Крысолов

***

      Жара стоит уже неделю. Корпус старого трейлера накаляется за день, что делает его похожим на печь. Открытые окна и двери, если и спасают, то несильно.       Сознание плывет от духоты, покидает тело и следует за музыкой в наушниках. Под басы и скрипки уносит туда, где красиво, где холодный ветер разбивает волны об черный каменный берег, где пахнет солью и приближением зимы. Линия горизонта теряет за штормом и серыми облаками, оставляя ощущения, что нет ни моря, ни неба, только серое дикое ничто. Оттуда к земле покачиваясь прорывается драккар под красным парусом. Их на борту всего семеро и никто из них не сможет ответить на вопрос, живы ли они до сих, пока ноги не коснуться твердой земли. Музыка играет для них, пусть они ее и не слышат.       Движение раскаленного воздуха выбрасывает обратно в душный трейлер. Лицом к лицу с отцом, который тянет руку, чтобы сорвать с головы наушники. Годы, наполненные алкоголем и травкой, сделали его медлительным, так что отпихнуть от себя его руку — не проблема.       — Ты че, совсем берега потерял?       Но наушники безопаснее все же снять. Отец все равно больше, а, значит, сильнее.       — Че надо?       — Где твой младший брат?       — Спит. Или спал, пока ты орать не начал.       Даже если младший и проснулся, он никак себя не выдает — валяется на своей полке спиной ко всем. И правильно делает.       — А ты тут че расселся?       — А че, нельзя, что ли?       — Занялся бы чем полезным.       Где-то на сетчатке глаза еще пенится серое море. Драккар так и завис в неизвестности. Здесь нет ничего подобного и никогда не будет.       — Как ты, что ли?       Отец, выудив из холодильника бутылку пива, смотрит почти обиженно.       — Я не понял, че тебе не нравится? Есть где спать, есть че жрать. Не устраивает — вали на все четыре стороны. Только я тебе так скажу: из-за сраных либералов таким, как мы, здесь ничего не светит. Надо быть черным или лесбиянкой, вот тогда да, тогда тебя будут целовать в жопу и платить только чтобы не оскорблять твои чувства.       От всего этого голова болит хуже, чем от жары. У отца всегда виноват кто угодно, только не он сам. Сейчас это правительство, через пять минут шлюха-жена, еще через десять — трое неблагодарных дармоедов, которым не стоило рождаться. Лучше уйти раньше, чем отец дойдет до последней мысли.       Он встает и, протянув руку, треплет младшего за плечо.       — Подъем.       Тот, хоть и мелкий, а уже достаточно умный, чтобы перестать притворяться спящим. Момент пробуждения только сыграть нормально не догадывается — сразу подскакивает и сползает вниз. Благо, отец слишком увлечен пивом и разговором с самим собой. Что-то до него доходит только с большим опозданием.       — Вы куда это?       — Душно.       — Хочешь, чтоб было не душно, купи себе дом с кондиционером, сопляк! — кричит отец им вслед. А потом что-то еще, кажется, про шлюх и педиков, которые развалили страну.       Младший смотрит снизу вверх и улыбается, наверное, до сих пор гордый тем, как проворно приворился спящим.       Жара стоит уже неделю.       А где-то драккар достиг берега и семеро выживших плакали, смеялись и целовали землю, что приняла их.

***

      Репутация Орочимару в Чидори Хиллс едва ли лучше, чем у «безумного старика». Только стоя на пороге его дома, Какаши заранее знает, что реальность не сильно пойдет вразрез со слухами. Некоторые преступления можно объяснить случайностью, безответственностью или отчаянием. Но растление явно не из их числа.       Раньше Какаши уже видел его в городе, потому совсем не удивляется эксцентричной внешности, когда Орочимару открывает дверь: несмотря на внушительный рост и тяжелые скулы, тот выглядит противоестественно андрогинно. Хотелось бы сказать, что таким его делают длинные гладкие волосы и шелковый халат, но есть что-то еще, не очевидное, граничащае с эффектом зловещей долины.       — Добрый вечер, джентльмены, — улыбается он. — Чем обязан?       — Добрый, — Какаши коротко кивает и для проформы демонстрирует удостоверение. — Детектив Хатаке и сержант Ямато, полиция Чидори Хиллс. Мы проводим проверку людей с судимостью в связи с недавним исчезновением ребенка. Ответите нам на пару вопросов?       Орочимару не торопится приглашать их в дом. Вместо этого он приваливается плечом к проему двери, скрещивает руки и смотрит со сдержанным любопытством.       — Я к вашим услугам.       — Находится ли в доме кто-то еще? — уточняет Какаши, глядя ему через плечо.       Прихожая выглядит хорошо, особенно на контрасте с экстерьером здания — свежий ремонт с азиатскими мотивами, плащ и куртка на вешалке. В гостиной горит свет, тихо играет психоделическое техно, но с их позиции внутрь не заглянуть.       — Только я.       — Где вы находились в ночь с четвертое на пятое?       Улыбнувшись, Орочимару отворачивается к придверной тумбочке и, недолго покопавшись в верхнем ящике, вручает Какаши файл с кучей бумаг. При ближайшем рассмотрении те оказываются билетами на самолет, чеками и распечатками транзакций.       — А вы подготовились, — фыркает Тензо.       — Я не сомневался, что вы меня рано или поздно навестите и, будьте уверены, проконсультировался с адвокатом. Не хотелось бы, знаете ли, второй раз садиться в тюрьму по ложному обвинению.       — Ложному? — вскидывает брови Какаши.       — Идея безоговорочного доверия к жертве, к сожалению, зачастую противоречит презумпции невиновности.       Тензо вскидывает подбородок и, в отличие от Какаши, не так явно скрывает своего отношения к услышанному:       — Ах, вот оно как.       Орочимару нисколько не смущается, только продолжает улыбаться.       — Словом, жаль вас разочаровывать, но я вернулся в Чидори только позавчера.       — С какой целью вы ездили в… — Какаши бросает взгляд на файл в руках, — Та но Куни?       — Туризм.       Интуиция подсказывает: Орочимару врет, но едва ли это связано с исчезновением Саске. Вот только формально зацепиться не за что.       — Вы не против, если мы осмотрим дом?       — Конечно. Если предоставите ордер, — отзывается Орочимару невозмутимо.       — Понял вас.       Надежды извлечь из этой встречи хоть какую-то пользу не так много, но Какаши продолжает спрашивать:       — Вы были знакомы с кем-нибудь из семьи Учиха?       — Через несколько домов от меня живет школьный психолог, Учиха Обито. Но он не горит желанием со мной общаться.       — То есть, с пропавшим мальчиком вы знакомы не были?       — Нет.       — А с пастором Шимурой?       Улыбка Орочимару становится почти противоестественно широкой.       — Я посещал местную церковь несколько раз, но за ее пределами мы не контактировали.       — Вам знакома фамилия Ивасаки? — продолжает Какаши, почти не делая пауз между ответами и новыми вопросами.       — Слышал эту историю. Но на момент исчезновения того мальчика я отбывал срок в окружной тюрьме.       Разочарование зудит между ребер. Пока Какаши ищет обходные пути, на помощь приходит Тензо с самым стандартным вопросом.       — Вы не замечали ничего странного до или после поездки?       — Хм… — Орочимару смотрит мимо, подперев подбородок ладонью, что только добавляет ему неприглядной феминности. — Пожалуй, нет. Ничего.       — Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы быть причастен к похищению?       — Я знаком с несколькими интересными личностями, правда, не близко, — отзывается Орочимару с неожиданной охотой.       Доверять ему в этом вопросе однозначно не стоит, но лишними его показания точно не будут.       — Не поделитесь? — Какаши упирается в Орочимару внимательным взглядом.       — Дайте подумать. К одной из моих соседок, Фусо, здесь, в крайнем доме, часто наведывается неприятный джентльмен. Не знаю имени, но знаю, что он местный. И, насколько известно, он поднимает руку не только на нее, но и на ее детей.       — Описать сможете?       — Белый мужчина, очень высокий. Видел только в черной куртке с капюшоном, потому не уверен, что смогу указать еще приметы.       Вытащив блокнот из кармана, Тензо спешно записывает, и Какаши бесконечно благодарен ему за эту привычку.       — Кто-то еще?       — Помнится, когда я работал в Отафуку, у меня стажировался один молодой человек из Чидори Хиллс со специфическими вкусами в порнографии. Не то чтобы он ими делился, но я несколько раз обращал внимание, что он читает у себя на смартфоне. Попробую припомнить его фамилию… — Орочимару ненадолго замолкает, поджав губы. — Точно. Акасуна.       — Акасуна? Сын аптекарши?       — Внук, — поправляет Орочимару.       — Еще кто-нибудь?       — Нет, больше никто не приходит в голову. Но, если вспомню, обязательно с вами свяжусь, — улыбается Орочимару.       Ощущения после разговора с ним остаются поганые, будто липкий холодный пот осел на коже. Танзаку сводил Какаши с такими людьми — желание обвинить их и на всякий случай изолировать от мира в стенах тюрьмы легко затмевает здравый смысл. Но вот в руках файл, содержимое которого обеспечивает алиби лучше любых свидетелей.       Какаши откладывает его и, привалившись к капоту, закуривает. Тензо стоит напротив, прячет руки в карманы куртки.       — Сходим к этой Фусо или поедем дальше?       — Сходим, конечно. Отчего не сходить…       Докуривает Какаши в молчании. Крайний дом ничем не отличается от прочих. Прямо на газоне валяется отсыревший матрас с черным прожженным кратером, к перилам подъезда куском цепи и навесным замком пристегнут потертый синий велосипед. Печальный вид. Глянув на темные окна первого этажа, Какаши задается вопросом, так ли мало зарабатывает школьный психолог, чтобы не иметь возможности подыскать жилье получше, или дело в чем-то другом.       Дверь на лестницу не заперта. Внутри пахнет плесенью, но хоть не мочей и залежавшимся мусором, как бывает в подобных местах.       Они поднимаются на третий этаж к непримечательной двери в квартиру. Осознав, что та приоткрыта, Какаши чувствует, как сердце пропускает удар, в первую секунду хочет кинуться внутрь, но заставляет себя остаться на месте. На лице Тензо тоже проступает тревога. Они коротко переглядываются, прежде чем постучать.       Со звуком шагов из квартиры приходит облегчение. Дверь открывает маленькая девочка в очках с гривой рыжих нечесаных волос. На ней ветхое сиреневое платье, не скрывающее болезненной худобы, мелких синяков и воспаленной сыпи на плечах. Не сразу, но Какаши вспоминает имя, услышанное сегодня от Обито — Карин.       — Вы к маме? — спрашивает она удивительно пренебрежительным тоном.       — Да… — Тензо, должно быть, еще не догадался, что происходит в этой семье. Какаши картина абсолютно ясна и он спешит уточнить:       — Мы из полиции. Ищем пропавшего мальчика, Саске. Он ведь учиться с тобой в одной школе, да?       Густо залившись краской, Карин прячется за приоткрытой дверью, выглядывает только наполовину.       — Одноклассник, — поясняет она смущенно.       — Хорошо. Вот мы его и ищем. Хотели задать пару вопросов твоей маме.       — Мамы нет дома…       — А когда она будет?       — Не знаю.       — А старший брат?       — Его тоже нет.       Ситуация начинает выглядеть все хуже и хуже.       — Как давно их нет?       — Мама была утром. Но когда я вернулась из школы, она уже ушла, — отвечает Карин недовольно. — А Нагато… не знаю… может быть, со вчера? Он часто пропадает.       — Ясно…       Первым не выдерживает Тензо. Опустившись на корточки и упершись локтями в колени, он обращается к Карин ласковым голосом:       — Ты в порядке? Если тебя или твоего брата кто-то обижает, мы с детективом всегда можем вас защитить. Ты знаешь, по какому номеру звонить в полицию?       Карин снова скрывается за дверью.       — Знаю. Не нужно. У нас все в порядке.       Такие семьи, как эта, не привыкли доверять полиции. Они впитывают это знание с молоком матери и передают дальше. Помочь им можно, по крайней мере, детям, но обычно без их на то согласия.       — Ты уверена? — Тензо улыбается и Карин недовольно кивает в ответ.       — Скажи, никто из друзей твоей мамы не говорил про Саске или, может быть, про пастора Шимуру? — мягко уточняет Какаши и трогает Тензо за плечо, предлагая подняться. Тот понимает намек сразу же.       Карин ненадолго задумывается, ковыряет пальцем неровный край двери.       — Многие про него говорили после того, как он пропал… — она поднимает глаза. — Недавно один сказал «туда ему и дорога».       — Ты не знаешь, как его зовут? Или, может быть, помнишь, как он выглядит? Сомнения красноречиво отражаются на детском лице. Но Карин решается сказать только едва различимым шепотом:       — Он большой.       — Может быть, что-то еще? Это бы очень помогло нам найти Саске.       Карин хмурится, поджимает губы, прежде чем посмотреть снизу вверх с выражением мрачной беспомощности на лице. Продавить ее дальше было бы просто, но Какаши решает, что они с Тензо уйдут вне зависимости от ее следующего ответа.       — Большой и страшный, — выдыхает Карин.       На прощание они просят ее держать дверь закрытой на замок. Вниз спускаются в чувствах еще более смешанных, чем после разговора с Орочимару. Пальцы мнут пачку в кармане, но Какаши не хочет терять еще пять минут на перекур.       — Фусо и Кушина же родственники? — спрашивает Тензо почти шепотом.       — Да, они сестры. Но не общаются. Я, честно говоря, не расспрашивал почему, — Какаши дергает дверцу машины, садится за руль.       — То есть, ты ничего не знаешь про эту семью? — Тензо усаживается следом.       — Слышал, что Фусо уже лишали родительских прав. И не исключаю, что она занимается проституцией.       — А мы не должны?..       — Это только предложение.       — Ну да, — последний факт выбивает Тензо из колеи окончательно.       Они замолкают.       День выдался слишком длинным для них обоих и снова не принес ничего, кроме пары подвешенных в воздухе фактов. Правильным было бы отпустить Тензо к семье, но впереди еще несколько визитов к бывшим преступникам, и Какаши нужен напарник.

