Завтра будет солнечно

      На складе снова гудели компьютеры. Щерба, когда уходил, все свои исследования перекинул себе на накопитель, да и оставил компы где были — тяжелые стационарные коробки по Зоне без машины не потаскаешь, а у «Малахита» хватало и своих забот. Фауст едва мог разбирать напечатанный текст: с трудом отличал, по его словам, краску от бумажной поверхности, но с экранами у него такой проблемы не было. Старые ЭЛТ-мониторы с их электромагнитным излучением для него были отлично читаемы.       Двупалов не мешал. Он не мешал Щербе и не собирался мешать Фаусту, принципиально, к тому же тот, хоть и умудрялся выдрать что-то из скрежещущих недр старых компьютеров, едва ли сумел бы довести дело до ума. У Щербы было образование и какой-никакой опыт; у Фауста же не осталось теперь даже контакта с О-Сознанием, а Монолит техническую справку не предоставлял.       Двупалов не мешал — и Фауст его не трогал. Замеры пси-уровней Двупалов проводил тайком, оборудования хватало ещё со времён тестирования волшебной самогонки: пси был в пределах нормы, может, самую малость выше. Контролёр жил с ним в соседней комнате и даже не пытался подцепить на свой поводок.       А вот ошейники Фауст нашёл.       Куда их деть, Двупалов так и не придумал — после Щербы ошейников осталась целая гора, которую он, поразмыслив, сгрёб в дальнюю часть склада, да и всё. Запирать и прятать не стал. Не от кого было, незачем, да и в целом, принципиально.       Дверь в незапертую комнату теперь была открыта. Двупалов, подойдя ближе, остановился в проходе.       Фауст сидел на корточках перед грудой стащенного сюда хлама с миниатюрными пси-излучателями и держал в руке один ошейник, выуженный из кучи, бездумно поглаживая большим пальцем грубую металлическую пластину. Кровь на той так и засохла: ошейник остался от одного из верных кровососов Щербы, которому Скиф отстрелил башку. Кровососу, не Щербе, хотя в тот момент за сохранность жизни аспиранта Двупалов бы не поручился.       Дохлых кровососов он потом перетаскал наружу и бросил за забором — сожрёт кто-нибудь — а ошейники выключил и, не отмывая, швырнул к общей куче. Не хотелось и руки об них марать лишний раз, хотя, казалось бы, куда уж больше…       — Сталкеры говорили, вы их собираете, — вдруг сказал Фауст, не оборачиваясь, — ошейники из проекта «Поводок».       — Собирал, — откликнулся Двупалов.       — Говорили, из ностальгии: перспективный был проект.       — Перспективный.       Дураком был Щерба, не понимал: это кровососов можно научить прислуживать, как собачек, а с человеком так не получится, получится только очередной «Монолит». Конвейер блаженных фанатиков, идиотов с кастрированными мозгами. Фауст был такой один. Долгого труда стоил и большого терпения, и удачи тоже, наверное; это всё равно что на дороге найти не полтинник — хрустящую валютную пачку. Мало успешной операции, мало проделанной работы — нужно, чтобы и почва для неё была благодатной.       Фауст поднялся на ноги, повернулся к нему.       — И больше не собираете.       — «Поводка»-то нет больше, — сказал Двупалов, — на что мне этот металлолом?       Самому смешно было — перед контролёром притворяться. Фаусту людей читать было проще, чем книги.       Вот они ходили друг вокруг друга, один ждал, пока на него набросят ошейник пси-контроля, другой — настоящий, металлический, а ошейники все лежали здесь, дохлые, разряженные. Как будто разок в жизни захотелось побыть людьми. Как будто хоть один из них знал, как это вообще делается.       Фауст улыбнулся краешком рта и бросил окровавленный ошейник обратно в кучу.       — Ты «Монолит» новой моделью общества считал, — Двупалов поставил на стол опустевший стаканчик, — и это, конечно, понятно, почему. Все эти военно-религиозные игрища, коллектив прежде личности, светлый безгрешный символ… сплошная маниловщина.       Рюмка Фауста до сих пор стояла полной, но в этот раз сдавать назад Двупалов не был намерен. Он твёрдо собирался прожать бывшего подопытного на самогонку — исключительно ради эксперимента, чтобы выяснить, как на контролёра повлияет пси-алкоголь. В интересах чистоты опыта, разумеется, о свойствах волшебного самогона Фауст и не подозревал.       — Проповедникам армии под пси-контролем ни к чему книги о светлом будущем, — возразил Фауст. Огурцами, как и всем прочим на столе, кроме самогона, он больше не пренебрегал. — Ведь Монолит в самом деле являлся Исполнителем желаний. Но исполнял он только одно желание.       Двупалов мысленно повертел его слова и так, и эдак, не торопясь с ответом. Понять, о чём говорил Фауст, было нетрудно: Монолит был творением О-Сознания и отвечал заложенной в него цели от начала и до конца; вот только цель эту Фауст понимал иначе. Он видел в ней масштаб. Перспективу.       — И ты думаешь, что эти старые пердуны, рассевшиеся в банках под Генераторами, хотели вырастить из «Монолита» принципиально новое человечество?       Фауст качнул головой.       — Я не думаю, что они планировали «Монолит» осознанно. Но они верили, что поступают правильно, когда решились на свой эксперимент. Кайманов тоже верил… раньше. Даже вы.       Двупалов выкашлял из себя ироничный смешок.       — Ты меня с Далиным не равняй. Я во всю эту чушь про реморализационную перестройку общества никогда не верил. Вот в то, что наши труды в конце концов используют в самых поганых целях — это да… это мне вполне представлялось.       — И всё же вы приходили читать мне стихи.       — Приходил, — согласился Двупалов, посмеиваясь в усы. — Надо же было из тебя человека сделать. Ты бы видел, какие ты красивые нам электроэнцефалограммы под них рисовал… они мне три месяца бюджета выбили! Вот бы ещё одну ЭЭГшку с тебя снять…       Ну, может, ещё успеется. Для такого дела можно было бы и Гёте припомнить.       Двупалов не спеша плеснул ещё самогона и поднял стакан:       — Ну, давай, за твой «Монолит». Только тут уж, пожалуй, придётся не чокаясь.       Пальцы бывшего проповедника, нерешительно поглаживавшие бок нетронутого стаканчика, замерли: будто внутри Фауста вздрогнула нечаянно затронутая струна. Помедлив мгновение, он поднял свою рюмку и безошибочно ткнул стеклянным краешком в бок рюмки Двупалова. Выпил одним глотком — видимо, сработали старые, ещё предоперационные рефлексы — и, морщась, рвано выдохнул.       Вот теперь хорошо пойдёт, удовлетворённо подумал Двупалов и махнул свою. Крякнул, закусил.       — Ну, может, во всём этом и есть резон, — проглотив кусок нажористого бутерброда, продолжил он, задумчиво уставившись в пустоту. — Далин и прочие лезут в капсулы за своей прекрасной мечтой о прекрасном будущем без таких, как мы, а Ноосфера смешивает их, семерых, воедино… ясное дело, с огрехами, с потерями. Такими их вплавило в Тонкую Материю, уже навсегда… и что там осталось в изначальном виде, а что покорёжило в процессе — чёрт его разберёт. Вот только после этого вместо идеального общества выходит толпа зомбированных солдатиков, которые по отдельности и думать-то умеют с трудом — им на это проповедников выделяют. Ну чем не соцреалистическая картина?       — Они всё ещё мои братья, профессор.       Двупалов открыто засмеялся.       — Тебе мутанты больше братья, чем они.       Фауст не рассердился. Двупалов вынужден был признать, что это редкая порода: подолгу его выносить мог один только Соловей, отчего и был так ценим. У Щербы, бедолаги, к концу всей этой эпопеи с ошейниками разве что пар из ушей не валил.       — Все люди — братья, — философски сказал Фауст, закусив свой бутерброд половинкой огурца. — Я долгое время помогал Бродяге строить «Полдень» — в отличие от «Монолита», он ничего не отнимал у людей. У них была цель и было братство, но и через десять лет они были всё так же несчастны, как в самом начале.       — Потому что этот твой умник Бродяга запретил водку. В светлое будущее под общим зомбированием ещё можно поверить, но под сухим законом? Чушь собачья.       Фауст словно его и не услышал.       — Дело не в личности, — тоскливо проговорил он, — и не в коллективе. И «Монолит», и «Полдень» оказались тупиками, по разным причинам, и всё же… я не могу найти такую формулу, профессор, при которой человечество осталось бы свободным и счастливым. Разве это так много? Кайманов говорил, что им тоже этого не удалось, а мне, может быть, удастся; но я стою посреди огромного живого мира, слепой и прозревший одновременно, и не знаю ничего, кроме того, чего я по-настоящему желаю.       