Завтра будет солнечно

      Зону лихорадило уже который день подряд.       Сталкеры не приходили, партии простаивали недоставленными, новых заказов не было, да и вообще — ничего не было. За стенами склада бушевали Выбросы один за другим, как в две тысячи одиннадцатом. «Воронка» взбухла прямо в лаборатории, раздув стены, как будто те были из мокрой бумаги; Двупалов осуждающе посмотрел на неё, проходя мимо, но за то, что дело было в пустующей части склада и далеко от орудий производства — простил. Со следующим Выбросом она исчезла, оставив после себя умеренные разрушения.       Радио работало с перебоями, поэтому пить всё чаще приходилось под шумы. Пару раз в эфир пробились случайные голоса: встревоженные переговоры сталкеров откуда-то из-под Залесья, оборванный доклад долговца, полубезумное бормотание зомбака. Этот продержался в эфире дольше всех. Двупалов вполуха слушал бред из динамиков, без особого интереса раздумывая о том, скольким ещё дуракам сварили мозги эти бесконечные Выбросы, которые накатывали, как прибой, каждые несколько дней.       Потом Выбросы внезапно закончились, так же резко, как и начались.       Через неделю — больше, потерять счёт времени было легко, — кто-то позвонил в дверь.       Двупалов выключил заново ожившее радио. Прислушался, почти уверенный в том, что ему показалось — проводники ещё не проложили новые карты, чтобы тащиться до его склада; но звонок раздался снова. Кто-то живой — по крайней мере, относительно живой — стоял за дверью и трезвонил ему в домофон.       Двупалов дотянулся до кнопки ответа.       — Опять тебя принесло? — спросил он без особой радости. В последнее время из сталкеров захаживал только Скиф, а этому дурню всякий раз хватало ума притащить с собой целую гору проблем.       Ему ответил не Скиф. Говоривший был старше, его голос — хриплей, как бывало у тех, кто слишком долго пренебрегал в Зоне толковым респиратором.       — Лишь тот достоин жизни и свободы, — сказал человек за дверью склада, — кто каждый день за них идёт на бой.       Двупалов замер, тупо глядя на кнопку «открыть».       Лёгкий алкогольный туман в голове рассыпался, распался почти бесследно. Он прикинул, осталась ли ещё в лаборатории пси-блокада со времён Щербы; кажется, он закинул её в ящик стола да и забыл — с экспериментами было покончено, сам Щерба с тех пор не возвращался… да и едва ли собирался когда-нибудь вернуться. Стоило бы, наверное, пойти отыскать хоть пару таблеток.       Он рассмотрел эту мысль пристально и быстро, как привык, и подумал: да ну всё к чёрту.       Динамик замолчал, и где-то в конце склада тяжело скрипнула, открываясь, старая дверь. Двупалов ждал, не утруждая себя тем, чтобы подняться; слушал тишину, пытаясь разобрать шаги. Разобрал только уже у самой комнаты — то ли слух был не тот, то ли походка у непрошеного гостя была до странного лёгкой. Может быть, и то, и другое.       Фауст вошёл в комнату, безошибочно отыскав дверной проём, и остановился. Неторопливо снял с плеч рюкзак, опустил на пол у стены.       Он изменился за эти годы. Двупалов помнил его пацаном навроде Скифа, в двадцатник с небольшим; теперь на лице Фауста уже пролегли морщины, короткие волосы потускнели, посерели со временем. Ему было всего-то под сорок, но в Зоне старели быстро.       И всё равно — не узнать его было невозможно.       Он молчал с такой уверенностью, будто это его позвали сюда, а не он сам заявился без спросу. Двупалов скрестил руки на груди.       — Ну, садись, раз пришёл.       Фауст, отодвинув стул, сел напротив него.       — Вы почти не изменились, — наконец сказал он. — Думал, не вспомню…       Он усмехнулся — невесело, скорее уж с лёгкой тоскливой иронией, которая была ясна только ему самому.       — Зачем пожаловал? — спросил Двупалов.       Вопрос повис в тишине, до отказа пропахшей старыми сигаретами и самогонкой. Фауст, не ответив, чуть повернул голову, но это не помогло — он всё равно смотрел мимо. Куда-то мимо, сквозь, хрен его разберёт, всегда таким был…       Всё вдруг показалось совершенно неважным. Двупалов, не утерпев, вскочил на ноги, неловко придержавшись рукой за край стола.       — Дай хоть посмотреть на тебя. Чудо Зоны… контролёр, чёрт возьми…       Вроде и вертелось в голове что-то про «Дугу», про монолитовские крестовые походы или что они там устраивали, но как же всё это было сейчас неважно — Двупалов пинками загнал лишние мысли подальше, да там и оставил. Фауст повернул голову, точно позволяя ему — рассмотреть затянутые молочной пеленой зрачки, придирчиво взъерошить большим пальцем короткие волосы у виска, проверяя, не появилось ли свойственных обычным контролёрам физических деформаций; рутина, как будто и не было всех этих лет, сейчас бы покопаться в старом барахле, отыскать приборы… Мелькнула скользкая мыслишка — вот он припомнит тебе былые деньки, жахнет пси-выплеском так, что проблюёшься собственными мозгами и до конца жизни будешь ходить под себя. Ну да толку об этом теперь волноваться?       Двупалов заметил бинты на руках, поосторожничал:       — В аномалию вляпался, что ли?       Фауст качнул головой.       — Ваши номера слишком легко узнать.       — Прячешь, значит. Я бы тоже прятал… — Двупалов хмыкнул, отвернулся к столу. Потянулся за бутылкой. — С этими бинтами тебя за версту и в темноте видно. Застрелят же. Сталкерня — что они понимают…       Налил два. Второй стакан — стаканы были мерные, нормальных здесь так и не завёл — сиротливо стоял пустым уже, наверное, со времён предпоследнего визита Скифа. Щерба, пока работал, демонстративно к самогонке не прикасался.       — Пьёшь? — спросил Двупалов и запоздало ругнулся: — Тьфу, чёрт, я тебе своей налил…       — Не пью, — сказал Фауст.       — Вот как. По причине?       Он пожал плечами.       — Привычка.       — Это не причина, а бред собачий, — без единого намёка на компромисс сообщил Двупалов и сел за стол. — Все пьют. С теми, кто не пьёт, и разговаривать не о чем. Я тебя пятнадцать лет не видел, ты, сволочь, революцию провернуть успел, а меня не вспомнил. Оно, может, конечно, и хорошо, что не вспомнил, но за встречу ты мне должен, уж как ни крути.       Фауст промолчал. Ему было глубоко насрать, что его рюмка стоит полная. Двупалов выпил сам, хоть бы и для того, чтобы прогнать неприятную тревогу, засевшую, как тонкая щепка, где-то внутри.       Опустил стаканчик на стол и спросил наконец:       — Ты от Скифа про меня узнал?       — От Кайманова и проводников, — сказал Фауст.       — Кайманов жив ещё? — мимолётно изумился Двупалов, но было сейчас не до того. — А что Скиф? Он тебя убить собирался, Подавитель этот чёртов искал… сталкеры передавали по радио, «Дугу» подорвали, я думал, и тебя вместе с ней тоже.       Фауст качнул головой.       — Со Скифом всё в порядке. Подавитель… — он осторожно подался ближе к столу, — усложнил мне работу, это правда. Но его проектировали очень давно. Скиф думает… думал, что я мёртв, когда уходил с «Дуги».       — И не врёшь?       — Зачем мне, — Фауст едва заметно усмехнулся. — Спросите его друзей, что с ним стало. Позвоните на «Росток», спросите Рихтера.       — Буду я ещё им звонить, — фыркнул Двупалов. Тугой узел внутри чуть ослаб, и он сам толком не знал, почему. Может, потому, что приятно было всё-таки получить подтверждение собственному наитию, которое твердило, до последнего твердило — пятнадцать лет назад перед ним был не мутант. Человек. — Хрен с ним. Так откуда ты сюда добирался, с «Дуги», что ли? Зону всю наизнанку вывернуло, даже проводники из убежищ не высовываются.       — Из Рыжего леса.       Двупалов прикинул, сколько это надо было отшагать — хоть под влиянием Монолита, хоть без — и придвинул поближе банку с огурцами. Свежее завозили только в большие центры навроде того же «Ростка», которым было чем расплатиться, а здесь приходилось обходиться тем, что не портится — сиречь, закатками, консервами и всем тем, что в глотку без самогона уже не лезло.       — Зона теперь будет в порядке, — неожиданно добавил Фауст, не обратив никакого внимания на огурцы. Никаких пояснений не последовало, но голос его звучал уверенно, как будто никак иначе и быть не могло.       Двупалов задумчиво повернул в пальцах мерный стакан. Передвинул, поменяв его местами с полным стаканом Фауста — не пропадать же добру.       — Ты больше не с «Монолитом», я так понимаю?       Фауст покачал головой.       — Я всё ещё слышу Его голос. Но я… можно сказать — иду своей дорогой.       — Не знаю, на кой хрен ты пришёл именно сюда, — искренне сказал Двупалов, — но я очень долго думал, что тебя пустили в расход ещё в Х5. Когда проект якобы закрыли и выперли меня и… ну, всех «ненадёжных». Расскажи хоть, что с тобой после этого стало.       Тогда он едва нашёл в себе силы попрощаться с Фаустом честно. Денег больше не поступало, Х5 перешла под управление О-Сознания и «лояльных», вроде Чубко, хорошо хоть научный персонал не тронули — только вежливо попросили выметаться и не болтать. Было предельно ясно, что с подопытными никто церемониться не собирался. Фауст тогда не мог похвастаться самостоятельностью, хоть аппараты и твердили в один голос о высокой мозговой активности, но добиться от него хотя бы слова было совершенно невозможно. Он безропотно слушался некоторых простых команд, помнил, как одеться, как сходить в сортир, как донести ложку до рта; но в остальном ни на речь, ни на что-либо другое практически не реагировал. Когда финансирование только-только грозили прикрыть, Двупалов почти отчаялся и велел пустить в ход старые проверенные способы, но Фауст и на удары током не отвечал ничем, кроме естественных реакций тела. Если бы тогда в методике эксперимента нашлась хоть одна ошибка, наверное, было бы проще признать опыт провальным и списать подопытного, но ошибок Двупалов не находил. Оттого так трудно было и говорить с ним в последний раз: он прощался не с овощем, а с неоконченной работой, имевшей огромный потенциал.       И ведь не ошибся, крутилось в голове теперь. Не ошибся, чёрт подери!       Фауст стащил свои перчатки и осторожно принялся разматывать грязные бинты на предплечьях: сперва на левой, затем на правой руке. Татуировки подопытного так и не стёрлись, хоть и поблекли; прятать их здесь было не от кого. Может, ему и самому было приятно хоть раз побыть таким, каким он был на самом деле.       — Я думаю, мне имплантировали сфабрикованные воспоминания, — наконец заговорил он, — или попытались, по крайней мере. Тогда я ещё плохо разбирал, что настоящее, а что нет; что вижу только я, что видите только вы, в чём разница между тем и другим и какова наша область пересечения…

***

      Комната объекта номер сто двадцать два сегодня была точно такой же, как и вчера.       В чашке за дверью, у огромного наблюдательного окна, исправно лежали блистеры пси-блокады. Двупалов привычно вытряхнул розовую таблетку на ладонь, запил водой, стоявшей рядом же на столе. Открыл тетрадь — просто чтобы чиркануть туда строку о посещении, мельком глянул на включенный монитор и вписал точное время. Поднял голову и рефлекторно отдернулся прочь: Фауст, повзрослевший, стоял напротив и смотрел прямо на него с другой стороны окна. Его слепота исчезла, как не бывало, вместе с молочной пеленой на зрачках; его взгляд был внимательным и пронзительно, до одури живым.       Память возвращалась — толчками, как кровь бьётся в артериях. Двупалов осторожно провёл ладонью по стене с облупившейся краской; та была шершавой на ощупь, можно было проследить каждую трещину, каждый крохотный скол.       — Невероятно, — только и сумел произнести он. Собственный голос казался охрипшим. — Просто невероятно.       Старые воспоминания грохотали в висках, путались с настоящим — ненастоящим, всё вокруг было всего лишь наведённой иллюзией. Он знал это наверняка, знал и забывал каждую секунду.       Двупалов зашёл в комнату, осторожно тронул разноцветные фигурки конструктора на столе. Из различных деталей была сложена башня, вокруг которой в неровный периметр выстроились шесть маленьких конусов. Рядом лежала фотокарточка ЧАЭС, засвеченная торопившимся или неумелым фотографом так, что разобрать можно было только высокую башню. Нетрудно было догадаться, что изображали сложенные детали конструктора.       — О-Сознание связывалось с тобой? Уже тогда?       — Я не отвечал вам не потому, что не хотел. Мир, который я видел и ощущал, был совсем другим — вы касаетесь Тонкой Материи, профессор; где вы сейчас? В лаборатории Х5 или на складе, в своей постели?       Двупалов, не ответив, подошёл к небольшому шкафу у стены и подобрал с полки потрёпанную старую книгу. Придирчиво перелистнул первые страницы, открыл наугад где-то в середине, потом ещё раз наугад, и ещё.       