***

      Дом встречает запертой дверью и погашенным светом. Итачи не торопится его включать, оставаясь в удушливых сумерках с собой наедине.       Он поднимается в комнату, ставит рюкзак на придвинутый к письменному столу стул, переодевается в домашнюю футболку. Запах сигареты давно должен был выветриться, но Итачи на всякий случай чистит зубы и моет руки. И только после этого переходит к делам.       Данзо в самом начале поделил обязанности, чтобы каждому достались те, что по силам. По итогу получилось непривычно мало дел и много свободного времени. Поначалу это изматывало не хуже тяжелого труда, но со временем Итачи обнаружил, что может выходить на улицу, читать книги из шкафа в гостиной, лежать на диване и не испытывать страха перед собственной «праздностью». Позже Данзо отвел Итачи в книжный магазин и сказал, что он может читать то, что ему интересно. Данзо показал, как пользоваться пультом от телевизора, хоть и ограничил время просмотра. Научил играть в мяч и в шахматы. Звал помочь ему на кухне до тех пор, пока не убедился, что Итачи в состоянии справиться с готовкой сам.       Свет все-таки приходится включить, но верхнему он предпочитает тусклый плафон над обеденным столом.       Итачи ставит глубокую сковородку на плиту, бросает на дно кусок масла и застывает, терпеливо наблюдая, как тот тает.       От увиденного сегодня в школе осталось зудящее чувство в груди. Если Дейдара ни в чем не виноват, значит, происходящее с ним — неправильно.       Масло шипит. Итачи вливает в сковороду молоко, засыпает макароны и добавляет воды. Все это странным образом успокаивает.       Он в самом деле не понимает разницу между виной и ответственностью, но сказанное Дейдарой отзывается в груди, мелькает перед глазами Итачи всеми теми моментами, когда он оказывался слишком незначительным и беспомощным.       Когда Саске лежал привязанный к скамье и выл в голос. Когда Изуми, истекая слезами и потом, прижимала руки к животу. Когда Шисуи сказал «приведи помощь».       Грудь сводит судорогой. На секунду Итачи цепенеет, прежде, чем вцепиться в край кухонной тумбы, и сделать вдох. С твердой уверенностью, что делает его вопреки всему.       Итачи запрокидывает голову и утирает глаза предплечьем.       Щелкает замок входной двери. Через секунду в гостиной загорается свет, падает густым пятном через проем на кухню.       — Итачи, ты дома? — окликает Данзо и, не дожидаясь ответа, продолжает. — Почему опять в потемках сидишь?       — Я дома, — отвечает Итачи тихо, но не настолько, чтобы не быть услышанным.       Свет вместе с Данзо добирается до кухни, отзывается резью в глазах. Итачи торопится опустить голову в попытке скрыть так и не случившуюся истерику.       — Готовишь? — оказавшись у него за спиной, Данзо опускает ладонь на плечо. Голос его звучит уже мягче, но это не делает прикосновения менее пугающими.       — Да. Почти закончил.       — Хорошо. Тогда скоро вернусь.       Очнувшись, Итачи возвращается к готовке и позволяет себе в следующие пять минут не думать ни о чем, кроме как сколько сыра добавить и до какой консистенции довести соус.       Уже за столом, когда Данзо берет его за руку, Итачи послушно склоняет голову.       — Господи, наш стол тише, а сердца тяжелее. Мы скорбим, но верим, что Ты даешь нам надежду и утешение. Благослови эту пищу и дай нам силы поддержать друг друга, — голос Данзо звучит совсем не как на проповеди, скорее смиренно и сиротливо на фоне их кухонной тишины. — Аминь.       — Аминь, — повторяет Итачи и чтобы поскорее куда-то деть освобожденную руку подхватывает со стола вилку.       — Как дела в школе? — дежурно интересуется Данзо.       — Нормально.       Вопроса о сегодняшнем прогуле, которого Итачи так боялся, не следует. То ли Данзо решили не беспокоить, то ли он сам не счел это серьезной провинностью, что куда менее вероятно.       — Вкусно.       — Спасибо.       Итачи возит вилкой в тарелке. В момент готовки еда казалась куда аппетитнее. Преодолевая внутреннее сопротивление, он спрашивает:       — Есть новости из полиции?       Данзо поднимает на него взгляд, по которому невозможно прочесть ничего, прежде чем покачать головой. Он недолго молчит, возвращается к еде, но так и не поднимает вилку от тарелки.       — Итачи, полиция знает, что делает. Даже если их работа не видна. Нам остается только ждать и молиться.       Итачи не надеется ни на первое, ни на второе. Чужое смирение становится костью в горле.       Он скользит взглядом по изуродованной руке, которая, минуя шрам на подбородке, доносит порцию макарон с сыром до рта. Все эти увечья собираются в картину, где Данзо тоже проигрывал, тоже дорого платил за свои ошибки и, наверное, тоже чувствовал свою ничтожность перед чем-то невыносимым в своей необратимости. И единственный выход, что он нашел, это смирение.       Итачи не готов идти тем же путем.       Он уже не поможет мертвым. Не вернет своего брата домой. Но что-то сделать он все же может.       — Данзо.       — Что?       В последний момент решимости не хватает, попросить удается, но с досадной запинкой.       — Научи меня драться.       Жар обжигает шею, щеки, уши. Руки наоборот ощущаются слишком холодными. Но Итачи выдерживает прямой взгляд Данзо.       — Я могу, конечно, — наконец говорит тот. — Но зачем?       — Я хочу знать, что в состоянии защитить тех, кто мне дорог.       — Тогда тебе следовало попросить научить тебя стрелять, — Данзо коротко косо усмехается, прежде чем спросить уже мягче. — Дело в ком-то конкретном?       — Да, — с трудом признается Итачи.       — Подружка?       — Просто друг.       Лицо Данзо все такое же непроницаемое. Только по долгому взгляду в одну точку можно предположить, что он задумался.       — Итачи, если ты будешь защищать другого парня от обидчиков, тебя могут неправильно понять.       — Как?       Данзо качает головой, отводит взгляд.       — Неиспорченное дитя.       То, что он уходит от ответа, поддевает чувства, которые Итачи предпочитает душить в зачатке. Он давно заметил: красивые, как на проповеди, слова, обычно несут в себе меньше всего смысла. Вслух Итачи этим наблюдением благоразумно не делится, округляет все свои претензии до простого и емкого:       — Не понимаю.       Но не добивается этим никакого эффекта. Данзо возвращается к еде, дав понять, что пояснять не собирается.       — То есть, ты не стал бы защищать другого человека только потому что он тоже мужчина?       — Я этого не говорил. И в просьбе твоей я тебе не отказываю.       Тепло прокатывается по телу волной. Руки перестают мерзнуть, а у еды вдруг появляется вкус. Итачи не уверен, как называется это ощущение, но оно определенно приятное.       — Только учти, — продолжает Данзо назидательно. — Я могу, конечно, просто поставить тебе удар. Но это не значит «научить драться». Если хочешь это в самом деле уметь, то придется много работать.       — Я готов.       Данзо улыбается, едва заметно, самым уголком рта.       — Это ты мне после первой тренировки скажешь.