Двупалов поглядел на него поверх оправы очков и, не говоря ни слова, потянулся за бутылкой. Такие порывы души он понимал предельно ясно.       — Может быть, мы недостойны быть счастливыми, — сказал он, уже разливая самогон по мерным стаканам. — На этот счёт ты не думал? Может, я был бы счастлив, если б ты сидел в ошейнике в той клетке, где Щерба кровососов держал, а я бы над тобой опыты ставил. Нужно тебе такое счастье?       — Это не счастье, — очень серьёзно и очень уверенно ответил Фауст, — это удовлетворение ваших естественных потребностей проводить опыты на людях.       Вначале Двупалов пытался сдержаться, но потом мельком взглянул на бутылку аномального самогона и всё-таки не смог.       — Давай… ещё по одной, — кое-как выговорил он сквозь смех.       «Ещё одна», как он и предсказывал, пошла хорошо. Мир потихоньку принимал более оптимистичные формы, будущее, хоть и по-прежнему лишённое перспектив, после третьей рюмки обречённо становилось светлей. Двупалов устроился поудобней, подперев щеку кулаком; мельком глянул на Фауста, но тот вроде пока помирать от пси-самогонки не спешил. А что пялился в пустоту, так это у него всегда был один из основных признаков.       Всегда таким был, что бы с ним ни делали, только электроэнцефалографы продолжали уверенно рисовать на бумажных лентах яркие, отчётливые гребни бета-волн…       — Ты на меня за шоковую терапию не сердись, — ласково заговорил Двупалов, уставившись вдаль, — ты же знаешь, как у нас заведено… раз наука нашла способ скрестить крокодила с чемоданом — значит, надо скрестить, а зачем его, куда — потом думать будем. А крокодила, как водится, никто не спрашивал…       «Монолит», «Полдень», не всё ли одно, Фауст метался по свету и только сейчас начинал понимать, что Гёте всех обманул, не хватило старому немцу — жестокости или смелости, тут уж разобраться было сложно — признаться, что никогда не придёт обещанное счастливое мгновение, самое лучшее из всех. Это, пожалуй, было самой большой подлостью, что сделал Двупалов со сто двадцать вторым подопытным. Шоковая терапия — это ерунда, это пара недель мучений, пройдут и закончатся. А Фаустом он остался на всю жизнь.       Скиф, как вернулся из Х5, прицепился: мол, Фауст людей убивал. Двупалов тогда даже и не понял, пацан что, прошёл по всей лаборатории и не догадался, что там творилось? Хороших людей если ещё и делали, то где-то в других местах. Обратился бы к О-Сознанию, у них на этот счёт грандиозные планы были.       Себя Двупалов к хорошим людям не относил. Ошибки, конечно, ему допускать случалось, но всё же не такого калибра.       Радио, неожиданно очнувшись, забурчало голосами с «Ростка». Двупалов ткнул в кнопку «выкл» — переговоры сталкеров его сейчас не интересовали. Переключил на кассетный плеер, встроенный в приёмник. Кассеты когда-то оставил Рихтер в обмен на волшебную самогонку — это были те, что ему не особенно нравились; как он сам их описал, душевные, но не в ту сторону. Какой-то старый рок с Большой земли. Вслушавшись в подзатертую кассету, которую он, конечно же, не хранил как полагается, Двупалов запоздало признал «Наутилус».       Фауст тихо усмехнулся.       — Стихи вы мне тоже читать будете? — осведомился он, не то в шутку, не то всерьёз.       — Отчего же, могу и почитать, — благодушно отозвался Двупалов, — после третьей рюмки всё хорошо идёт. Только наизусть уже ни хрена не вспомню.       Бывший проповедник повернул голову, чтобы смотреть чуть точнее в его сторону.       — Вы дадите мне ключ-карту от Х5?       Двупалов потянулся за сигаретами. Чиркнул спичкой, закурил.       Ключ-карту жалко не было, Скиф принёс её обратно и бросил на стол: забирай, мол, даром не надо. Кто там её у себя держал, Скиф, Щерба или бывший монолитовец, разницы не было уже никакой. Х5 была как скелет, вывалившийся из шкафа, как дохлые псевдособаки, которых Щерба порой забывал перетащить наружу и на чью трупную вонь Двупалов ругался до хрипоты. Она закономерно притягивала к себе падальщиков — не Щербу, так сталкеров; не сталкеров, так Фауста.       