Фауст точно не мог помнить текст наизусть, чтобы так достоверно воссоздать целую книгу. В своей памяти Двупалов был уверен на сто процентов: он вспомнил бы пару цитат, но и только. Тонкая Материя сохранила слепок реальности, настолько полный, насколько он мог об этом судить.       — Если бы мы только могли тогда наладить контакт, — сказал он, осторожно возвращая книгу на место, — мы могли бы совершить открытия, о которых никто ещё не смел мечтать. Далин продал бы всё, что у него было и чего не было, чтобы только иметь возможность изучить Тонкую Материю, а ты мог бы дать нам и эту возможность, и ещё сотню других.       А Чубко вместо этого засунул его в «Монолит». Пятнадцать лет назад он бы крыл за это и Чубко, и высокоморальных коллег, залезших в банки под Генераторами, благим матом. Сейчас уже не хотелось. О-Сознание потребовало себе армию ручных солдатиков, а над солдатиками кто-то должен был щелкать зубами — вот тогда Чубко перетряхнул забытый хлам в старых лабораториях и наткнулся на Фауста.       Его мутило — не то фигурально, не то вполне по-настоящему. Двупалов осторожно опёрся рукой о стену, зажмурился, пережидая подступившую дурноту — и открыл глаза уже в затхлой темноте склада.       Дурнота прошла, а вот голова разболелась очень даже всерьёз. Не так уж много он выпил, чтобы заработать похмелье, но, похоже, Тонкая Материя не признавала аномального самогона. Что, разумеется, было вполне ожидаемо, но ведь Фауст засунул его в наведённые иллюзии без спросу.       Сам Фауст возился где-то в соседней комнате: оттуда в коридор пробивалась полоска света, помедлив, зажурчала вода в рукомойнике. Двупалов не мог не признать, что для контролёра Фауст ещё обходился с людьми весьма прилично.       — Голова после тебя трещит, — ворчливо пожаловался он в пустоту.       — Мне тоже было не слишком легко, — ответил Фауст из другой комнаты. — Интересно. Действие блокады уже давно бы закончилось…       Не догадался, значит. Двупалов поднялся, открыл банку с таблетками — неприкосновенный запас на случай особо тяжелого утра — и закинулся сразу двумя. Боишься пси — не лезь в лабораторию, это он вдалбливал ассистентам ещё много лет назад.       Отмывший грязь и сбривший щетину, отросшую за время похода от Рыжего леса, Фауст выглядел теперь почти прилично, не считая сталкерского рванья, которое таскал на себе. Ну да это мелочи. Не в институте, чтобы придираться. Двупалов прислонился к косяку, скрестив руки на груди; Фауст встретил его взгляд прежним спокойствием — сам он смотрел чуть мимо, белесые зрачки всё так же не реагировали на свет.       — Ты убивал в наведённых иллюзиях?       — Да, — спокойно ответил Фауст. Двупалов едва заметно кивнул: даже блокада защищала только от некоторой дозы излучения, но если бы контролёр мог выжать из себя достаточный пси-удар, это значило бы как минимум повреждение мозга, как максимум — летальный исход. Фауст, судя по всему, мог.       — А полный контроль?       — Какой смысл контролировать кого-то в наведённых иллюзиях? Внушение идей возможно и без галлюцинаций. Разве что я… — Фауст улыбнулся краешком губ, — иногда старался настроить своего собеседника на нужный лад, и не всегда — только словами. Но там, где мы только что были, вы оставались собой от начала до конца.       — Но тебе доводилось, — упрямо додавил Двупалов, — «внушать».       — Да. Я старался не делать этого без нужды. Сложные приказы требуют слишком глубокого воздействия, оно не проходит бесследно.       Двупалов задумчиво почесал щеку. Трудно было сказать, заботился ли Фауст о своих жертвах из альтруизма или из расчётливости, но так или иначе, он задумывался над этим и принимал осознанные решения — в отличие от мутантов. Эти решения в итоге привели его сюда. Долгим, окольным путём, через «Монолит» и «Полдень», через «Дугу» и Кайманова, и всё-таки он вернулся туда, где всё началось… искать — что?       