***

      Остаток дня проходит сумбурно. Сколько бы Кисаме ни хотел быть тем человеком, который ко всему в жизни относится с иронией, часы в участке измотали его так, что он засыпает на диване в гостиной, не дождавшись ужина.       В полусне слышит, как Мангетсу зовет его с кухни, а после приходит сам. Вежливо было бы ему ответить, но Кисаме не находит сил даже открыть глаза. Только с удивлением обнаруживает, что его укрыли пледом и, присев рядом, едва ощутимо гладят по плечу. Это хорошо. Значит, Мангетсу отошел от их сегодняшнего приключения.       Когда губы касаются виска, Кисаме все же улыбается. Мангетсу то ли не замечает этого, то ли не считает причиной будить. Поднимается и, погасив верхний свет, уходит.       Постепенно сон становится глубже. Кисаме уже ничего не замечает, полностью погруженный в набор сюрреалистических образов перед глазами. Видит небоскребы Аме посреди сунийской пустыни, видит дождь в голубом небе и маленький трейлер с ожившими рисунками на стенах. Сколько проходит времени, прежде чем в реальность его возвращает приглушенный звонок, сказать сложно, но на улице уже темно.       Еще толком не проснувшись, Кисаме ищет телефон под подушкой, пока не понимает, что рингтон не его, а звук приглушенный, потому что доносится из-за прикрытой двери в комнату Мангетсу. Кисаме переворачивается на спину, свешивает руку со слишком узкого для него дивана, прислушивается.       — Да? — отвечает Мангетсу раздраженно, но со следующей же реплики его голос окрашивается тревогой. — Могу, конечно. Что случилось? — он встает, скрипнув колесиками стула по полу.       Кисаме резко садится и упирается взглядом в Мангетсу, появившегося в проеме двери на фоне освещенной только настольной лампой комнаты. Тот, не отвлекаясь от разговора, смотрит в ответ.       — Спрячься. Буду через пятнадцать минут, — говорит Мангетсу и, отключившись, идет к входной двери.       — Что происходит? — Кисаме подрывается следом и, не дожидаясь ответа, обувается.       — Нужно забрать Суйгецу, — коротко поясняет Мангетсу, влезает в толстовку, обувается и сдергивает ключи от машины с крючка.       Кисаме в кое-как завязанных берцах и курткой в руках вылетает следом за ним. На улице глубокая ночь, тишина такая, будто смотришь свою жизнь без звука, даже мелкий дождь падает на капот машины бесшумно.       Кисаме уже второй год погружен в жизнь семьи Хозуки, слишком плотно, чтобы не понимать контекста. И все же, добравшись до машины, он пытается уточнить детали:       — Насколько все плохо?       — Я не знаю, — не стоило пускать Мангетсу на место водителя в таком состоянии, но сейчас уже поздно делать рокировку.       — Амеюри, как я понимаю, не дома?       — Видимо.       — С чьего телефона он звонил?       — Матери, — Мангетсу заводит двигатель, нетерпеливо вцепляется в руль.       — Полагаю, стоит еще раз попробовать купить ему телефон.       — А смысл? Снова отнимут и продадут.       — Хочу верить, что во второй раз Суйгецу будет умнее.       Мангетсу закатывает глаза, но бросает только:       — Может быть.       Он слишком зол, чтобы мыслить конструктивно, и сейчас Кисаме как никогда рад, что забрал у него нож. Возможной драки это не исключит, но хотя бы уменьшит вероятность непоправимых последствий.       — Я думаю, будет лучше, если я заберу Суйгецу, а ты посидишь в машине.       — С какого это хера?       Мангетсу экстремальным маневром выруливает с подъездной дорожки и стартует с места на скорости, явно превышающей допустимую.       — Во-первых, поправь, если я не прав, но твои родители меня побаиваются. Во-вторых, хотелось бы обойтись без повторной встречи с полицией.       — Пошел ты, Кисаме! — Мангетсу раздраженно скалится. — Я кто, по-твоему, буйный психопат? Или идиот?       — Нет, — отзывается Кисаме спокойно. — Но у тебя скорее всего посттравматическое стрессовое расстройство, а значит шанс аффекта из-за срабатывания триггера несколько выше, чем у меня.       — Я держу себя в руках, понятно? И это моя семья, так что я сам разберусь.       — Мне казалось, сейчас я твоя семья.       Мангетсу косится на него и тут же отворачивается обратно. Под кипящей злостью читается растерянность.       — Все будет в порядке, — Кисаме кладет ладонь ему на колено.       После короткого молчания Мангетсу принимает решение:       — Я сам его заберу. Просто будь рядом.       Мангетсу выжимает из их Тойоты почти стритрейсерскую скорость, петляя по улочкам спящего города. Кисаме не делает замечаний, но за поручень все же держится.       Трейлерный парк раскинулся в небольшом отдалении от города, ближе к границе национального парка. Среди симпатичных цветных автодомов есть и те, что давно, будто пустив корни в растрескавшейся асфальт, стали частью экосистемы.       Колеса скрипят при резком торможении, ремень безопасности впивается в грудь.       Мангетсу молча бросает на Кисаме взгляд, прежде чем они выходят из машины. Кисаме смотрит на подкрашенные фонарями в белый росчерки дождя и невольно думает, что в таких декорациях должен происходить нуарный триллер, а не чьи-то попытки сыграть в семейную жизнь.       Когда они подходят к подпорченному ржавчиной голубому трейлеру, где горит свет и шумит телевизор, Мангетсу опускается на одно колено и заглядывает под него. Но тут же встает и, выругавшись, стучит в дверь. Кисаме становится рядом, плечом к плечу.       — Че надо? — мистер Хозуки распахивает дверь и предстает перед ними в застиранной футболке, семейных трусах и красной кепке с броским патриотическим лозунгом. Осознав, кто на его пороге, он звучно шмыгает носом и сплевывает. — Вы посмотрите, кто приперся!       — Я за Суйгецу.       У Мангетсу нет ножа, но руку он привычно держит в кармане.       — Я своего сына парочке педиков отдавать не собираюсь.       За спиной мистера Хозуки появляется жена, некогда, должно быть, красивая, но с годами поплывшая и располневшая от непроходящих отеков. Она кутается в халат и смотрит тем же взглядом, что и Мангетсу.       — Суйгецу никуда с вами не пойдет, — голос у миссис Хозуки низкий и хриплый, будто и не женский вовсе. — Проваливайте.       — Я не уйду без брата.       Когда Кисаме делает шаг вперед, он надеется, что не совершает ошибку. По крайней мере, мистер Хозуки пятится, а миссис, округлив глаза, принимается орать:       — Вон из нашего дома! Вон отсюда!       — Мне жаль, но вы не оставляете нам выбора, — скалится Кисаме.       Женщину, хоть из них двоих опаснее, скорее всего, именно она, Кисаме не трогает. Отца толкает в грудь, без должного приложения силы, но достаточно, чтобы освободить проход. Хотя едва ли они вызовут полицию, учитывая, как густо внутри трейлера пахнет шмалью.       — Ты на моей территории! Я имею право мозги тебе вышибить! — орет мистер Хозуки.       — Завались, у тебя даже пушки нет, — Мангетсу заходит в трейлер следом.       Прогноз насчет женщины оправдывается — именно она налетает на Кисаме первая, с криками и проклятиями. Силы в ней толком нет, но есть ярость, не меньше, чем в Мангетсу, и ногти, потому важно не дать ей дотянуться до открытых участков кожи. Спасает Кисаме разница в росте на две головы и степень ее опьянения.       — Урод! Думаешь, если трахаешь моего мальчика, можешь лезть в мою семью?! Я убью тебя, гребаный кусок дерьма!       Вместе с адреналином по телу растекается веселье.       — Технически я его муж, — хмыкает Кисаме.       Мангетсу поспевает на помощь, пытается оттащить мать. Его, в отличие от Кисаме, она не боится — звук пощечины кажется оглушительным даже на фоне криков и общей суматохи. «Мой мальчик» за секунду превращается в «суку» и «членососа».       Перехватив за волосы, Мангетсу припечатывает мать лицом к заваленному мусором столу, пока Кисаме заламывает руки его отцу и мысленно считает, за что им при плохом раскладе могут предъявить обвинения.       Перекрикивая и родителей, и до сих пор орущий телевизор, Мангетсу зовет:       — Суйгецу!       Тот выскакивает из дальнего угла трейлера, растрепанный, как выпавший из гнезда птенец.       — В машину, — командует Мангетсу, пока его мать заходится криками.       — Нет, не отдам! Гребаные членососы, горите в аду!       Суйгецу умный парень, не мнется, не медлит, а шустро вылетает из трейлера.       В этот раз Кисаме садится на место водителя, позволив Мангетсу побыть на заднем сидении с братом. Руки на руле мелко дрожат. Навыков экстремального вождения у него нет, но трейлерный парк Кисаме покидает, как может, оперативно.       — Вот ублюдки, — Мангетсу откидывается на сиденье. На скуле у него ссадина от материнских ногтей. — Ты как?       — Порядок, — Суйгецу шмыгает носом.       — И какие наши дальнейшие планы? — уточняет Кисаме, глянув в зеркало заднего вида.       Мангетсу недолго молчит, прежде чем снова обратиться к брату.       — У тебя синяки есть?       Тот недолго думает, прежде чем задрать по грудь свитер. Следы на животе и ребрах свежие, еще не успели потемнеть, но выглядят уже достаточно плохо. Сам Суйгецу осматривает их с интересом до тех пор, пока Мангетсу с каменным лицом не дергает его свитер вниз. После короткой паузы он подытоживает:       — Поехали в больницу,       — Зачем в больницу? — тут же возмущается Суйгецу. — Мне не надо в больницу!       — Попизди мне тут, — морщится Мангетсу.       О том, почему не стоит так разговаривать с ребенком, которого любишь, Кисаме расскажет ему позже.       — Мы должны снять побои, — поясняет он вместо Мангетсу. — Это поможет нам в суде, чтобы получить опеку над тобой.       — Ааа, — Суйгецу улыбается. — Круто!       — Ага, очень круто, — фыркает Мангетсу, но продолжает уже буднично. — Где Амеюри?       Суйгецу пожимает плечами.       — Не знаю.       Мангетсу морщится, но тему решает не развивать.

