В него хотелось верить, как хотелось верить в то, что завтра будет солнечно, что над Зоной в кои-то веки расстелется прозрачное голубое небо вместо бесконечного дождя.       Он не помнил, чтобы слышал такое хоть от кого-то ещё.       — Тогда завтра выходим, — сказал он, потому что не сумел вспомнить других подходящих слов. Фауст кивнул. И вдруг ответил, словно почуял что-то в продроглой зоновской тишине, как будто связь, которая когда-то стягивала их воедино, истрепалась, но так и не разорвалась до конца:       — Завтра будет солнечно. Вот увидишь.