Фауст говорил о прошлом без видимой утайки, словно хотел вытащить его на свет, разобрать по частям на лабораторном столе. Двупалов не хотел его перебивать и возникающие вопросы откладывал на потом, только слушал и слушал. Поймать Фауста на лжи он бы не смог — не так уж и много он знал о шайке бывших монолитовцев, от нечего делать пустившихся в борьбу за экологию, или о Кайманове, каким тот стал теперь. «Стрелок добрался до него» — сказал Фауст, и это могло быть как правдой, так и наоборот. «Я не успел его защитить» — тоже. «Я закончил то, чего он хотел» — вообще хрен разберёт, что под этим подразумевалось, а пояснять Фауст не стал.       И только о будущем он не проронил ни слова.       — Зачем ты пришёл? — наконец спросил Двупалов.       Он был рад его видеть. Ещё он был, пожалуй, рад, что Фауст не превратил его в пускающего слюни идиота, как, наверное, мог бы — стоило только пси-самогонке выветриться. Но светлой и чистой эту радость назвать было нельзя. Даже не из-за Фауста, натворившего в Зоне чёрт знает что — из-за того, что в первую очередь и всегда Фауст был подопытным, а Двупалов — исследователем, из этого происходило всё, и бежать от этого, равно как и отрицать это, ни один из них не собирался.       Фауст знал, какой вопрос он задаст, и ответил без промедления:       — Мне нужна ваша помощь.       Двупалов не сдержал смешка.       — «Помощь». Ну, и что же за «помощь» тебе нужна?       — «Монолит» всё ещё существует, — отозвался Фауст. — Не объект, а братство… группировка. Некоторые из них очнулись, а некоторые нет. Я хочу узнать, есть ли способ избавить их от остаточного воздействия пси-контроля, но я не учёный — я хотел попросить Кайманова помочь мне, но… опоздал.       — Ты сам засунул их всех в этот сраный «Монолит», а теперь хочешь ещё раз прокатить их через пси-мозгодробилку?       Фауст чуть повёл головой.       — Я ошибся, — сказал он, и его слова звучали так искренне, как только могли звучать из уст контролёра, натасканного на управление людьми. — Вы тоже ошибались много раз.       Он поднял правую руку, повернул — так, чтобы был виден номер на предплечье. Сто двадцать два — самое обыкновенное число, не большое и не маленькое, когда речь идёт только о числах.       Двупалов глубоко вдохнул и медленно, беззвучно выдохнул.       — Хочешь сделать всех счастливыми? — спросил он. — Тогда послушай доброго совета. Гони самогонку — и осчастливишь людей, и помрёт их меньше.       — Нет, — помедлив, произнёс Фауст, — я не могу этого сделать.       — Ну и чёрт с тобой, — ответил Двупалов.       Фауст не остановил его, когда он вышел из комнаты, и не остановил, когда Двупалов дошёл до кухни, и когда заваривал кофе на две кружки вместо одной — тоже не остановил. В голове, как заевшая пластинка, крутились истеричные вопли Щербы: что-то там про науку, прогресс, «второго Фауста». Тот так ничего и не понял, но, может, ещё поймёт.       Из лаборатории под «Агропромом» вышел эмпат-контролёр, и кто же виноват в том, что ему не под силу было глядеть на человеческие страдания? И он пожелал, чего, единственного, мог пожелать. У него так складно всё получалось, так славно всё получалось, что даже старые хрычи из О-Сознания — что там осталось от них после Стрелка — занервничали и дёрнули стоп-кран, а Фауст не захотел останавливаться. И умирать не захотел.       И по-прежнему не мог видеть людей несчастными, потому что в нём взращивали эмпатию в безупречных лабораторных условиях, вводили её, как вакцину, по дозам — поэзией и шоковой терапией в подвалах Х5, когда он ещё был гибок и послушен, как мокрая глина, когда ещё никто не мог и предположить…       Двупалов оглянулся на тихие шаги.       — Ибо сердце моё полно надежды, — сказал Фауст, остановившись в дверях. Он улыбался своей странной полуулыбкой, словно точно знал — его поймут, и поймут без ошибок.       Двупалов потыкал ложкой в окаменевший в коробке сахар, пытаясь вернуть ему прежнюю рассыпчатую форму. Закинул щедрые две ложки в каждую кружку — и самому хотелось, не всё ж на самогон спускать, и Фауст хрен знает когда вообще в последний раз сахар видел. Как и кофе. Как все они — светлое будущее.       — Твоя — синяя.       — Левая или правая?       — У Тонкой Материи спроси. — Двупалов взял в руки зелёную кружку, которой не изменял уже больше десятка лет, и тем самым закрыл вопрос. — Раз уж зашёл разговор, вот ещё — по поводу Тонкой Материи…