***

      Пока Кисаме разогревает ужин, Мангетсу сидит за столом, уронив лицо в ладони. Его всегда тяжело отпускает от приливов адреналина, и это те редкие моменты, когда он позволяет себе побыть слабым и медлительным.       Щелкает и гаснет исходящий паром чайник. Кисаме достает из сушилки пару чашек с иронично плохими свадебными поздравлениями — подарок кого-то из коллег Мангетсу.       — Что тебе налить?       — Кофе.       — Предположу, что ромашковый чай все-таки уместнее, — усмехается Кисаме.       — В мире не хватит ромашкового чая, чтобы успокоить ярость в моей груди, — ворчит Мангетсу, прежде чем повторить. — Кофе.       — Не смею тебя отговаривать.       В молчании Кисаме заваривает кофе для него и чай для себя, открывает дверцу пискнувшей микроволновки, снова лезет в сушилку за тарелками. Закончив, садится напротив и вопросительно кивает:       — Где мы планируем уложить Суйгецу?       — Пусть поспит у меня, я с тобой лягу.       Раздельные комнаты, когда они подыскивали дом в аренду, с самого начала были условием по умолчанию. Для привыкшего к личному пространству Кисаме, для нуждающегося в нем Мангетсу. Когда они выиграют суд, придется потесниться, но только до переезда в Кири.       Кисаме ловит себя на том, что думает об этом, как о состоявшемся факте, и улыбается собственным мыслям.       Щелкает замок двери в ванную. Суйгецу появляется на кухне в футболке Мангетсу, на детский рост — прикрывающей колени и сползшей с одного плеча. Забавный и крайне нелепый.       — Блеск, я в платье! — жалуется он, залезая на стул с ногами.       — Скоро тебя усыновит гей-пара, стоит быть ко всему готовым, — Кисаме сохраняет лицо серьезным, но не выдерживает, когда Мангетсу закатывает глаза. С усмешкой встает из-за стола, чтобы разложить их поздний ужин по тарелкам.       — Вы же не отправите меня обратно, если я влюблюсь в девочку? — смеется Суйгецу.       — Ничего, почти каждый гей проходил через тот этап, когда ему казалось, что он гетеро.       — Ну, блин, то есть вообще без шансов, — Суйгецу дует губы, но тут же обо всем забывает, получив свою порцию пасты с томатным соусом. — Охренеть! Кисаме, это ты готовил?       — Не, я, — флегматично отзывается Мангетсу.       — Ты, что, умеешь готовить?!       Мангетсу не то треплет брата по волосам, не то отвешивает шутливый подзатыльник. Суйгецу перехватывает его за руку, тянет, пытаясь вовлечь в борьбу.       — Тебе, смотрю на сегодня не хватило приключений, — Мангетсу рывком укладывает Суйгецу боком себе на колени и, сведя вместе, перехватывает запястья.       — Пусти! — возмущается тот, но, судя по довольной улыбке, едва ли всерьез.       — Что это у тебя? — Мангетсу подцепляет пальцами намотанное на его руку украшение.       Кисаме наклоняется через стол, чтобы тоже рассмотреть крошечную сиреневую мышь из покрытого лаком дерева. Работа кажется удивительно тонкой, почти филигранной.       Забыв о толком не начавшейся потасовке, Суйгецу устраивается на коленях удобнее. Подносит освобожденную руку к лицу так, что мышь болтается у него перед глазами.       — Это Обито подарил.       — Кто?       — Психолог из школы.       — Ты ходишь к психологу? — удивляется Мангетсу.       — Ну да.       — Зачем?       Кисаме мог бы ответить на этот вопрос вместо Суйгецу, пояснив, почему тот молодец и почему Мангетсу стоило бы взять с него пример, но выбирает не влезать в их разговор. В конце концов, перед ним на столе горячий ужин, который стоило съесть еще много часов назад.       — Мы так, разговариваем про всякое, — Суйгецу резко садится и тоже хватается за вилку. — Про маму с папой, про вас с Кисаме…       — Про нас-то зачем?       — Как зачем? Потому что вы меня заберете! Я рассказываю Обито об этом, когда у меня плохое настроение, и оно становится лучше, — увлеченно поясняет Суйгецу, наматывая спагетти на вилку.       Мангетсу отрывает от него напряженный взгляд, смотрит на Кисаме и тот, пожав плечами, улыбается.       Они возвращаются к разговору, оставшись наедине, когда Мангетсу забирается к Кисаме под одеяло и кладет голову на плечо. Тело, несмотря на очевидную усталость, сопротивляется необходимости отдыхать, разум продолжает напряженно работать.       — Думаю, имеет смысл завтра позвонить Конан, — Кисаме запускает пальцы в волосы Мангетсу, перебирает мягкие пряди на затылке.       — Зачем?       — В нашем случае любые свидетельские показания, приобщенные к делу, повышают шансы на успех всего предприятия. То, что Суйгецу ходит к психологу, нам крайне на руку.       — Думаешь, взять у него какое-нибудь заключение?       — Да. Но перед этим нам стоит проконсультироваться с Конан о том, как это оформить так, чтобы оно имело юридическую силу.       — Ясно.       Мангетсу уходит от прикосновений и, перекатившись на другой бок, подтягивает колени к груди. Он не говорит, как себя чувствует, но Кисаме догадывается, что сегодняшний инцидент не прошел без последствий.       — Эй, — он ложится на бок, упирается взглядом между лопаток.       — Нам придется отвезти его обратно.       — Это временная мера. Суйгецу молодец, он с этим справится.       Мангетсу шумно выдыхает сквозь зубы.       — Это не то, с чем он должен справляться.       — Знаю. И полностью понимаю твои чувства. Но мы не можем его просто похитить.       — А почему нет? — Мангетсу резко садится, приваливается лопатками к спинке кровати. — Им насрать, они ничего не сделают! Мы можем поехать в Кири хоть завтра.       — Допустим, — Кисаме тоже поднимается, опершись на локоть. — Но давай представим, что они все-таки подадут заявление. Тогда при лучшем раскладе мы потеряем возможность взять его под опеку, а при худшем еще и оба сядем.       Мангетсу растирает лицо ладонями, запрокидывает голову. Разумеется, он все понимает не хуже Кисаме.       — Когда я его укладывал, — начинает Мангетсу так, будто каждое слово дается ему через силу, — он спросил, насколько может у нас остаться. А я не знал, что ему ответить.       — Мангетсу, — Кисаме садится и, несмотря на механическое сопротивление в вечно перенапряженном теле, тянет его к себе, обнимает. — Никто не говорил, что будет легко. Но мы победим. Это я тебе обещаю.       Плечи Мангетсу покорно расслабляются, руки смыкаются вокруг талии Кисаме.       — Я люблю тебя, — шепчет он почти беззвучно.       — Знаю, — Кисаме зарывается носом в волосы на макушке. — И я тебя.