Сам Фауст всё так же неподвижно глядел в пустоту, ожидая его ответа. Хотелось спросить: ну на хрена тебе это нужно, оставь их к чёртовой матери, будешь потом сидеть, как я с этими ошейниками проклятыми…       Но ответ Двупалов знал и так, и спрашивать не было смысла. Да и Фауст знал. Спросил так, для вида, из вежливости.       — «Туда, откуда мы вышли в надежде на новую жизнь», — повторил он вслед за хрипящим плеером. Хмыкнул, давясь горьким смешком. — Ладно. Как хочешь. Ещё по одной — и забирай. Посмотришь… на нашу надежду на новую жизнь.       Фауст молча потянулся за бутылкой.       — Смотри мимо стакана не ливани! А, чёрт, дай сюда, — Двупалов торопливо бросил недокуренную сигарету в пепельницу. — Ты что, вообще ни хрена пятнадцать лет не пил?!       — Пиво.       — Рехнуться можно. Давай последнюю и хватит на первый раз… молодёжь, чтоб тебя… эх, чёрт, пси-датчики все в лаборатории остались, сейчас бы замерить…       Молодёжь с посеревшими висками немного растерянно щурилась в пустоту. В мерные стаканы вмещалось побольше ста грамм, но Двупалов, привыкший к опытной компании случайных сталкеров, об этом вовремя не вспомнил, а теперь уже, на полпути, останавливаться резона не было.       — Ну, а что там, в этом твоём счастливом будущем? Наведённые иллюзии для всех, даром? — раскурив по новой брошенную сигарету, Двупалов лениво выдохнул дым в потолок. Хохотнул. — А ты знаешь, какие-то умники с Большой после две тыщи шестого вдохновились и книжку написали… про Исполнитель желаний. Мне из «Малахита» одолжили почитать. Нафантазировали там много… мол, один сталкер всех перехитрил и дошёл-таки по трупам до Монолита. Тоже счастья для всех хотел.       Фауст, подперев голову рукой, запоздало откликнулся:       — И что потом?       Двупалов снова хохотнул.       — А ничего… книжка на этом и закончилась.       — Пожалели, — прошептал Фауст немногим громче бормочущего плеера. — Мне дальше читать придётся… но там всё равно будет солнечно.       — Где? — Двупалов бросил на часы не самый трезвый взгляд. — Ночь на дворе.       Фауст беззвучно усмехнулся. Он собирался что-то ответить, но забыл об этом до того, как успел сказать хоть слово, и снова уставился вдаль.       — Ничего разобрать не могу, — наконец с трудом сказал он. — Что вы мне споили?       Двупалов затянулся сигаретой.       — Самогон с пси-нейтрализующими свойствами…       Фауст, не ответив, уткнулся лбом в сцепленные замком руки. Двупалов смерил его взглядом, затушил окурок и, крякнув, поднялся.       — Пошли… давай, давай, тут недалеко. Я тебе водички потом принесу…       Возвращаться на кухню, где всё ещё пытался докрутить кассетную ленту старый плеер, уже не хотелось. Разбираться с пси-датчиками тоже. Фауст вытянулся на койке в не слишком коммуникабельном состоянии и трогал пол рукой в попытке осознать своё положение в пространстве. Или дотянуться до Тонкой Материи, чёрт его разберёт.       — Как в старые… добрые времена, — сказал Двупалов, сев на пол рядом с койкой. — Даже лучше… выпить-то с тобой раньше было нельзя… а с Х5 план ничего. Ничего. Только там компьютеров раз-два и всё… все отчёты бумажные. Целые шкафы бумажек… кто их тебе читать будет, сталкеры?       Он запрокинул голову, прижавшись затылком к стене. Прикинул: Х5 под «Агропромом», а до «Агропрома» — это вначале до западного моста, чтобы с остатками «Варты» ненароком не встретиться, а потом на северо-восток. Сам бы сейчас не рискнул, а с контролёром, может, и…       — С контролёром, может, и ничего, — пробормотал Двупалов в пустоту. — Как там — «в комнате с белым потолком»…       Он пьяно и тихо засмеялся в не очень-то белый, порядком облупившийся потолок, но бывший подопытный его не услышал — он уже спал.

***

      — Вы берёте дробовик? — спросил Фауст, не отрываясь от своего КПК.       — Дробовик — не гаусска, — сказал Двупалов, складывая запасные патроны в сумку, — стреляй хоть пьяный, хоть трезвый. Мелких ты расшугаешь, ну а если контролёр? Тебе до фонаря, ему до фонаря, а мне что делать?       — Предложите ему выпить.       Двупалов швырнул в него пакетом сухарей.       Прошёл день, и прошла ночь, и над Зоной вставало пока ещё тусклое, но неизбежное солнце.