***

      Утром Какаши, прозаично проспав будильник, добирается до участка на полчаса позже обычного. Голова после вчерашнего рейда по бывшим преступникам до сих пор мутная, потому первым делом он идет к кофе-машине.       — Доброе утро, — Тензо появляется у него за спиной и, обернувшись, Какаши заключает, что тот, если и спал, то только номинально.       — Доброе. Ты в порядке?       — Да, просто… — тянет тот нехотя, но все же поясняет — У Сая ночью был приступ. Мы его успокоили, но заснуть у меня уже не получилось. Так что я с шести тридцати в участке. А ты как?       — Отец решил бросить пить, — Какаши отворачивается за стаканчиком кофе. Тот горький и с резким запахом, но, чтобы проснуться, так даже лучше. — Сутки вон уже продержался.       С исчезновения Саске не минуло и недели, а разговоры о печальным быте уже кажутся чем-то пришедшим из далекого прошлого.       Какаши делает глоток кофе и, осмотрев пустующий участок, вопросительно кивает:       — Где все?       — Шеф еще не появлялся. Изумо и Котецу уехали на вызов.       — Какой вызов?       — Хозуки.       — Что на этот раз?       — Не знаю, но нас вызвали они сами, а не их соседи, — Тензо поводит плечами, растерянно обводит взглядом участок. — У меня для тебя, кстати, кое-что есть.       — М?       Какаши следует за ним к рабочему месту, с которого Тензо поднимает стопку распечаток.       — Я проверил машины. Утром пятого мимо заправки действительно проезжал бывший сотрудник Kaze Horizon. И знаешь что? — Тензо оживляется, явно воодушевленный своей находкой. — Это тот самый внук аптекарши. И он сейчас работает в школе. Но и это не самое интересное!       Какаши чувствует, что тоже начинает просыпаться.       — Он уволился из Kaze Horizon через неделю после исчезновения Козучи Ивасаки и до этого года, по крайней мере официально, нигде не работал.       Забрав распечатки из рук почти ликующего Тензо, Какаши обегает взглядом ровные строки и смазанные скриншоты с камер наблюдения.       — А что по алиби? Разве Изумо и Котецу не проверяли всех, кто проезжал по той дороге?       — Ну… — Тензо раздраженно улыбается, — он сказал им, что ездил покупать что-то с рук, его бабушка это подтвердила и они не стали разбираться.       Какаши ругается под нос и почти залпом допивает кофе. Мозг наконец начинает работать на приемлемой скорости.       — Для того, чтобы объявлять его подозреваемым этого, конечно, недостаточно… — начинает он, ловит взгляд и, спохватившись, добавляет. — Но ты молодец.       Тензо скучнеет лицом — кажется, ждал совсем другой реакции.       — Так мы к нему поедем?       — Да, но… — Какаши смотрит на часы, — не в школу же.       — Почему не в школу?       — Чтобы не пугать детей и не пускать слухи по городу.       Тензо недолго борется с собой, прежде чем кивнуть.       — Ладно…       — Сходи пока в комнату отдыха, хоть на диване вздремни.       — А ты?       — Посмотрю, что мы можем из открытых источников собрать на этого Акасуну.       Такой расклад явно не устраивает Тензо, он медлит с ответом и тогда Какаши касается его плеча.       — Я разбужу тебя через пару часов.       — Ладно, — наконец сдается тот. — Но только если разбудишь.       Проводив его взглядом, Какаши садится за стол и перечитывает распечатки внимательнее. Парень на фото выглядит моложе своих лет, хотя на самом деле на два года старше Какаши. Они определенно знакомы, хотя едва ли близко. Первой в голову приходит аптека, но настоящий ответ оказывается на поверхности. Школа. Конечно же, тот учился в Чидори Хиллс и десять лет назад был мрачным старшеклассником, который всегда носил черное, рисовал по углам и не снимал наушников с головы. Без уверенности в собственной правоте Какаши припоминает длившийся несколько недель скандал, когда Сасори подсыпал однокласснику что-то, украденное из бабушкиной аптеки. Никто серьезно не пострадал, историю замяли, вряд ли даже сохранились доказательства, кроме свидетельских показаний. Но Какаши на всякий случай делает пометку от руки, чтобы не забыть поделиться с Тензо.       Среди подписчиков городской группы в соцсетях не находится никого с соответствующим именем. Новостной архив округа выдает статью местной газеты за 2000 год и уже на превью Какаши видит знакомые названия. «Трагедия на производстве Kaze Horizon: супружеская пара погибла в результате несчастного случая» — гласит заголовок.       Какаши вчитывается, выцепляя взглядом самое основное: «унес жизни двух сотрудников, инженера и химика, работавших над новым проектом компании», «неисправность, что привела к выбросу токсичных химических веществ», «производство временно приостановлено», «супруги Акасуна подавали большие надежды, каждый в своей области».       Какаши закусывает колпачок ручки и пытается сделать выводы из прочитанного. Когда-то, еще в Танзаку, ему предлагали пройти обучение на профайлера, говорили, с его талантами — прямая дорога в ФБР. О каком таланте шла речь, Какаши так и не понял. Прямо сейчас, уставившись в экран, он чувствует себя идиотом.

***

      Итачи находит Дейдару в коридоре, оттирающим надпись от своего шкафчика. Под тряпкой видны черные разводы маркера, очертания букв, но слово целиком прочитать не получается. Итачи решает и не пытаться — не для того Дейдара его стирает, чтобы кто-то читал. Об общем содержании можно догадаться по тому, с каким остервенением он это делает.       — Че? — спрашивает Дейдара неожиданно враждебно.       Итачи не уверен, чем его разозлил, потому на всякий случай говорит:       — Прости.       — За что?       — Не знаю, ты злишься.       — Да кто вообще извиняется, если даже не знает за что, хм?       Вместо ответа Итачи пожимает плечами. Дейдара выдыхает сквозь зубы:       — Гребаный ты пришелец, — но дальше поясняет уже спокойно, разве что устало. — Я не на тебя злюсь. Я просто злюсь.       — А, — Итачи замолкает. Объяснение очевидное и исчерпывающее, до которого ему стоило дойти самостоятельно.       — Так че хотел-то? — Дейдара продолжает усиленно тереть шкафчик.       — Спросить, подождать ли тебя.       — А ты типа на автобусе или своим ходом хочешь?       — Все равно.       — Хм, — Дейдара задумчиво кривит губы. — Пойдем пошляемся тогда, ага.       Когда он, уткнувшись лбом в шкафчик, сдается и убирает тряпку, Итачи невольно соединяет полупрозрачные буквы в слово «педик». Тут же отводит взгляд.       Еще утром Итачи рассчитал время, чтобы вернуться домой, приготовить ужин и не выдать своего отсутствия. Но в случае ошибки он готов рассказать все честно, тем более, наличие у него друга больше не является тайной. Задумываясь об этом чуть глубже, Итачи натыкается на мысль, что, возможно, нет смысла скрывать и сами эти прогулки. Но проверять не хочется. В рамках привычных правил куда безопаснее.       Сегодня снова моросит мелкий дождь, перспективы улиц растворяются в сером тумане. Дейдара тащит Итачи в пиццерию, мимо которой они приезжают каждый день на автобусе.       Внутри тепло, сухо, вкусно пахнет свежим тестом и приправами. Среди посетителей много знакомых лиц из школы, они смотрят с интересом, но отворачиваются, стоит им пересечься с Итачи взглядами.       — Давай сюда, а, — Дейдара кивает на квадратный столик с двумя диванами по противоположным сторонам и, не дожидаясь ответа, кидает на один из них свой рюкзак.       Итачи, в целом, все равно.       Как все равно и какую пиццу заказывать — Дейдара, снова обозвав его пришельцем, великодушно берет эту задачу на себя. От недовольства, с которым он уходил из школы, не осталось и следа. Итачи, пусть он и не все понимает, нравится то, как много Дейдара разговаривает.       — Ну, короче, знакомься, — сообщает тот, когда им приносят заказ. — Это Гавайская пицца, ее все ненавидят.       — Почему?       — Хм. Потому что она с ананасами, ага.       — Она сладкая? — Итачи с сомнением присматривается к начинке, где совершенно точно видит сыр и ветчину.       — Да попробуй сам, че ты, — смеется Дейдара, отрывая себе кусок.       Вкус оказывается странным, немного кисло-сладким, но по большей части соленым. Итачи не может сказать, нравится ему или нет, но продолжает есть с любопытством.       Когда от пиццы остается ровно половина, Дейдара берет стакан и тянет напиток через трубочку, прежде чем поднять пристальный взгляд. Итачи впервые замечает, что глаза у того не просто светлые, а именно голубые. Если подумать, за два года он так и не привык ни к ним, ни к светлым волосам. И, наверное, то, насколько Дейдара не похож на все привычное — самое ценное в нем.       — Слушай… я все спросить хотел. Расскажи про секту, а?       Итачи растерянно моргает и, склонившись ниже к столу, тихо уточняет:       — Что?       — Не знаю. Я смотрел репортаж одного местного блогера, но это же совсем другое, ага.       — Кого?       — Да я тебе потом покажу, — отмахивается Дейдара.       Не то чтобы Итачи не был готов рассказать, просто никак не может взять в толк, что говорить. Воспоминания путаются, сливаются в единую массу, пахнущую сырой землей, немытыми телами и кровью.       Итачи опускает взгляд, сглатывает.       — У меня были друзья, старшие сестра и брат. У нас были разные матери, но все мы были детьми отца Таджимы. Их звали Изуми и Шисуи.       Он замолкает, растерянный от собственной откровенности. Вряд ли Дейдара просил рассказать именно об этом. Нужно извиниться и начать заново.       — Что с ними случилось? — спрашивает Дейдара почти шепотом.       — Умерли.       Ответ звучит пусто и обезличено, и это ощущение внезапно поднимает в груди злость. И тогда Итачи больше не сомневается в своем праве говорить.       — Изуми стала женой брата Изуны и он зачал ей ребенка. Беременность проходила тяжело, Изуми много болела и не могла работать. Мы с Шисуи понимали, что она умирает. От старших женщин мы слышали про больницы. Тогда мы начали думать о побеге. Было… страшно. Мы тогда почти ничего не знали про остальной мир. Потому никак не решались. Когда решились, было уже поздно. Изуми стало плохо ночью, мы попытались ее вытащить, но нас заметили. Она не могла сама идти. Шисуи сказал, чтобы я привел помощь. Плохо помню, что было дальше. Кажется, я добрался до заправки. Приехал полицейский. Меня в ту ночь отвезли в больницу. О том, что случилось, я узнал потом.       Итачи замолкает, переводит дыхание. Внутри все ноет, скребется, но он не представляет, как уместить это в слова — те кажутся слишком незначительными в сравнении со стоящими за ними событиями.       — А что потом?.. — Дейдара говорит с необычайной осторожностью и, повторяя позу Итачи, пригибается к столу.       — Потом… Шисуи в наказание забили до смерти в подвале. Изуми истекла кровью. В полицейского стреляли, он умер там же. Саске говорил, Изуна хотел сжечь их всех вместе с фермой, но не успел до приезда подкрепления. Поэтому просто застрелился.       Рывком Дейдара откидывается на спинку дивана, скрещивает руки на груди, закусывает щеку. Ему есть что сказать — Итачи это чувствует. Не торопит, хоть и хочет, чтобы это случилось как можно скорее.       — Вот же ж урод! Получается, он даже не ответил за то, что с вами сделал, ну!       Итачи хочет возразить, что в аду Изуна ответит за все, но вспоминает, что ада, как и бога, нет.       — Тебя это не злит?! — не унимается Дейдара.       Итачи пожимает плечами. Он всегда смотрел на смерть Изуны только с точки зрения их с братом безопасности.       — Разве смерть недостаточное наказание?       — Ну ты же типа умер и все, не? Я бы хотел, чтобы того чела, который забрал Козучи, посадили и все дела. Пусть в тюрьме гниет.       Итачи не знает, чего хотел бы для того, кто забрал Саске. Горе заняло все мысли. Возможно, у Дейдары сначала было так же. А, возможно, они слишком по-разному привыкли смотреть на вещи.       Он не отвечает и Дейдара, шумно выдохнув, резко перестает злиться.       — Это жесть полная, ну. То, что ты рассказал про свою семью. Ты типа… как это сказать? Я думал, что люди, которое пережили такое, они совсем другие. Вроде как… сломанные, наверное? Не знаю.       Что-то в услышанном цепляет и, поймав взгляд, Итачи спрашивает:       — Ты думаешь, я в порядке?       — Не, — Дейдара качает головой, — ты точно не в порядке. Но, я думаю, ты вроде как хорошо справляешься с вот этим всем дерьмом.       Губы непроизвольно тянутся в улыбке, только самыми уголками. Становится волнительно, почти беспокойно, даже щеки обдает жаром.       — Спасибо, — выдыхает Итачи на грани слышимости.       — Эй, но того, что ты гребаный пришелец, это не отменяет! Так что ты давай не это, не слишком обольщайся, — смеется Дейдара и, прикрыв лицо рукой, Итачи подхватывает за ним.

***

      Миссис Хозуки надела платье, расчесала волосы и сменила амплуа типичной представительницы «белого отребья» на благородную нищету, многократно воспетую классиками. Вот только отеки и красноту на лице не спрятать ни скромным платьем, ни платком. Глядя ей в глаза через порог, Кисаме презирает эту женщину.       Он старается занять как можно больше места в дверном проеме. То ли чтобы не дать стоящему позади Мангетсу наделать глупостей, то ли чтобы отгородить его от матери и неуместно улыбчивых патрульных.       — В общем, миссис Хозуки утверждает, что вы похитили ее сына, — заканчивает один из них, тот, что представился как «офицер Хагане».       Злая улыбка против всякого желания сводит лицо.       — Мы никого не похищали. Ребенок попросил забрать его и уехал с нами по собственному желанию.       — Ну, в любом случае, вы должны его вернуть, — замечает второй, офицер Камизуки, тот, которому Мангетсу вчера пожелал гореть в аду. — Миссис Хозуки готова не подавать заявление, если мы сейчас все уладим миром.       — А не курить шмаль и не избивать его она не готова случайно? — огрызается Мангетсу из-за спины.       Миссис Хозуки не меняется в лице.       — Послушайте, — офицер Хагане трет переносицу пальцами, — если вы считаете, что ребенок находится в ненадлежащих условиях или ему угрожает опасность, вы должны звонить нам или в CPS, а не вламываться в чужой дом.       Кисаме чувствует, как Мангетсу пытается протолкнуться вперед и, как может, мягко удерживает его.       — Звонить вам?! — почти рычит тот. — Да сколько раз вас туда вызывали соседи?! Даже тебя лично, Котецу! Не ссы мне в уши, что не в курсе, какая у нас семья.       Офицеры обреченно переглядываются. Вместо Хагане отвечает Камизуки.       — И все же есть закон. И, если вы не вернете ребенка, нам придется выдвинуть вам обвинения в похищении и насильном удержании.       Им придется, это не блеф — Кисаме не сомневается. И не остановит их ни понимание ситуации, ни собственное нежелание работать. Он кожей чувствует нарастающую ярость Мангетсу и раньше, чем та вырвется наружу, оборачивается, перехватывает за плечи, затаскивает на несколько шагов вглубь дома.       — В сложившихся обстоятельствах у нас нет других вариантов, — говорит Кисаме скороговоркой и чувствует, как окаменели плечи под пальцами.       — Да он ей даже не нужен!       — Я знаю. Знаю. Но если мы не отступим сейчас, то проиграем потом.       Мангетсу скалится, но ответить ничего не успевает. Его брат, весь в слезах, вылетает с кухни.       — А почему вы меня не спросили?! — орет он на срыв так, что в груди все перекручивается. — Я не хочу возвращаться, ясно! Не хочу!       Кисаме знает, что Мангетсу не сможет этого сделать. Он и в себе-то не уверен, но тело, будто отделившись от эмоций, твердое и послушное. Суйгецу пытается спрятаться на кухне, но Кисаме быстро ловит его.       — Не хочу! Не надо! Пожалуйста, Кисаме! — кричит тот, выворачивается, бьет кулаками по плечам. — Мангетсу, не отдавай меня!       Кисаме прижимает его к себе до той степени, чтобы не сделать больно. Проносит мимо застывшего Мангетсу на улицу под мелкий дождь. Патрульные больше не улыбаются. И только миссис Хозуки по-прежнему не меняется в лице.

***

      Какаши не выключает дворники, чтобы сохранить обзор на улицу и подъездную дорожку дома. Они приехали немного раньше, не запланировано, просто беспомощное просиживание штанов в участке стало невыносимым.       Считать, сколько было выпито кофе, давно не хочется. Но, делая глоток из купленного по дороге стаканчика, Какаши отчетливо чувствует тошноту.       Он надеется, что мерзкая погода будет им на руку, и Сасори пригласит для разговора в дом. Вряд ли их там ждет плакат с признательными показаниями во всю стену, но хотя бы формальный осмотр жилища никогда не бывает лишним.       Разговор не идет, потому они в полном молчании дожидаются момента, когда к дому подъезжает машина, как в наводке, темно-красная Хонда Цивик. Раньше, чем успеют подняться гаражные двери, Какаши с Тензо выходят под дождь, чтобы постучать в окно со стороны водительского сидения.       Сасори действительно почти не изменился со школы, как будто даже не повзрослел, стал разве что еще более мрачным. Опустив стекло, он смотрит на них вопросительно.       — Добрый вечер, мистер Акасуна, — улыбается Какаши. — Мы расследуем исчезновения Саске Учиха. Хотели бы задать вам пару вопросов.       Недовольство на лице сменяется растерянностью, еле заметной из-за бедной мимики.       — Ладно, — Сасори осматривается. — Мы можем поговорить у вас в машине или в участке? Не хочу, чтобы бабушка видела полицию у нас на пороге.       — Давайте в машине.       — Тогда я припаркуюсь и подойду.       Остается гадать, имеет ли эта деталь какой-то смысл. В машину Какаши возвращается с легким разочарованием. Ладонью пытается убрать влагу с волос, косится на Тензо и на всякий случай напоминает:       — Включи диктофон и записывай вообще все.       — Помню, не дурак, — беззлобно огрызается тот и, отыскав бессменный блокнот в кармане, напоминает. — У нас, кстати, регистратор салон тоже пишет.       Сасори ставит машину в гараж и добирается до них быстрым шагом. Оказавшись на заднем сидении, он скрещивает руки на груди, ни о чем не спрашивает, но внимательно смотрит.       — Вы приглашены как свидетель по делу о пропаже Саске Учиха. Вы имеете право не отвечать на вопросы, если считаете, что это может навредить вам. Если потребуется, вы можете воспользоваться помощью адвоката. Готовы ли вы дать показания?       — Допустим.       — Где вы были с четвертого на пятое ноября?       — Я уже говорил вашим коллегам: вечером и ночью я был дома, утром ездил в Отафуку покупать коллекционную фигурку с рук. В обед я был уже на работе.       — Кто может это подтвердить?       — Бабушка, — отвечает Сасори устало и, немного подумав, добавляет. — Могу найти адрес и номер продавца, к которому ездил.       — Это бы нам сильно помогло.       Часто уже в этот момент потенциальные подозреваемые начинают догадываться, что их пригласили не просто как свидетелей. Сасори если и подозревает, то ничем себя не выдает.       — Вы были знакомы с пропавшим?       — Нет.       — Может быть, с его братом или пастором Шимурой?       — С пастором поверхностно — у нас не христианская семья. Итачи учится в старшей школе, я преподаю ему, так что мы, очевидно, знакомы.       — Что можете сказать о нем?       — Замкнутый. Но старательный.       Сасори едва заметно поводит плечами, все же выдавая свою нервозность.       — Вы слышали о деле Козучи Ивасаки?       Вопрос оказывается правильным — даже скованная мимика не скрывает неожиданную болезненность на лице Сасори. Но он снова берет себя в руки или хотя бы делает вид, что взял.       — Да.       — Его старший брат ведь одноклассник Итачи?       — Да, — повторяет Сасори. — Они начали общаться в последнее время.       — Вы знакомы с кем-то еще из семьи Ивасаки?       Сасори отводит взгляд, смотрит в окно.       — Наши семьи были довольно близки.       — Были? — переспрашивает Какаши.       — Ооноки Ивасаки школьный друг моей бабушки. Так что она навещает их семью и общается с его дочерью.       — А вы?       — Сейчас — нет.       — Почему?       Сасори оборачивается неожиданно резко, даже не пытается скрыть раздражения:       — Я три года лечусь от депрессии. Вам справку от психиатра предоставить?       Его ответ смущает, вновь напомнив, что, возможно, они общаются не с подозреваемым, а с человеком, которому просто не повезло оказаться не в то время не в том месте. Вот только слишком много мелочей сходятся в одной точке, чтобы позволить себе не обращать на них внимание.       — Если вас не затруднит, — улыбается Какаши.       — Вы сделали смелый выбор в плане трудоустройства, — неожиданно перехватывает инициативу Тензо. — Я имею в виду… должно быть не просто работать в школе с вашей болезнью.       Сасори закатывает глаза, выдыхает.       — А вы знаете в Чидори Хиллс еще много вариантов работы для химика?       — Два с половиной года вы, насколько нам известно, вообще не работали.       — Мне подбирали препараты.       — Что конкретно вы сейчас принимаете? — уточняет Какаши.       Напускного спокойствия Сасори хватает ненадолго: он хмурится, скребет ногтем большого пальца кутикулу на указательном, заметно покачивает ногой.       — Прозак и сероквель.       Не делая паузы, Какаши спрашивает:       — Где вы были, когда пропал Козучи?       — Я не помню. Дома.       — Вы участвовали в поисках?       — Нет.       — Почему? Вы ведь были близки с семьей Ивасаки.       Нервозность нарастает с каждым вопросом. Возможно, скоро Сасори откажется продолжать разговор без официальных обвинений и адвоката, но до этого момента у них есть время, чтобы вытащить из него еще показаний.       — Меня попросили, — отвечает Сасори с чуть заметным усилием, замолкает и, тяжело выдохнув, начинает заново. — Меня попросили посидеть с Дейдарой, старшим братом Козучи.       — Почему именно вас? — уточняет Тензо, не переставая фиксировать ключевые моменты в блокнот.       — Меня часто оставляли с ним раньше.       — А с Козучи?       — Нет.       — Почему?       — Спросите об этом его мать. Почему у нее один ребенок был любимым, а второго можно было скинуть на старика и уехать в Иву устраивать свою личную жизнь, — Сасори с брезгливостью морщится.       Быстро переглянувшись с Тензо, Какаши уточняет:       — У вас был конфликт с миссис Ивасаки?       — Я бы не назвал это конфликтом. Мы просто никогда не ладили. Личная несовместимость, — Сасори ловит взгляд Какаши.       — А какие отношения у вас были с Козучи?       — Никаких.       — Вы уволились из Kaze Horizon через неделю после его исчезновения, — уточняет Тензо. — Это как-то связано?       — Не совсем. Я бы уволился рано или поздно. Получилось, рано. Тем более, последнюю неделю я был в отпуске за свой счет, чтобы следить за Дейдарой.       — Почему вы собирались увольняться?       Сасори отводит взгляд, беспокойно перебирает пальцами и тянет с ответом так, что это уже сложно списать на задумчивость или заторможенность из-за препаратов.       — Выгорел, — наконец говорит он сквозь зубы.       — Почему? — осторожно надавливает Какаши.       — Я не собираюсь с вами об этом разговаривать. И не понимаю, как это относится к исчезновению Саске или Козучи.       — Простите, — Какаши коротко улыбается и тут же меняет тему в надежде, что допрос еще не окончен. — Я правильно понимаю, что вы знакомы с Орочимару?       Сасори кривится, будто в машине резко испортился воздух. Ответ сам по себе красноречивый.       — Я проходил у него стажировку. Лет семь назад.       — Вы тогда замечали его специфические наклонности?       Какаши присматривается, ищет перемены. Может быть, загорятся глаза или где-то в складках мимики мелькнет тревога. На лице Сасори только отвращение.       — Он делал мне довольно однозначные намеки. Поэтому да, я был в курсе. Но я был совершеннолетним, так что не предполагал, что все зайдет так далеко.       — Почему вы никуда не пожаловались? — уточняет Тензо.       — Не хотел скандала.       — А сейчас вы контактируете? — Какаши нащупывает пачку в кармане, мнет ее край.       — Нет, — отзывается Сасори подчеркнуто резко, но после короткой паузы добавляет. — Только в рамках того, что живем в одном городе.       — Понятно, — Какаши переводит взгляд на Тензо. Тот пожимает едва заметно плечами, отражая его собственную растерянность. — Спасибо за содействие, мистер Акасуна. Когда вы сможете прислать контакты человека, у которого делали покупку, и справку от психиатра?       — Сегодня. Куда?       Позаимствовав у Тензо чистый лист из блокнота, Какаши пишет адрес рабочей почты, передает его Сасори. У того мелко дрожат руки. Скомкано попрощавшись, он вылезает из машины. На удивление, не идет в дом, вместо этого сворачивает за угол и прижимается спиной к стене, так что скос крыши защищает его от дождя. Это выглядит странным до тех пор, пока Сасори не закуривает.       Какаши ловит его взгляд и отворачивается, спрашивает и так очевидное:       — Поехали в участок?       — Ну да, — кивает Тензо, перелистывая страницы блокнота.       Они трогаются с места. Недолго молчат. Какаши и сам бы закурил, но сдерживается из уважения к служебной машине. Тензо уже не жалко — тот сам с завидной регулярностью таскается с ним на перекуры «подышать свежим воздухом».       — Мутный он какой-то.       — Мутный, — соглашается Какаши. — Надо будет проверить его алиби не только со слов свидетеля, но и попробовать проложить маршрут от дома до адреса и поискать камеры по пути.       — Мм… наши любимые камеры, — Тензо раздраженно улыбается.       — Нет, мы можем, конечно, посадить Изумо и Котецу, но после косяка с проверкой алиби я им что-то не очень доверяю.       — Скажешь Сарутоби?       — Да нет… лучше им напрямую. Толку больше будет.       Тензо вздыхает — недоверие, что Какаши выказывает шефу, ему явно не по душе. Но хотя бы без споров и обоюдных претензий.       Дождь незаметно притих, но так и не закончился. Вывески на центральной улице горят особенно ярко, искажаются в психоделические картины через покрытые каплями боковые стекла. Совсем скоро в Чидори Хиллс придет зима и, где бы Саске не держали, Какаши надеется, что там хотя бы тепло и сухо.       — Эй, — окликает Тензо, когда они тормозят на светофоре. — А это не Ивасаки ли это часом?       Какаши смотрит вперед и видит идущего вдоль улицы подростка с длинными светлыми волосами.       — Кажется…       — Может, зададим ему пару вопросов про этого Акасуну?       Какаши пытается вспомнить, известно ли ему о Дейдаре хоть что-нибудь. Но приходит к выводу, что даже не узнал бы его без подсказки Тензо.       — Вдвоем его допрашивать нельзя.       — Почему?       — Ну, начнем с того, что он несовершеннолетний, так что официально нас с таким допросом развернут, — Какаши задумчиво постукивает пальцами по рулю. — К тому же, если Акасуна что-то ему сделал, то он вряд ли легко признается в этом. Особенно в компании двух незнакомых взрослых.       — Ладно, — Тензо с готовностью хватается за ручку двери. — Я тебя подожду или попрошу ребят меня забрать.       Удивленный его рвению, Какаши не спорит.       — Удачи! — Тензо выскакивает под дождь за десяток секунд, прежде чем светофор переключается.       Преследуя подростка на машине и сбавляя скорость, поравнявшись с ним, Какаши чувствует себя замысловато. Надпись «Полиция Чидори Хиллс» на капоте и погашенная мигалка на крыше должны делать ситуацию менее пугающей, но, глядя, как Дейдара скашивает взгляд на ползущую с ним на одной скорости машину, Какаши не уверен в правильности своих выводов.       Опустив стекло, он улыбается:       — Привет.       — Здрасьте, — Дейдара не останавливается.       — Подвезти тебя до дома? Дождь все-таки.       Дейдара беспокойно осматривает его, морщится, прежде чем отскочить и прикрыться, будто щитом, рюкзаком, который до того нес на одном плече.       — Я ничего не делал!       — Все в порядке, — спешит убедить его Какаши, выжимая тормоз. — Я просто хотел задать тебе пару вопросов по поводу расследования.       — Мне? — переспрашивает Дейдара, опустив рюкзак, и приближается на пару шагов. Неуверенность, впрочем, на его лице сохраняется недолго. Уже через мгновение он скрещивает руки на груди и подозрительно щурится. — А покажите значок. Я вас что-то не припомню, ага.       — Конечно, — Какаши достает из кармана куртки удостоверение, показывает его на вытянутой руке. — Меня зовут детектив Хатаке. Я сейчас веду дело о пропаже Саске Учиха. Ты ведь дружишь с его старшим братом?       Услышанное кажется только больше сбивает Дейдару с толку.       — Мм… ну да, — бормочет он, прежде чем обойти машину и сесть на место, где несколько минут назад был Тензо.       Сейчас Какаши может разглядеть его получше — рваные джинсы на булавках, футболка Nirvana и черная толстовка, расписанная, возможно, даже вручную красными облаками на азиатский манер. В те годы, когда Какаши заканчивал школу, такой внешний вид говорил о многом, как сейчас — он уже не уверен. Дейдара, хоть и заметно напряжен, а разваливается на сиденье будто в попытке занять как можно больше места.       — Куда тебя отвезти? — спрашивает Какаши.       — Блюбелл корт, три.       Совсем рядом, а, значит, и времени на разговор у них немного. Какаши старается ехать с минимальной приемлемой скоростью.       — Если честно, я хотел поговорить с тобой не про Саске.       Дейдара смотрит внимательно, весьма успешно прячет, насколько сбит с толку.       — Я хотел спросить про вашего учителя химии.       — Сасори-то тут причем?..       — Ничего такого. Просто свожу некоторые детали. Не могу сказать. Тайна следствия, сам понимаешь.       — Хм, — Дейдара фыркает. — Ну и что?       — Вы ведь знакомы?       — Ну да, вроде того. Типа семьи дружили, все дела.       — Как давно ты знаешь Сасори?       — Это… ну, сколько себя помню, да.       — То есть, он тебе, считай, как старший брат? — Какаши простодушно улыбается.       — Сасори мой друг так-то, — поправляет Дейдара с раздражением.       — Хорошо, как скажешь. Вы общаетесь сейчас?       — Не… — Дейдара отвечает под нос.       — Расскажешь, что случилось?       — Да я сам не знаю… ну, он вроде как просто пропал…       — И ты не пытался выйти с ним на связь?       — Блин, ну, пытался, конечно. Но он телефон отключил, из соцсетей удалился, а бабушка его меня не пускала, говорила, что он болеет. Так что… ну, я его и не видел, пока он в школу не устроился… — Дейдара понемногу отогревается, оживает, шмыгает раскрасневшимся носом, пытается убрать мокрые волосы с лица.       — И как прошла эта встреча?       — Да как-то… такое себе. Он типа повел себя, как будто он просто мой учитель. Попросил держать дистанцию или типа того, ага.       — Тебя это расстроило?       — Блин, ну, конечно, меня это расстроило, — Дейдара сбрасывает остатки враждебности.       — Когда вы нормально общались последний раз?       — Когда Козучи пропал… я где-то неделю у них прожил, ага.       — Что происходило в эту неделю?       — Я… — Дейдара замолкает, морщится. — Я плохо помню. Мне вроде успокоительное какое-то давали, так что я много спал…       — Сасори давал тебе успокоительное?       — Ну да, кто ж еще…       Внутри неприятно стягивает, в памяти снова давно всеми забытый школьный скандал. Какаши не хочет сводить факты к первому очевидному выводу.       — Ты не замечал ничего странного в те дни? — уточняет он осторожно.       — В плане? — Дейдара склоняет голову на бок. — Мой брат, блин, пропал без вести. Конечно, все было странное, ну!       Какаши признает, что вопрос сформулировал абсолютно бездарно, и пытается снова.       — Я про поведение Сасори. Может быть, он делал что-то, от чего тебе было некомфортно? Или ты не уверен, что делал, но тебе так казалось?       Дейдара застывает. Некоторое время молчит, всматриваясь в лицо Какаши с тревогой.       — Это вы на что намекаете?       — Ни на что. Просто спрашиваю, — Какаши пытается звучать миролюбиво, но, кажется, уже поздно.       — Остановите машину.       — Дейдара, это просто вопрос, ты не обязан на него отвечать, если не хочешь.       — Оставите, блин, долбаную машину! — Дейдара резко повышает голос, хватается за ручку двери.       Он слишком похож на того, кто может ее открыть и попробовать сбежать, не дожидаясь остановки. Какаши послушно давит на тормоз.       Дейдара тут же выскакивает из машины.       — Вы бы лучше Саске искали, ага! — он захлопывает дверцу с такой яростью, что, по ощущениям, должны посыпаться стекла.       Какаши не пытается его остановить. Смотрит сквозь лобовое окно на удаляющуюся фигуру, прежде чем сложить руки на руле и уткнуться в них лбом.       В голове пусто и шумно. Те немногие силы, что остались к вечеру, уходят на то, чтобы избавить себя от размышлений, почему идиоту вроде него доверили значок и табельное.       Дав себе минуту на траур, Какаши откидывается на спинку сиденья и нащупывает телефон в кармане. Тензо отвечает почти сразу:       — Слушаю.       — Ты где?       — В пиццерии, зашел погреться.       — Отлично. Закажи большую Мясную с сырным бортиком.       — Оу.       — Сегодняшний день она лучше не сделает. Зато хоть пиццу поедим.       — Ладно… — тянет Тензо. — На месте расскажешь.

***

      Данзо дергает за шнурок, включая свет, и спускается первым. Внизу, в подвале, почти пусто: оборудование, в назначении которого Итачи не уверен, стиральная машина и несколько стеллажей с инструментами и запакованными коробками. За два года он был здесь всего пару раз: когда Данзо показывал им дом и когда искал Саске неделю назад.       Само знание, что это место называется подвал, веет чем-то небезопасным. Итачи невольно обхватывает себя руками, осматривается, вдыхает. Воздух здесь не пахнет сырой землей и гнилым картоном, но знакомые отголоски затхлости все же чувствуются. И от этого особенно не по себе.       На Данзо самые простые джинсы и футболка, что делает его удивительно обычным. И с ним, вот таким, Итачи неожиданно спокойнее.       — Ты когда-нибудь дрался? — спрашивает Данзо становясь на расстоянии шага.       Итачи качает головой.       — Встань так, как будто хочешь меня ударить.       Просьба вызывает растерянность. Что-то Итачи, разумеется, видел в кино, но образы слишком путаные для цельной картины. Единственное, что приходит в голову, это сжать кулак и занести руку.       — Нет, — Данзо неожиданно толкает его в плечо. Потеряв равновесие, Итачи отступает на пару шагов и рефлекторно прикрывает голову предплечьем. — Никуда не годится. Дай руку.       Пересилив некстати накативший испуг, Итачи подчиняется, протягивает до сих пор сжатый кулак. Данзо сам перекладывает его пальцы. Это все еще кулак, но уже совсем другой.       — Только так, Итачи, — говорит он, отпуская. — По-другому ты себе суставы выбьешь.       Итачи смотрит на руку, сжимает и разжимает. Пытается прочувствовать и запомнить, чтобы в случае драки не думать о том, как правильно это делать.       — Теперь твоя стойка. Как думаешь, почему ты так легко теряешь равновесие?       — Я не знаю.       Данзо хмурится, но выражение его лица быстро смягчается.       — Разумеется, откуда тебе знать. Попробуй поставить ноги на ширине плеч, левую немного вперед.       Итачи выполняет, хотя чувствует себя еще более неуклюжим.       — Не напрягай так ноги, колени должны быть мягкими, чтобы помочь тебе удержать равновесие. Смотри, — Данзо снова толкает в плечо.       Итачи начинает заваливаться, но в этот раз ему хватает всего одного шага, чтобы поймать баланс. Он честно хотел бы сосредоточиться на обучении, но каждое резкое движение выбивает из колеи. Заметно это не только ему — Данзо хмурится, говорит:       — Я не собираюсь тебя бить.       — Я знаю, — отвечает Итачи и смущается раздражению в собственном голосе.       Данзо вдруг улыбается самыми уголками рта.       — Еще раз, — он сам отступает на шаг и принимает стойку, о которой говорил. Его поза не выглядит неуклюжей, Данзо стоит твердо, локти прижаты к корпусу, кулаки подняты, левый впереди правого.       Итачи старается зафиксировать мысленно то, что видит, и повторить. Тело по-прежнему ощущается деревянным, но выходит как будто бы лучше.       — Покачайся с ноги на ногу, попробуй почувствовать равновесие, — Данзо распрямляется и медленно обходит Итачи по кругу. Тот качается, но больше механически, все внимание против воли сосредотачивается на том, что кто-то находится у него за спиной. — Соберись, — командует Данзо, возвращаясь в поле зрения.       Итачи пробует еще раз, прикидывая, в какую сторону упасть легче всего, пытается встать удобнее и распределить вес. Наверное, что-то подобное Данзо имел ввиду, говоря о поисках равновесия.       Тот снова протягивает руку, в этот раз не резко, потому получается избежать привычной реакции и не дернуться.       — Торс немного вперед, — Данзо надавливает ему на плечо. — Главное не перегибайся слишком сильно.       Итачи пытается расслабиться, следовать за чужими руками, прежде чем изучать новую позу.       — Не зажимайся так сильно, опусти плечи. Ты этим себе только мешаешь. И вот еще что, — рука перемещается Итачи на затылок, чтобы склонить голову. — Не задирай подбородок.       Данзо отходит, придирчиво осматривает его, прежде чем кивнуть.       — Уже на что-то похоже.       Взять тело до конца под контроль не выходит: стук сердца отдается в ребрах, дыхание неровное. Это раздражает и заставляет чувствовать себя досадно беспомощным.       Данзо толкает его в третий раз, снова не особо прикладывая силы. Плечо уходит назад, но ноги стоят на полу твердо.       — Для начала неплохо, — заключает он и командует. — Все, расслабься.       С мелкой дрожью в коленях Итачи распрямляется. И чувствует себя неожиданно уязвимым, так, будто провел в боевой стойке не пять минут, а всю жизнь.       Данзо хочет сказать что-то еще, но тишину подвала прорезает телефонный звонок, а по ноге от переднего кармана идет вибрация.       — Ответь, — кивает Данзо.       На несколько секунд растерявшись, Итачи достает телефон.       — Привет.       Данзо смотрит не на него. Задрав голову, он рассматривает потолочную балку.       — Итачи? — голос Дейдары звенит от переизбытка пока непонятных эмоций.       — Я не могу говорить, — перебивает тот предусмотрительно.       — Все в порядке, — Данзо уходит в сторону лестницы из подвала. — Продолжим позже.       Проводив его взглядом, Итачи выдыхает.       — Ладно. Могу.       — Короче, ты прикинь, что случилось!.. — Дейдара шумно вдыхает, позволяя догадаться, что следующий его монолог будет долгим.